Когда возвращается твой предатель...

      Штаб жил своей привычной суетой — ровный гул голосов, шелест бумаг, запах бумаги, кофе и металла. Кот открыл дверь, кивнул дежурному и поставил папку на край стола. День был как день — холодный, серый, выжатый из смысла. В кабинете Пригова шёл разговор. Он не подслушивал. Просто дверь была приоткрыта. А звук — слишком знаком. — …да, к “Смерчам” отправляем её, — говорил Пригов, чуть глуховато, с характерной усталой интонацией. — Опыт у неё приличный, сама просилась на поддержку. — Не перегорела ли? — спросил кто-то. — Мурашова не из тех, кто перегорает. У Кота будто выключили слух. Он застыл. Мурашова. Где-то в груди что-то рвануло. Имя отозвалось как выстрел в бетон — сухо, гулко, больно. Пару секунд он стоял, не двигаясь. Потом коротко хмыкнул, качнул головой — и выдохнул. — Ну конечно, — пробормотал. — Память шалит.       Подошёл к столу, сунул бумаги дежурному, расписался. Пальцы чуть дрожали. Не от страха, не от радости. Просто от непонимания. Он бы поклялся, что слышал её фамилию. И голос Пригова — не сон, не гул, не шум. Но разум тут же отбросил: не может быть. Сколько лет прошло? Да и зачем ей возвращаться сюда — после всего? Он попытался вернуться к рутине: подписать ведомость, уточнить график, сделать вид, что всё под контролем. Но каждая буква плясала перед глазами. Мурашова… Имя стучало в голове как метроном. Не громко, просто настойчиво.       Он вышел из штаба, чувствуя, как мир будто чуть съехал в сторону. Те же стены, те же лица, те же шаги вокруг — а внутри всё другое. Будто где-то между бетонными перекрытиями застряла эхо — старое, но живое. — Опять память, — выдохнул он, усмехаясь безрадостно. — Совсем крыша едет, Кот. Сигарета в зубах дрожала, когда он зажигал. Пламя вспыхнуло, отразилось в стекле двери, и на миг показалось — в отражении мелькнула фигура. Женщина в форме, светлая коса, уверенный шаг. Он моргнул — никого. Остался только он. И шорох ветра в коридоре. Иногда прошлое не возвращается. Оно просто ждёт, пока ты сам к нему придёшь. Он бросил окурок в урну, поднял воротник и пошёл дальше — не зная, что уже сделал первый шаг навстречу.       Вася прошёл по коридору до столовой. Шум, голоса, стук ложек, запах тушёнки с гречкой — всё как всегда. Багира спорила с Физиком, тот защищался, как мог: — Я не потерял гаечный ключ, я его временно переместил! — Временно — куда? — уточнила она с ледяным спокойствием. — Ну… — В задницу себе, что ли? Смех прокатился по залу, кто-то хлопнул в ладони. Кот уселся в углу, не вмешиваясь. Пластиковая миска, серый хлеб, чай в гранёном стакане — всё привычно, всё правильно. Он ел медленно, чувствуя, как внутри растёт глухая вибрация, как будто под грудью кто-то включил старую радиостанцию на помехи. “Мурашова не из тех, кто перегорает.” Фраза не уходила. В голове крутилась снова и снова, как треснувшая пластинка.       Батя подошёл, опустился рядом, поставил поднос. — Ты чего, будто похороны вспоминаешь? — Да нет. Просто усталость. — Ты, Кот, усталый с того дня, как тебя в КТЦ назначили. Ионов усмехнулся: — Стабильность — признак мастерства. Булатов хмыкнул и ткнул вилкой в миску: — Ешь. Завтра снова в поле. Потом, будто между делом, бросил: — Слышал, нам кого-то из соседней группы прикомандировали. — Да, мимо ушей проскочило. — Ага. Старлей вроде, опытный. Пригов говорил, сама попросилась. Кот кивнул, не поднимая взгляда. — Хорошо, если толковая. — Толковая, — сказал Батя, — и вроде не с нуля. Уже работала с нами когда-то. — Да? — неуверенно усмехнулся Вася. — Кто ж это? — Не знаю фамилию. Рита знает, спроси у неё. И снова — щёлк. Как будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Он чуть не выронил ложку, но взял себя в руки. — Да ладно, — сказал он быстро, — всё равно увижу на брифинге.       После обеда он вышел на воздух. Во дворе пахло гарью и соляркой. Небо было свинцовым, под ногами — лужи, в которых отражались антенны связи. Парни курили у стенки, кто-то стучал по кузову машины, проверяя сварку. Он зажёг сигарету, вдохнул глубоко. Вроде всё как обычно. А внутри — дрожь. Не паника, не ожидание, а то чувство, когда ты идёшь по минному полю, зная, что под землёй есть что-то, что ты сам закопал. “Старая рана чешется к дождю”, — вспомнил он чей-то голос, и усмехнулся. — “Да нет, Кот. Это не дождь. Это прошлое.”       На плацу Кошкина и Булатов стояли у машины, обсуждали предстоящую операцию. Он слышал их голоса, не приближаясь. — …старлей Мурашова, — сказала Рита, — ведь она уже работала у нас. — А, — Батя махнул рукой, — вот о ком Пригов говорил. Так это она? Мурашова. Опять. Он стоял в нескольких шагах, словно прирос к земле. Пальцы непроизвольно сжались. Ни ветер, ни холод — ничего не чувствовалось, только лёгкий звон в ушах. Не может быть. Просто совпадение. Таких фамилий — сотни. Он не двинулся. Просто стоял, слушал, как Багира спокойно обсуждает план, а в голове звучало только одно: “Старлей Мурашова… уже работала у нас.” В груди шевельнулась старая боль — тихая, как вздох. — Кот, ты чего застыл? — раздался за спиной голос Бизона. Он обернулся, моргнул, будто просыпаясь. — Да так. Просто показалось… — Что? — Что всё возвращается. Боря посмотрел внимательно, прищурился, но ничего не сказал. Просто хлопнул по плечу: — Если возвращается — значит, не отпустило. Кот не ответил. Просто повернулся к складам, будто занят делом. А в голове уже шёл совсем другой отсчёт. Не по часам — по шагам. Один, два, три… Скоро дверь откроется. И если это не галлюцинация — мир, к которому он привык, придётся собирать заново.       Вася вернулся в здание КТЦ, когда небо уже затянуло свинцом. Свет в коридорах стал жёлтым, вязким, воздух пропитался усталостью. После обеда всё в центре всегда замедлялось — будто и люди, и стены дышали в унисон. Каждый занимался своим: кто-то протирал оружие, кто-то писал отчёты, кто-то просто молчал у окна. Жизнь текла, как обычно, но у него внутри гул стоял, как от пустого патрона. Сигаретный дым ещё держался на пальцах. Он сунул руки в карманы и пошёл к штабу — нужно было забрать подписи у Пригова. Шёл медленно, не торопясь. В груди тихо колотилось, но без ритма, будто сердце не могло решить — ускориться или замереть. Вдоль стены стояли ящики, папки, кто-то из молодых бойцов тянул провод к рации, ругался шёпотом. Обычный день. Только внутри всё не совпадало: каждый звук казался громче, каждый шаг — тяжелее.       У поворота дверь кабинета Пригова снова была приоткрыта. Он собирался постучать — и не успел. Дверь распахнулась. В коридор вылетел поток света, а вместе с ним — голос: — Разрешите доложить... Голос. Такой знакомый, до дрожи. Он поднял голову. И увидел. Женщина в форме. Тот же рост, та же осанка. Папка подмышкой, лицо усталое, но спокойное. Только волосы теперь собраны короче, и вместо косы — аккуратный хвост. На секунду у него всё в теле оборвалось. Воздух стал густым, как сироп. Он не слышал больше ни шагов, ни гул соседнего офиса. Только сердце, которое билось где-то не в груди, а в висках. Она прошла мимо. Быстро, по делу. Не глядя по сторонам. Даже не заметила его — или сделала вид, что не заметила.       Он стоял, будто приклеенный к полу. Смотрел ей вслед, как смотрят на мираж в пустыне: глаза видят, разум не верит. Обознался. Точно обознался. Он даже усмехнулся — криво, с какой-то жалкой попыткой вернуть реальность. Вдохнул, выдохнул, провёл ладонью по лицу. Показалось. Наверное. Но где-то внутри — тёплая дрожь, та самая, что бывает перед выстрелом, или перед падением.       Он дошёл до конца коридора, остановился у окна. Снаружи моросил дождь, тонкий, осенний. По стеклу бежали капли, отражая тусклое небо. Он смотрел и не видел. В голове вертелось одно: если это и была она — значит, всё начинается заново. Он не знал, рад он этому или напуган. Только одно понял точно: спокойных дней больше не будет. Когда возвращается твой предатель — всё вокруг будто меняет дыхание. Не громко, не резко. Просто — где-то глубже. Воздух становится плотнее, время вязнет, шаги глохнут.       Кот сидел в комнате отдыха. За окном тянуло дождём, стекло мутнело от пара. Бизон с кем-то спорил о маршрутах, Багира листала отчёт, Физик что-то паял — обычный вечер. А он смотрел в одну точку, на кофейное пятно на столе, и слышал, как в висках всё ещё стучит: Мурашова. Мурашова. Мурашова. О которой обычно — ни сном, ни духом. Он действительно не вспоминал. Не позволял. Память о ней всегда жила где-то за стеной — там, где не шумит, не болит, не мешает жить. И вот теперь кто-то распахнул дверь, и вся эта тишина рухнула. Ты ведь сам хотел забыть. Сам закрыл. Сам вычеркнул.       Он поднялся, прошёлся по комнате, достал сигарету, щёлкнул зажигалкой — огонь дрожал, как и пальцы. — Ты чего, Кот, опять завис? — спросил Бизон, не поднимая глаз от карты. — Думаю. — Это мы уже поняли. О чём? — Да ни о чём. Он сделал затяжку, но дым обжёг горло — слишком остро. Он кашлянул, отмахнулся, сел обратно, глядя на мокрое окно. Отражение возвращало его взгляд, но где-то на фоне отражалась и та тень, что прошла мимо час назад. Он вспомнил, как раньше она тоже сидела здесь — в углу, у радиоприёмника, сжимая ту самую кружку обеими руками. Тогда он однажды сказал ей: — Ты пьёшь кофе, как молитву читаешь. Она ответила не глядя: — Просто пытаюсь проснуться. Теперь он чувствовал себя наоборот — словно проснулся после долгого сна, и не знал, рад ли этому.       Время ползло медленно. Он слышал каждый звук — капли дождя по подоконнику, скрип ручки двери, дыхание рядом. И где-то в этой вязкой тишине всё внутри шептало: Если это действительно она — ты не готов. Если нет — ты всё равно не готов. Он посмотрел на часы. До вечернего построения оставалось меньше получаса. Значит, если Пригов действительно говорил о ней, вот-вот её представят группе. От этой мысли в животе стало холодно, как будто туда упала капля дождя. Он вздохнул, допил остывший чай, и тихо сказал сам себе, не замечая, что сказал вслух: — Ну что, Му́ра… снова ты. Бизон поднял глаза: — Что? — Ничего. Просто говорю с привидениями. Боря кивнул: — У тебя от них новостей больше, чем от живых. Кот усмехнулся, но взгляд не отвёл от окна. Там, за стеклом, дождь уже перешёл в снег. Первый за сезон. Как будто и погода решила напомнить: всё возвращается.       Построение назначили на семнадцать ноль-ноль. К этому часу весь КТЦ будто оживает: хлопают двери, гремят замки, звенят берцы по плитке. Воздух пахнет влагой, оружейным маслом и чем-то острым, металлическим. Каждый спешит, будто знает — сейчас будет что-то важное, только никто не понимает что. Кот стоял в строю между Бизоном и Физиком, руки за спиной, взгляд вперёд. Лицо спокойное, привычное, только мышцы под воротником дрожали едва заметно. Он не ждал ничего. Не хотел ждать. Но сердце, предательское, билось чаще, чем должно. Пригов вышел, как всегда — с папкой, коротко, без вступлений: — Так, бойцы. Перед выездом — новое распоряжение. У нас временное усиление по линии взаимодействия с соседней группой. На операцию выходит дополнительный офицер.       Пауза. Шум шагов за спиной. Кот не обернулся. Просто услышал, как кто-то остановился рядом, как хрустнул пол под тяжестью берцев. Голос Пригова — тот же, сухой, будничный: — Старший лейтенант Мурашова, к исполнению обязанностей приступила. Имя прозвучало тихо. Но для Васи — будто кто-то снял предохранитель. Он не повернулся сразу. Боялся. Знал, что стоит только увидеть — и всё. Назад пути не будет. Обознался, обознался, просто совпадение... Но тело не слушалось.       Он поднял взгляд. Она стояла напротив, ровная, собранная, всё та же осанка — спокойная, упрямая. На лице ни тени растерянности, только усталость и лёгкая тень под глазами. Как будто годы прошли не зря. Мура кивнула — коротко, по уставу. — Здравствуйте. Голос ровный. Без дрожи. Без тепла. И этого оказалось достаточно, чтобы у него внутри всё пошло трещинами. Он смотрел на неё — не моргая, словно хотел убедиться, что это не сон, не иллюзия, не игра света. Но она —настоящая. Живая. Здесь. Вот она. Та, о которой обычно — ни сном, ни духом. Та, чьё имя я не произносил вслух уже годами.       Мура не искала его взгляд. Только раз — на секунду — глаза скользнули по ряду, и задержались. На миг. Может, случайно. А может — нет. Угол её губ чуть дрогнул, и тут же вернулся в прежнюю линию спокойствия. Пригов продолжал говорить — что-то о задачах, маршрутах, сроках, но Кот не слышал. Слова шли мимо, будто гул через стену. Он стоял, глядя на неё, и впервые за долгое время не знал, что делать с руками.       Когда построение закончилось, все начали расходиться — кто в штаб, кто в оружейку. Она осталась говорить с Приговым. Он прошёл мимо, почти не дыша, словно боялся, что любое движение разрушит реальность. Сердце билось неровно, дыхание короткое. Он даже не понимал — то ли злость, то ли страх, то ли… надежда. За спиной — знакомый голос, спокойный, тихий: — Кот. Он замер. Не оборачиваясь. Пауза тянулась долго, почти невыносимо. — Давно не виделись, — сказала она. Он медленно повернулся. И всё, что смог — выдохнуть: — Да уж… не вчера. Она улыбнулась — устало, почти безжизненно. — Работы много. И пошла прочь. Так же спокойно, как вошла. Будто ничего не было.А он стоял и смотрел ей вслед. И впервые за долгое время хотел закурить — не чтобы успокоиться, а чтобы не заорать. Ты даже не дрогнула. Как будто всё то — не с нами. Как будто я тебе снился. Он сжал кулаки, почувствовал, как ногти впиваются в ладонь. И понял: всё вернулось. И вместе с ней — боль, о которой он так долго молчал.       Он вышел на улицу, не разбирая дороги. Воздух был мокрый, пропитан запахом солярки и снега. Курилка стояла под навесом у старого ангара, там всегда было пусто — только банка с окурками да несколько поломанных стульев. Он зажёг сигарету. Пламя дрогнуло на ветру, затрещало. Первый вдох — резкий, как удар. Дым в лёгких щипал, но легче не становилось. Он стоял, опершись о стену, и чувствовал, как внутри всё медленно рассыпается. Вот и вернулась. Просто — вошла, сказала "здравствуйте" и ушла. Как будто между нами не было ни одной ночи, ни одного утра, ни крови, ни слов, ни тишины после них.       Он выдохнул дым, смотрел, как он растворяется в воздухе, и думал: смешно, что одна минута может расковырять то, что годами зарубцовывалось. Он почти не почувствовал, когда картинка соскользнула. Курилка сменилась комнатой отдыха. Женя сидела на подоконнике, в форме, босиком, ноги подтянуты к груди, кружка в руках. За окном — тот же снег, только моложе они оба. — Знаешь, — сказала она тогда, — все думают, что я сюда пришла из-за романтики. Мол, девчонка в погонах — интересно, необычно. А я просто не умею жить спокойно. — А надо? — спросил он. — Иногда думаю — да. Но не получается. Она тогда улыбнулась — не по-женски, а по-человечески, честно, с усталостью. Он не ответил, просто взял у неё кружку, сделал глоток. Горячий кофе пах табаком и металлом. С тех пор этот вкус у него остался где-то под языком.       Воздух снова стал холодным. Он стоял в курилке, чувствуя, как пальцы немеют. Сигарета почти догорела. Он бросил её в банку, посмотрел, как красная точка тлеет, и сказал сам себе вполголоса: — Ничего. Переживу. Не впервой. Но сердце не соглашалось. Оно билось неровно — как в тот день, когда она уходила.       Тот день помнился как кино без звука. Они стояли у КПП. Сумка у неё через плечо, паспорт в кармане, взгляд — прямо, ровно. — Тебе там лучше будет? — спросил он. — Не в “лучше” дело, Вася. Просто надо. — Надо? — Да. Иногда уход — это тоже работа. Он тогда не сказал ничего. Просто смотрел, как она уходит — ровным шагом, не оборачиваясь. И ненавидел себя за то, что не побежал. Что не позвал. Что позволил.       Снег падал редкими хлопьями. На бетон ложился тонкий белый налёт, и всё вокруг становилось чуть тише. Он поднял голову, глотнул холодного воздуха. На секунду показалось —снова всё можно начать сначала. Пока не вспомнил, что “сначала” уже было, и кончилось плохо. Она вернулась не ко мне. Она вернулась на работу. И если я снова начну верить — сам себе яму вырою. Он вытащил новую сигарету, но не зажёг. Долго вертел в пальцах, потом сунул обратно в пачку.       Ветер под навесом усилился, затягивал дым в сторону ангара. Кот стоял, глядя на серое небо, и пытался не думать. Бесполезно. Мозг, как назло, снова и снова подбрасывал образ: она — на построении, спокойная, чужая. Шаги за спиной он услышал сразу. Тяжёлые, размеренные. Узнаваемые. — Далеко ушёл, — сказал Боря спокойно. — Смотрю, даже дым за тобой не успевает. Кот не обернулся. — Тут тише. — Да уж, — Бизон кивнул, доставая сигарету. — Тишина — редкий зверь. Пару секунд они стояли молча. Только ветер шевелил пепел. — Видел, кто вернулся? — спросил Боря, будто между делом. Голос — ровный, без нажима. Кот выдохнул дым, не сразу ответил. — Не уверен, что видел. — Ну, бывает. Глаза играют, — Боря усмехнулся, затянулся, выдохнул. —Только сердце-то не играет. Оно либо узнаёт, либо нет. Молчание. Снег падал медленно, редкими хлопьями. — И что? — тихо сказал Вася. — Теперь делать вид, что ничего не было? Боря пожал плечами. — А что ты хочешь делать? Кричать? — Нет. — Вот и я думаю. Мы же не те люди, кто орёт. Мы — те, кто курит. Кот невольно усмехнулся, коротко, безрадостно. — Знал бы ты, как хочется закурить впервые за все эти годы. — Знаю, — ответил Боря просто. — Я через это проходил. Только у меня не Мура была. — У всех своя. — Ага. У всех своя.       Они снова замолчали. Дым смешивался с паром дыхания, снег таял на рукавах. Бизон покосился на него, прищурился. — Слушай, а ты вообще живой? — В каком смысле? — Ну, пульс есть, сигарета горит, а лица нет. — Есть. Просто устал. — От чего? — От того, что не успел. — Никто не успевает, — сказал Боря, —ни к ней, ни от неё. Он затушил сигарету о стену, кинул окурок в банку. — Знаешь, Кот, я вот что думаю: иногда жизнь возвращает не людей, а долги. — А я ей ничего не должен. — Это ты ей не должен, — усмехнулся Бизон. — А себе, может, должен. Он развернулся, сделал пару шагов и уже уходя бросил: — И если решил не открывать дверь — не стой возле неё.       Кот остался один. Снег падал гуще. Он стоял и смотрел, как белые хлопья ложатся на землю, и шептал сам себе: — Поздно. Но где-то глубже, в том месте, где он давно перестал слушать сердце, тихо шевельнулось: “А вдруг не поздно?” Он выдохнул. Дым смешался с паром. Мир стал тише. Только внутри звенело имя. Мура.       Тишина снова легла на курилку. Снег шёл медленно, как будто ленился ложиться. Кот ещё какое-то время стоял, глядя в темноту, а потом потянулся, затушил окурок и пошёл обратно. В штабе уже гасили свет. Кто-то зевал, кто-то перекидывался короткими фразами — вечер в КТЦ всегда был похож на выдох. После дня, насыщенного приказами, наступала эта странная полутьма, где даже стены будто уставали быть стенами. Он прошёл в дежурную, кивнул ночному связисту. Тот протянул журнал: — Смена твоя, товарищ капитан. Всё спокойно. — Спокойствие — временное явление, — буркнул Вася, подписываясь.       Ровно в 22:00 он остался один. Шум шагов стих, из глубины коридора слышался только гул обогревателя да треск рации на подзарядке. В воздухе стоял запах бумаги, кофе и масла. Обычный запах службы, только сегодня он почему-то отдавал прошлым. Вася включил настольную лампу — мягкий круг света выхватил стол, документы, кружку с облупленным гербом КТЦ. Ту самую, в которой она когда-то пила кофе. Кто-то, видимо, вернул её из комнаты отдыха. Смешно. Мир, похоже, решил добить его символами.       Он не притронулся к ней, просто смотрел. Краешек треснул, внутри засохшее пятно от кофе. Он помнил, как она возмущалась, когда кто-то случайно налил туда чай. — Кот, я тебя убью. — Чего сразу убью? — Это мой талисман. — Это кружка из казармы, а не святыня. — Для меня — святыня. — Тогда прячь. — От кого? От тебя? — От всех. — Поздно. Он улыбнулся, вспоминая тот разговор. А потом резко втянул воздух. Слишком больно. Слишком живо.       Ночь текла медленно. Часы на стене тикали так громко, будто издевались. Он листал журнал выездов, ставил подписи, смотрел в экран монитора. Всё делал правильно. Руки работали сами, голова — отдельно. Как будто два разных человека: один дежурит, другой живёт в воспоминаниях. Иногда в коридоре мелькали силуэты — кто-то шёл в туалет, кто-то на связь. Но центр в целом спал. Только где-то на крыше ветер гремел флагштоком.       Он подошёл к окну. Снаружи — тьма, фонари, редкие хлопья снега. На парковке стояли машины. Он машинально нашёл взглядом ту самую, что сегодня привезла её. Служебный “уазик”, облитый дождём. Пустой. Уехала. Конечно уехала. Он даже не знал, куда. Домой, на квартиру, в гостиницу. Неважно. Главное — не здесь. Не рядом. Он ещё постоял, глядя на темноту, потом вернулся к столу, опустился на стул, устал, выдохнул. Всё внутри гудело, как бывает после слишком долгого боя, когда внешне — ни царапины, а внутри будто прошёл снаряд.       Ближе к полуночи он достал из внутреннего кармана старую флешку. Ту самую, которую уже десять раз обещал себе выбросить. Пальцы помнили на ощупь каждую царапину. Флешка нагрелась в ладони. Он вставил её в ноутбук. На экране загорелось несколько папок. Фото. Видео. Отчёты. Он открыл первую. Её лицо. Улыбка, на солнце, с пылинками в волосах. Тот день, когда они вернулись с задания, грязные, злые, но живые. Она тогда сказала: — Всё. Теперь я официально неубиваемая. Он закрыл фото. Не выдержал. Слишком живое, слишком настоящее. Как будто не время прошло, а всего минута.       Он выключил ноутбук, откинулся в кресле, смотрел на потолок, слушал, как за окном гремит ветер. И вдруг поймал себя на мысли, что боится утра. Потому что утро снова принесёт её. Вот что страшнее войны, когда человек, которого ты любил, становится частью твоей службы. Он провёл рукой по лицу, закрыл глаза. Тишина в штабе казалась густой, почти вязкой. Он хотел бы уснуть, но знал — не получится. И где-то внутри звучало всё то же: "Мурашова не из тех, кто перегорает…” и тихое, предательское: “А я, видимо, да.”       За спиной тихо скрипнула дверь — дежурный сменщик принес кофе. — Товарищ капитан, всё нормально? — Нормально, — коротко ответил он. — Понял. Дверь закрылась. Снова тишина. Сигарета, холодный кофе, тик часов. Всё, как всегда. Кроме того, что впервые за долгое время ему не хватало воздуха.       К утру КТЦ ожил. Где-то грохнула дверь склада, в столовой зашипел чайник, в коридорах зазвучали первые шаги и короткие команды. Небо за окнами было тусклым, низким, как будто само ещё не проснулось. Кот сидел за тем же столом, где провёл всю ночь. Перед ним — стопка бумаг, кружка с остывшим кофе и сигарета, погасшая в пепельнице. Глаза резало от света лампы, плечи ныло от неподвижности. Он даже не заметил, как пролетело время. Дверь тихо скрипнула. Вошла Багира. Без громких шагов, без “здрасьте” — она никогда не нуждалась в театре. На ней — тёмная куртка, волосы собраны, лицо спокойное, но в глазах —внимательность, которую он всегда побаивался. — А я думала, ты домой поехал, — сказала она, ставя термос на стол. — Не, — хрипло ответил он. — Дежурство. — Уже закончилось. — Формально — да.       Она присела на край стола, налила кофе в крышку-кружку, вдохнула аромат и посмотрела на него поверх пара: — Снова не спал? — Было чем заняться. — Угу. Она сделала глоток, оценила его взглядом — усталые глаза, синяки, сутулая спина. — Знаешь, ты выглядишь так, будто вчера тебя переехал “Урал”. Он усмехнулся. — Значит, жив. — Это спорный признак жизни, Вася. — У меня всё под контролем. — Да? — Она приподняла бровь. — Даже то, что у тебя под рёбрами?       Он замолчал. Пальцы машинально потянулись к сигаретам, но он передумал и отодвинул пачку. — Что, и ты туда же? — тихо сказал он. — Я — туда, где мои люди. — Я не твой человек. — Ага. А кто тогда ночами по базе бродит, как привидение? Он вздохнул, потёр виски. — Просто не спится. Багира усмехнулась, налила ему кофе. — Вот, держи. — Не хочу. — Пей. Не из-за кофеина — просто чтоб руки чем-то занять. Он взял кружку, глотнул. Горячее обожгло язык, но стало чуть легче. — Она уехала, — сказала Рита после паузы. — Кто? — Не прикидывайся. Мурашова. Ночью домой поехала. — Ну и правильно. — Правильно. — Она посмотрела на него в упор. — Только ты не в курсе, что для этого нужно было получить разрешение у Пригова. — Серьёзно? — Ага. Значит, не случайно.       Он молчал. Рита поставила термос обратно, прошла к окну, глянула наружу. Снег ещё не растаял, но небо уже светлело. — Хочешь совет? — спросила она, не оборачиваясь. — Нет. — Всё равно скажу. Он усмехнулся — и это уже было привычно. — Не пытайся жить так, будто её нет. Она есть. И теперь — здесь. Ты можешь делать вид, что это тебе безразлично, но мы оба знаем, что это враньё.        Он ничего не ответил. Рита обернулась, посмотрела на него и мягко добавила: — Просто не ломай себя раньше времени. Потом взяла папку со стола, коротко кивнула: — Иди домой, Вася. Отоспись. — Не могу. — Почему? — Если засну, приснится она. Кошкина посмотрела на него пару секунд, будто хотела что-то сказать — и не стала. Просто подошла, положила руку ему на плечо. — Тогда не спи. Только не сдохни от кофеина. Он кивнул, и когда дверь за ней закрылась, долго сидел неподвижно, чувствуя тепло её ладони на плече и холод от окна по спине. Он знал, что Рита права. Мура теперь здесь. И от этого факта уже никуда не деться. Но пока центр просыпался, он всё ещё пытался убедить себя, что сможет прожить день, не думая о том, кого больше года старался забыть.