Искусство причинять боль

***

      Матч подходил к концу. Поражение «Барселоны» витало в воздухе — густое, липкое, неизбежное. На поле ощущался почти осязаемый запах накопившейся ненависти. Эль-Класико. Вечный бой без правил. Конфликт, длящийся десятилетиями.       Ламин выдохся. Он ощущал только тяжесть в ногах и пустоту внутри. Это была абсолютно не его игра. Не его день. Совсем.       А вот Орельен Тчуамени, чертов француз, явно наслаждался моментом, мысленно злорадствуя. Победа, долгожданная и сладкая после прошлого провального сезона, была уже у него в кармане, и он это знал. Он нарочно подошёл к испанцу быстрыми, уверенными шагами. Наклонился к уху, приобняв одной рукой за талию. Другая рука у рта. Несколько тихих фраз.       Ламин лишь вежливо и немного отрешенно кивнул, что-то быстро ответив, не улавливая подвоха. Ему было абсолютно не до него, мысли о проваленном матче съедали его. Но для Орельена это и не было важно. Важно было то, что за его представлением наблюдал один единственно важный ему зритель. Фермин Лопес. И этот спектакль был поставлен именно для него.       Француз знал, что тот все видит. Он поймал его разъяренный взгляд и легонько, со свойственной ему гаденькой ухмылочкой, подмигнул. Что может быть веселее, чем выводить и без того бешеного испанца из себя? Разве что...

***

      Он нагнал его на парковке. Фермин знал, что это уловка, и в очередной раз на нее повелся. Кто бы сомневался. Сука. Конечно же, он ждал его с нахальным выражением лица победителя, во всех смыслах, хотя разве у него бывает другое?..       — Что ты, блять, устроил там, обмудок? Совсем мозги высохли, что теперь и к Ламину в штаны залезть собрался, чтобы обратить на себя мое внимание? — сходу разогнался испанец. — Молодец, фантазия охуенная, уже жду, что ты придумаешь в следующий раз, — гневный монолог Лопеса прервал громкий шум, раздавшийся неподалеку. Они здесь были не одни, совсем не одни, и лишние свидетели этой хуйни им не были нужны ни в каком виде.       — Садись в машину. Быстро. — Не приглашение, приказ. — Или мне применить силу? Раз уж пришел, будь смелым и доделывай дело до конца.       Недолго подумав (думать, блять, в принципе в его планы не входило почти никогда), Фермин открыл дверь и сел в машину.       — Куда мы едем?       — Увидишь.       Огни ночного Мадрида проносились за окном сплошным смазанным потоком. Тчуамени изредка поглядывал на подозрительно притихшего Фермина, что, блять, явно было не к добру. Он почти что слышал, как в голове у того рождается очередная невъебически хуевая, причем для них обоих, идея.       Воздух рядом с ним колыхнулся, и он ощутил руку младшего в непозволительной близости от своего паха. Бинго, его мальчик придумал, как поразвлечься в дороге. Осталось теперь только вдвоем в аварию не загреметь. Веселые же были бы тогда заголовки в СМИ: например, "Звезды Реала и Барселоны найдены вместе в машине в бессознательном виде, состояние критическое". Он бы даже поржал с этой абсурдной херни потом, как пришел бы в себя. Если бы пришел.       — Лопес, твою мать, прекрати, — Тчуамени резко вдохнул, почувствовав легкое, но настойчивое прикосновение к внутренней стороне бедра, и попытка оттолкнуть испанца не увенчалась успехом, — или ты решил нас угробить? — попытка воззвать к совести (к чему-чему? смешная шутка, блять) тоже провалилась.       Испанец натянул свою самую невинную улыбочку, поигрывая бровями.       — Угробить? Обижаешь. Вообще-то… порадовать. — Поддев пальцами стальную пряжку ремня, он приподнял плотную ткань боксеров, поглаживая напрягшийся член. Француз ожидаемо дернулся, чуть не сбившись с дороги.       Свернув, от греха подальше (и одновременно поближе…), Орельен затормозил на какой-то пустынной улице, почти истерически крепко сжимая несчастный руль. В салоне на секунду воцарилась тишина, тут же нарушенная его хриплым шёпотом:       — Ну, добился своего, уебок?       Он рывком разворачивает и притягивает младшего к себе, не то целуя, не то кусая. Это больше похоже на борьбу, чем на нормальное проявление чувств. Слово "нормально" в принципе не имело к ним никакого отношения.       Ответом ему стал новый поцелуй — или скорее укус, в который Фермин вложил всю накопившуюся за вечер злость и горечь от поражения. Их руки работали быстро и грубо, не стремясь раздевать, а пытаясь сорвать ставшую ненужной сейчас одежду. В тесноте салона ремни впивались в бока, молнии заедали, но это только сильнее заводило их.       — Заткнись... — Фермин вцепился ему в волосы, оттягивая голову назад, оставляя следы на его шее. — Ты... ты ведь этого и добивался...       Орельен коротко, беззвучно рассмеялся, его пальцы грубо впились в затылок испанца, прижимая его ниже, к паху. Надо бы напомнить нахалу, кто здесь хозяин положения.       — Докажи, что умеешь делать что-то лучше, чем нести хуйню.       Пространство внезапно сжалось до размеров чертовой коробки. Лопес, захлебываясь яростью и чем-то ещё, низменным и гадким, что он отказывался признавать желанием, подчинился. Воздух стал густым и тяжёлым, пахнущим кожей сидений, дорогим одеколоном и солёным вкусом пота. Единственным звуком, кроме прерывистого дыхания Орельена, был приглушённый, влажный стон, вырывавшийся из его собственного горла против воли. Ему было душно, унизительно, отвратительно. И чертовски возбуждающе.       Орельен не издавал ни звука, лишь пальцы, вцепившиеся в подлокотник, побелели. Его взгляд был остекленевшим, устремлённым в потолок, но он чувствовал всё, как оголенный нерв: каждое неискусное движение его рта, каждый подавленный им рвотный позыв, каждый предательский вздрагивающий мускул на своём теле. Это была пытка. Самая сладкая. Наилучшая из возможных.       Чувствуя, как напряжение в животе француза сжимается в тугой ком, Фермин попытался отстраниться, а его рука потянулась к члену, чтобы ускорить разрядку.       — Нет. Не смей. Ты сделаешь это. — голос Орельена прозвучал хрипло, но неумолимо. Он вернул его на уровень своего паха, вплетая пальцы в манящие светлые кудри (боги, как же он дурел с его новой прически), прижимая обратно к сочащемуся смазкой и поблескивающему от слюны члену, все еще требующему внимания.       Испанец, принимая правила игры, лишь хрипло рассмеялся, бросая вызов, но подчинился. Через несколько сокрушительных толчков он почувствовал, как его рот заполняет вязкая, солоноватая теплота. Черт, как же много. Глотка сжалась против воли, но он сделал последнее усилие над собой, сглотнул, вытирая тыльной стороной ладони запачканный подбородок.       — Тебе понравилось? Я старался, — по-блядски похотливо облизнув свои длинные пальцы, Фермин пристально смотрел на оглушенного и дезориентированного оргазмом Тчуа, а в его глазах плясали торжествующие чертята.       — Ты такая шлюха, Фер... И самое ужасное, что я об этом знал с первой секунды. Орельен, всё ещё тяжело дыша, одной рукой потянулся к нему. Но не для того, чтобы приласкать. Его пальцы вцепились в затылок Фермина с новой силой, притягивая его обратно — уже для грубого, захлёстывающего поцелуя, в котором смешалась горечь и влага.       Не находя места в тесноте, Фермин оказался сверху, их бёдра были прижаты вплотную, а холодок от кондиционера смешивался с жаром обнажённой кожи. Это был не поцелуй, а клеймо. Последняя метка, которую он оставлял на нём в этот вечер.       Разрывая бесконечный поцелуй, француз, не сводя с него тёмного, почти черного диковатого взгляда, рывком сдернул с него штаны. Его движения были резкими, привычными, как обычно — без намека на нежность, в какой-то степени механическими, но четко знающими, как доставить ему удовольствие.       И через пару мгновений Фермин с той самой ухмылкой, в которой яд смешался с вожделением, с громким стоном содрогнулся в его руке, впиваясь ногтями ему в плечо и оставляя красные полосы. Это была не капитуляция. Это была ничья. Очередная громкая, грязная ничья в их вечной войне.       Они рухнули на сиденья, полностью обессиленные — со вздымающейся грудью, в поту, в пустоте, что наступает после взрыва. Гробовую тишину в салоне первым нарушил Орельен, его голос был плоским и пустым, как выстрел:       — Я вез тебя домой, придурок, а не в публичный дом на колёсах. Если бы вел себя по-человечески, ночевал бы сегодня в теплой постели. А теперь давай. Проваливай. Куда хочешь. Мне плевать.       Не став спорить, схватив вещи и наспех одевшись, Фермин безмолвно вывалился из машины. Но прежде чем захлопнуть дверь, он обернулся. Его лицо озарила та самая наглая, от чего-то победная ухмылка, делающая его самим собой, тем, с которого ехала с невъебической скоростью крыша у одного французского полузащитника мадридской команды. Он поднес пальцы к губам и, злорадствуя, с напускным изяществом послал вслед уже отъезжающему от их места преступления Орельену воздушный поцелуй.       Слова были лишними. Не имевшими никакого смысла. Это был их удел. Их единственный способ быть вместе — бесконечный цикл взаимных разрушений, чтобы завтра начать снова.       И это обязательно повторится. Они оба знали это.