The Sins of the Dreamer

«Ничто не делает человека таким несчастным, как постоянное

ожидание беды.»

@Франсуа де Ларошфуко.

***

      В машине пахло маслом, влажной тканью и чем-то затхлым, будто этот воздух стоял здесь месяцами. Каждый скрип, каждое дребезжание на кочке резало слух, пробирая до зубов. Машина — старая, уставшая — жалобно вздыхала при каждом повороте колёс, и у Уилла от этого звука начинало ныть в висках.       Он отворачивается к окну. Там слякоть, мокрое стекло, смазанные пятна серого мира. Он ненавидит слякоть — она напоминает ему изнанку, липкую, вязкую, такую же, как мысли, что цепляются друг за друга и не дают дышать. Деревья за окном — почти голые, чёрные, как вытянувшиеся пальцы. Они раскачиваются под порывами ветра, будто пытаясь дотянуться до проезжающей машины.       Уилл тоже покачивается. В животе холодная тошнота поднимается волнами.       — Как я раньше этого не замечала? — он слышит голос. Мягкий, но в нём вибрирует тревога.       Он поднимает взгляд. Джойс держит руль обеими руками, слишком крепко, как будто боится выпустить. Он видит, как её рот чуть подрагивает, как в уголках глаз залегли тяжёлые тени. Он видит, как она переживает. Как она устала. И от неё самой, и от этого дня, и от него.       От него — особенно.       — Ты не замечал этого раньше? — спрашивает она, постукивая пальцами по облезшей резине руля.       Этот звук — быстрый, нервный — напоминает ему капли дождя на жестяной крыше в плохие ночи. Её лицо — смесь тревоги и накопившейся усталости, той, что не уходит ни за ночь, ни за неделю, ни за год.       — Нет, — тихо бросает он и отворачивается к окну.       Он не хочет смотреть, как она страдает.       Снова из-за него.       Снова из-за того, чего он не может объяснить.       Из-за своего тела, которое подводит его.       Из-за своей головы, которая ведёт его туда, куда он идти не хочет.       Он помнит как она была счастлива всего неделю назад. Когда Уилл держал свой рот на замке и не высовывался, создавая проблемы. Но теперь он снова обуза. Был, есть, будет. И это сидит в груди так плотно, что почти нечем дышать.       Он проводит языком по пересохшим губам, будто пытаясь стереть вкус того утра, когда всё произошло. Воспоминание о собственном теле, которое предало его, всё ещё стояло липкой плёнкой в голове. Он помнил хруст ковра под щекой, когда попытался повернуться. Пальцы, которые не слушались. Дрожь, как будто что-то холодное, живое, медленно проползало под кожей.       И — тёмные тени на периферии зрения. Они были там. Он точно знает. Они всегда там.       Джойс, тогда вернулась за кошельком который забыла. Она посчитала, что её одолело дурное предчувствие и была права, когда заглянула в его комнату. В её глазах отражался не просто страх — паника, беспомощная, дикая. Та, которая заставляет бежать, лишь бы что-то делать, спасать, хватать, тащить, прижимать к себе.       Он знает, из-за чего она волнуется.       Конечно знает. Сложно не понять, когда тебя находят на полу — бледного, дрожащего, с кровью, которая тянется к губам тонкой тёплой струйкой. Когда мать подхватывает тебя, будто ты снова маленький, и несёт куда-то, даже не замечая, что сама трясётся сильнее, чем ты.       Он видел это отражение снова и снова, каждый раз, когда закрывал глаза.       Теперь, в машине, это воспоминание давило на грудь сильнее, чем ремень безопасности.       «Эпилепсия» — так сказали врачи. Холодно, уверенно, почти успокаивающе.       Уилл бы рассмеялся, если бы силы были.       Эпи-леп-сия.       Слово катилось по его сознанию как круглый камень — гладкое, чужое, не его.       Лучше бы и правда так было.       Это был его диагноз. Формальный. Поставленный наспех.       Он даже не знает, как они к нему пришли — по набору симптомов? По внешнему виду? По отчаянному взгляду его матери?       Ему всё равно.       Пусть хоть придумывают, что хотят.       Если врач сказал «эпилепсия» — отлично. Значит, объяснение есть. Простое. Человеческое. Логичное.       Пусть оно неправильное — он почти уверен, что неправильное. Пусть оно смешное — он чувствует, что это не болезнь. Пусть оно хрупкое — как тонкая бумага поверх пропасти.       Но так проще.       Проще, чем сказать вслух:       «Мам, кажется, я слышу голоса.»       «Мам, кажется, кто-то внутри моей головы.»       Нет. Лучше уж «эпилепсия». Лучше уж диагноз, чем правда. Он не хочет снова быть еще большей обузой для всех.       Он глядит в окно, но отражение выдаёт его — бледность, тёмные круги, затуманенный взгляд. Он выглядит как человек, который врёт себе каждый день.       Он прекрасно знал: приступы приходили не просто так. Не из-за импульсов в мозге. Не из-за случайных сбоев.       Нет.       Из-за них.       Он уверен это был не тот приступ, который сказали врачи. Он знает. В конце концов, он все это уже проживал. Пусть другие пытаются делать вид, что все стало нормально, но Уилл знает, что это не так. Он чувствует. Он помнит как стена не была стеной, яркие вспышки, странные голоса и звук приборов. Могла ли это быть галлюцинация? Вполне.       Проще играть роль больного, чем роль сумасшедшего.       Он выдохнул, задержав дыхание так долго, что лёгкие начали жечь.       Джойс не сводила глаз с дороги, но он видел, как её нижняя губа дрожит. Как пальцы сжимают руль сильнее при каждом повороте.       Она боится.       Она боится потерять его снова.       А он… он боится сказать правду. Боится признать, что диагноз — это удобная маска. Боится того, что происходит с ним на самом деле. Пусть он сам и не понимает.       Боится, что однажды — его найдут не с носом, текущим кровью…а без дыхания. Он не считает это проблемой.       — Мам… — он выдыхает, глядя на свои руки. Они дрожат. Почему они дрожат? — Ты… не волнуйся.       — Как мне не волноваться?! — её голос ломается, высокий, слишком честный. — Уилл, я нашла тебя… я думала…       Она не заканчивает фразу.       Он знает почему.       Знает, что именно она подумала. Её пальцы снова находят руль, сжимают так сильно, что костяшки белеют.       Он опускает голову, глядя на свои колени.       Он не знает, что с ним.       Не понимает.       Но от этого только хуже — как будто весь мир стал зыбким, скользким, ненадёжным.       Всё, что раньше было твёрдым, теперь проваливается под ногами. Он выдыхает — тяжело, хрипло.       — Я… буду предупреждать, если что. Обещаю.       Джойс кивает, но в её кивке — страх, который она пытается спрятать ради него.       А машина всё едет, едет, а звук шин по мокрой дороге будто шуршание чьих-то шагов. У него болит голова.

***

      В доме было тепло — не только физически, но и так, как бывает в местах, где когда-то было счастье. После ремонта всё вокруг выглядело почти так же, как в его детстве: знакомые стены, будто чуть светлее, скрип половиц, будто мягче. Как будто время попыталось вернуть им то, что было утрачено.       Те дни, когда мама и папа ещё смеялись вместе. Когда Джонатан ставил ему музыку, громкую и странную, но от которой хотелось жить. Когда всё вокруг не было разрушено… тем, что пришло потом.       Он рад, что теперь у него снова есть дом — не просто место, а чувство. Что он может назвать их семьёй. Новая семья, заново собранная по кускам, склеенная болью и любовью, перевязанная заботой.       Он любит их. Всех.       Эл — странную, но такую искренне добрую, которая никогда не предаст и всегда встанет рядом, даже если мир рухнет.       Джима — сурового снаружи, но удивительно мягкого внутри; Уилл знает: тот тоже рад наконец держать кого-то за руку, а не только хвататься за пистолет.       Джонатана — его брата, неподъёмно сильного, который несёт больше, чем должен, и всё равно не ломается.       И Джойс… Маму, чья любовь — как бронированная дверь: нельзя пробить, нельзя разрушить. Маму, которая когда-то шла по стенам ради того, чтобы вернуть его. И до сих пор стоит на страже, даже когда не спит ночами.       Жаль только…       Что теперь она не сможет защитить его от того, что происходит внутри.       От того, чего он сам не понимает.       От того, что всё ближе.