The Sins of the Dreamer

«Больнее всего не тогда, когда тебе плохо, а когда ты не можешь объяснить, что именно болит.»

@Эрих Мария Ремарк

***

Уилл действительно думал, что после их войны всё закончится. Или хотя бы уляжется. Но это было странное, неверное ощущение — как послевкусие сна, который кажется завершённым, хотя внутри остались незакрытые двери. Возможно, для всех вокруг всё действительно закончилось. Да, они пытались жить дальше, строить обычные дни, вспоминать о прошлом только когда нельзя было избежать. Но для него… для него всё будто остановилось, но продолжало тлеть где-то внутри, как уголь под золой.       Когда узнали о его диагнозе, все вокруг словно переключились в режим тревоги. Как будто кто-то незаметно повернул невидимый рычаг. Раньше — лёгкое наблюдение, осторожность, проверка самочувствия. Теперь — тотальный контроль, почти паника. Мама следила за каждым шагом. Джим стал говорить мягче, медленнее, будто боялся случайно напугать. Даже друзья стали разговаривать с ним… по-особенному. Словно он мог рассыпаться от неверного звука.       И всё это казалось неправильным. Уилл был достаточно взрослым. Он прошёл через то, что многим и не снилось. Он дрался с демогоргонами, был в Изнанке, выжил после того, что пережить попросту невозможно. Но вот диагноз — обычный, человеческий — и он не справляется? Это звучало глупо. Абсурдно. Но почему тогда внутри так пустело?       Джойс дрожала при каждом его движении. Стоило ему слегка пошатнуться, и её глаза моментально расширялись — полный ужас, который она пыталась скрыть, но не могла. Она ходила за ним по пятам, будто боялась, что он исчезнет, если моргнёт слишком долго. Несколько раз она всерьёз собиралась уйти с работы, чтобы следить за ним круглосуточно. И только Джим удержал её — хотя Уилл видел, как тяжело это далось обоим.              Но всё это даже не имело значения. Потому что единственным, кто действительно сходил с ума, был он сам.       У него будто всё обострилось. Осязание, слух, даже собственные внутренние ощущения стали слишком громкими. Иногда он чувствовал прикосновения, нежные, едва уловимые, те, которых не было. Будто кто-то проводит пальцами по его коже, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Иногда — словно кто-то стоит рядом и дышит в шею. Холодно, ровно. Он оборачивался — никого.       Чувство наблюдения стало постоянным. Даже когда он один, когда знает, что один, всё равно ощущение, будто взгляд на затылке. Настойчивый. Неотступный. С каждым днём всё более уверенный.       Мир тоже стал странным. Он размывался. Не так, чтобы исчезнуть — просто становился чуть мягче, чуть дальше. Будто вокруг всё дрожало тонкой пленкой. На улице лица людей теряли чёткость, в школе стены будто «отодвигались», в магазине пол мог казаться наклонённым, хотя этого не было. И каждый раз, когда это случалось, внутри поднималась паника: что он сейчас упадёт, прямо здесь, и не сможет встать.       Из-за этого мысли стали опасными. Неправильными. Он начинал сомневаться в реальности — в том, что трогает, слышит, видит. Иногда он смотрел на свою комнату и не мог понять, почему всё выглядит… как-то иначе. Не угрожающе, нет. Просто неправильно. Будто чуть сдвинуто.       Он пытался рассказать маме. Хотел. Но стоило попытаться — тело сковывало страхом, как будто он делал что-то запрещённое. Горло переставало работать, дыхание становилось тяжёлым. Он молчал. Она нервничала. И всё возвращалось на круги своя.       Он знал, что всё это — не симптомы эпилепсии. Не похожи. Совсем. Он читал, слушал врачей, слышал, что говорят взрослые, и понимал, что его ощущения не укладываются ни в одно объяснение. Но он молчал. Потому что если сказать вслух, что это что-то другое, что-то не от болезни — начнётся паника. Опять врачи, опять страх, опять взгляды, полные жалости. И хуже всего — снова подозрение на то, что внутри него может быть что-то чужое. Поэтому он просто делал вид, что верит в диагноз, что принимает объяснения. А сам — держал рот закрытым, чтобы никто не услышал правду.       Спать стало почти невозможно. Он как будто засыпал на поверхности сна — чуть глубже вдохни, и проснёшься. И лежишь так часами, понимая, что вроде бы спишь, но мозг работает, тело напряжено, а тени на стенах кажутся немного более живыми, чем должны быть. Майк приходил чаще других, просто сидел рядом, иногда спрашивал:       — Уилл, ты вообще спишь?       Ты вообще спишь?       Ты спишь, Уилл?       Он не мог ответить. Потому что не знал, что говорить. Спал ли он? Или просто существовал в каком-то странном промежутке между бодрствованием и кошмаром?       Он стал пропускать школу. Сначала по чуть-чуть, потом всё чаще. И чем реже люди приходили — тем громче становилось молчание дома. Оно будто дышало в такт его собственному дыханию. Из-за одиночества мысли становились липкими, вязкими, тревожными. Он чувствовал, как понемногу теряет контроль.       Он не винил никого. Все пережили Векну. Пережили войну, которую никто не должен был пережить. Страх живёт в них до сих пор. Но Уилл боялся не Векны. Он боялся смерти. Не внезапной — тихой, незаметной, той, которая подкрадывается изнутри.       И в этом странном, зыбком состоянии появился голос.       Не громкий. Не пугающий сразу. Он был будто частью мысли, но отделённым от неё. Словно кто-то тихо сидел рядом, внутри, и говорил очень медленно, аккуратно, чтобы не спугнуть.       Уилл надеялся, что это его собственный голос. Он убеждал себя в этом. Потому что альтернатива была слишком похожа на то, что уже случалось однажды. На то, чего он боялся больше всего.       Голос возвращался каждый день. Сначала — едва заметными шёпотами, похожими на случайные мысли. Такими тихими, что он почти не обращал внимания. Потом они становились длиннее, чётче, увереннее, будто голос набирался сил вместе с каждым днём тишины. Он не кричал, не давил, не требовал — просто присутствовал. Постоянно. Непрерывно. Всегда где-то рядом, как лёгкий сквозняк, который ощущаешь кожей, но не можешь найти его источник. Мягкий, спокойный, почти уютный. Как шорох осеннего листопада, который слышишь даже через закрытые окна.       И каждый раз он говорил что-то тихое, будто поддерживающее:       — С тобой всё в порядке, Уилл. Это всего лишь воображение.       — Ты можешь довериться только мне. Только мне.       Интонации были ровными, спокойными, почти заботливыми. И это работало. По крайней мере, какое-то время. Уилл сам убеждал себя, что это его собственный голос, что он просто разговаривает с собой, что это обычное внутреннее рассуждение, которое бывает у всех. Это давало иллюзию контроля, ощущение, что он держит ситуацию в руках.       И это всё действительно работало… до определённого момента. До того дня, когда это случилось снова.

***

      Комната утопала в мягком, тёплом свете настольной лампы. Лучи ложились на стены ровными, ленивыми полосами, мягко цепляясь за углы мебели и оставляя тени чуть длиннее, чем положено. Всё вокруг дышало спокойствием — слишком спокойным, будто сам дом затаил дыхание, стараясь не потревожить тишину. Окно было плотно закрыто, шторы наполовину задёрнуты; за стеклом темнел пустынный двор, редкие отблески фонарей мягко мерцали, словно робкие звёзды, заглянувшие к ним с улицы.       Уилл сидел на кровати, подтянув колени к груди. Плед лежал на плечах неровно, как будто он накинул его машинально, забыв о порядке. Под ладонями ощущалась знакомая ткань — старая, слегка истёртая, но удивительно надёжная. Всё в этой комнате было знакомым до боли: полка с красками, несколько старых рисунков, аккуратно прислонённых к стене, коробка с карандашами, к которой он давно не прикасался. Здесь прошлое и настоящее переплетались так тихо, что казалось, можно просто сесть и слушать, как комната помнит всё.       Дверь тихо скрипнула. В проёме появилось мягкое, тревожное лицо Джойс. Она не спешила, делая несколько осторожных шагов внутрь, прикрывая за собой дверь. Руки были скрещены на груди, пальцы сжимали длинные рукава бирюзового платья — привычный жест волнения. Лицо её было усталым, но мягким, глаза внимательно следили за сыном, словно стараясь прочесть его настроение, понять, что скрывается за тихой позой и молчанием.       — Как ты, милый? — её голос был едва слышным, почти шёпот, такой нежный, будто она боялась потревожить его покой. В глазах пряталась лёгкая тревога, тихая забота, которую невозможно было скрыть.       Уилл поднял взгляд не сразу. Его глаза скользили по узору на покрывале, как будто там можно было отыскать правильные слова. Комната дышала прошлым: тихим, осторожным, полным воспоминаний. Здесь он когда-то прятался — от грома, от криков, от самого себя. И, вероятно, до сих пор прятался, хотя теперь это было не столько укрытие, сколько тихое убежище.       — Я в порядке, — наконец сказал он, пожав плечами. Голос был ровным, почти уверенным. — А ты?       Женщина улыбнулась, мягко и тепло, и осторожно подошла к кровати, садясь на мягкое одеяло рядом. Ткань её бирюзового платья тихо шуршала, словно тихий ветерок, проходящий сквозь комнату. Уилл не мог вспомнить, чтобы когда-либо видел это платье дома, и удивился, как оно ей идёт.       — Джим бывает ужасно упёртым, — слегка улыбнулась она, поправляя складку платья, и Уилл не смог сдержать лёгкий смешок. Она подняла на него мягкие глаза, полные лёгкой тревоги и теплоты. — В прошлый раз мы с ним так и не сходили на свидание, и теперь он решил, что сейчас прекрасное время.       Уилл улыбнулся ей в ответ, тихо и немного растерянно. Именно такой он хотел видеть Джойс: с мягкой, чуть смущённой, но счастливой улыбкой на губах, с легким блеском радости в усталых от тревог карих глазах.       — Это, наверное, странно… мне сорок пять лет, а я иду на свидание только второй раз в жизни, — сказала она, выдыхая, и посмотрела на Уилла усталыми, но светлыми глазами.       Голос был по-матерински тихим, с оттенком усталой нежности, и его сердце сжалось.       — Нет, конечно нет, мам, — ответил он. — Это не странно. Можно быть счастливой в любом возрасте.       Она слегка поджала губы в улыбке, и её тонкая рука осторожно коснулась макушки сына, проведя пальцами по мягким волосам. Он чуть наклонился навстречу прикосновению, позволяя себе эту близость. После всего, что случилось, Джойс редко допускала такие моменты, словно боялась, что он может «рассыпаться» от лишнего движения.       — Ты у меня такой уже взрослый… — её голос дрогнул, почти срываясь на слезу, но она глубоко вздохнула и выпрямилась. — Ты ведь не против, верно?       Её слова были наполнены такой тихой надеждой, что Уиллу стало больно. Он помнил, как Джойс всю жизнь отдавала себя ему и Джонатану, всегда ставя их счастье выше собственного. Она была безупречной матерью, но теперь пришло её время жить для себя, не волноваться о том, что с ним снова может что-то случиться.       — Нет, вовсе нет, — мотнул он головой. — Вы откладывали это событие так долго, что, думаю, если Джим узнает, что ты не пошла, он точно разозлится.       Джойс мягко улыбнулась и отвела взгляд. Сердце Уилла наполнилось нежностью.       На ней было лёгкое бирюзовое платье, волосы собраны в небрежный пучок, как у девушек из старых фильмов шестидесятых, на губах — едва заметный розовый блеск. Она выглядела живой, настоящей и удивительно счастливой.       — Мы так часто оставляем тебя одного… — её улыбка едва угасла, и она убрала руку с его головы, взяв его за ладонь. — Я знаю. Ты говоришь, что всё в порядке. Но… я всё равно переживаю, и этот чертов диагноз…       — Всё нормально, — он слегка сжал её хрупкую ладонь, удерживая её тепло в своей. — Я взрослый человек, мам, ты сама сказала.       Он улыбнулся — коротко, осторожно, но искренне. Хрупкая, но настоящая улыбка.       Джойс смотрела на него несколько секунд, будто борясь с желанием что-то возразить, но просто кивнула, смирившись.       — Я просто… — она вздохнула. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя забытым или с тобой что-то случилось. Хочу, чтобы ты знал, что мы все тебя очень сильно любим и что мы все еще семья.       Её голос опустился до шёпота, дрожащего и мягкого. Таким же шёпотом она читала ему сказки в детстве, сидя у кровати поздними вечерами.       — Я знаю, — тихо ответил Уилл. — Я тоже вас всех люблю.       Она улыбнулась. Улыбка была усталой, но настоящей, счастливой. Уилл ловил себя на мысли, что давно не видел её такой спокойной, такой живой, особенно в связи с недавними событиями, которые произошли с ним. И он готов был сделать всё, чтобы это выражение никогда не исчезло с её лица. Джойс наклонилась и поцеловала его в лоб.       — Обязательно звони, если станет плохо, пожалуйста, — тихо сказала она.       Уилл знал: страх всё ещё был с ней. Диагноз сделал её ещё осторожнее.       — Всё будет хорошо, — ответил он с улыбкой. — Идите, веселитесь.       Джойс поднялась с кровати, ткань платья тихо зашуршала. Она бросила ему последний тёплый взгляд и вышла за дверь.       — Удачи, — сказал Уилл ей вслед.       Дверь закрылась мягко, почти неслышно. Комната снова наполнилась тишиной.