Десять поцелуев.

Воздух в кабинете Тома был густым и спертым, пропахшим старыми папками, пылью и тлеющей в пепельнице сигаретой. Шизуо стоял по стойке «смирно», чувствуя себя нелепо, как школьник, вызванный к директору. Его массивные кулаки были сжаты, и он сознательно разжимал их, чтобы не оставить вмятины на металлических полках стеллажа. — Понимаю, это не лучшая идея, — Том вздохнул, потирая переносицу. Его лицо, обычно выражавшее усталую доброту, сейчас было искажено гримасой беспомощности. — Но этот тип… Он словно призрак. Ни кредитной истории, ни следов в камерах наблюдения, ничего. Обычные методы не работают. Он просто испарился. Шизуо молча кивнул. Он ненавидел сложности. Ненавидел паутины, в которые приходилось лезть. Ему было проще, когда проблема имела физическую форму — тогда её можно было схватить, поднять и отшвырнуть к чертям собачьим. Но этот должник был дымом. — И что делать? — его голос, низкий и хриплый от многолетнего курения, пророкотал в тишине кабинета. — Есть… человек, — Том с неохотой выдохнул слово, как будто оно было отравленным. — Информатор. Если кто и сможет вытащить этого призрака на свет, так это он. Шизуо почувствовал, как по его спине пробежала волна жара, а в висках застучал знакомый, яростный ритм. Блоха. — Нет, — коротко бросил он, разворачиваясь к выходу. — Найду его сам. — Шизуо! — голос Тома прозвучал с неожиданной твердостью. — Контора на волоске. Если мы не вернем эти деньги, нам конец. Я не прошу тебя дружить с ним. Просто передай ему задаток и информацию. Том протянул конверт. Он был тугим, набитым купюрами. Шизуо смотрел на него, как на гремучую змею. Каждая клетка его тела восставала против этой идеи. Опуститься до просьбы к Изае? Платить ему? Это было хуже любого унижения. Но он видел напряжение в глазах Тома, своего семпая, человека, который всегда ему доверял. Подвести его он не мог. Никогда. Стиснув зубы так, что челюсти свела судорога, Шизуо взял конверт. Бумага под его пальцами казалась обжигающе холодной.

***

Офис Орихары был таким же театральным, как и его хозяин. Стеклянные стены, открывавшие вид на весь Синьдзюку, казались насмешкой над теми, кто находился внутри, — будто они были букашками, за которыми наблюдал всевидящий демон. Сам Изая сидел на краю массивного стола, раскачивая длинной ногой и ухмыляясь во весь рот, когда Шизуо вошел, захлопнув дверь с такой силой, что стекло задрожало. — Шизу-тян~! Какой редкий гость! Заскучал по мне? — его голос, мелодичный и язвительный, резал слух. — Дело, — отрезал Шизуо, швырнув конверт на стол. Он приземлился с глухим шлепком. — Всё внутри. Найди человека. Изая лениво подцепил конверт кончиками пальцев, заглянул внутрь и изобразил преувеличенную грусть. — О-ё-ёй. Деньги? Это так скучно, Шизу-тян. Так… по-буржуазному. Разве наши отношения сводятся к такой вульгарности? Шизуо почувствовал, как ярость закипает у него в груди, горячим пузырящимся потоком поднимаясь к горлу. Он сделал шаг вперед, и пол под его ногами слегка прогнулся. — Не трави тут. Бери деньги и делай, что просят. — Но я не хочу денег, — простонал Изая, отшвырнув конверт прочь, как ненужную игрушку. Он соскользнул со стола и принял изящную, небрежную позу, скрестив руки на груди. — Мне скучно. Мне нужен… стимул. Нечто, что зажжет во мне огонь энтузиазма. — Чего ты хочешь? — просипел Шизуо, уже чувствуя ловушку, смыкающуюся вокруг него. Красные глаза Изаи блеснули алым огоньком, предвещая удар. Его улыбка стала шире, оскалив идеально ровные белые зубы. — Десять, — произнес он сладким, ядовитым тоном. — Десять чего? Пачек сигарет? Машин? — Шизуо сбился с толку. — Поцелуев, — мягко закончил Изая. — Десять поцелуев с тобой, мой сильный, несговорчивый Шизу-тян. И один… как аванс. Прямо сейчас. Тишина, воцарившаяся в комнате, была оглушительной. Шизуо слышал лишь бешеный стук собственного сердца в ушах и далекий гул города за стеклом. Его разум отказался воспринимать услышанное. Это была насмешка. Продолжение их бесконечной игры. Но в глазах Изаи, в этих коварных, гранатовых глубинах, он не увидел насмешки. Он увидел холодную, отточенную решимость. Ярость была такой всепоглощающей, что на мгновение его зрение помутнело. Он представил, как хватает эту хрупкую на вид фигуру и швыряет его в стену. Он чувствовал, как мышцы спины и плеч напряглись, готовые к действию. Но потом он вспомнил лицо Тома. Его усталые глаза. Слово «контора». Он не мог. Он просто не мог подвести его. Внутри него что-то надломилось. Горячая волна отступила, сменившись ледяным, парализующим оцепенением. Он чувствовал себя марионеткой, чьи нити дергал этот мерзкий кукловод. Не говоря ни слова, Шизуо тяжелыми шагами подошел к Изае. Тот не дрогнул, лишь слегка запрокинул голову, его улыбка стала торжествующей и в то же время… любопытной. Шизуо схватил его за плечи — не чтобы причинить боль, а чтобы зафиксировать, чтобы этот чертов хамелеон не увернулся. Его собственное тело было деревянным, чужим. Он наклонился. Это было быстро, грубо и полно ненависти. Он просто прижал свои губы к губам Изаи, сомкнув их в жесткую, безжизненную линию. Не поцелуй, а печать. Клеймо отвращения. Он не чувствовал ничего, кроме жгучего желания быть где угодно, только не здесь. Запах Изаи — тонкий аромат дорогого одеколона с нотками чего-то горького, вроде полыни — ударил ему в нос, и Шизуо едва не задохнулся. Он отстранился ровно через секунду, будто обжегшись. На его лице бушевала буря из гнева, стыда и унижения. Он провел тыльной стороной ладони по губам, сдирая с себя невидимую грязь. — Ублюдок, — выдохнул он с такой ледяной ненавистью, что слово повисло в воздухе, как осколок. Затем он резко развернулся и вышел, захлопнув дверь с таким грохотом, что все стекла в офисе звонко зазвенели.

***

Воцарилась оглушительная тишина. Или это у Изаи в ушах зазвенело от переизбытка чувств, обрушившихся на него с такой силой, что снесло все внутренние баррикады. Он стоял неподвижно, его поза была неестественной. Торжествующая маска «информатора», «кукловода», «демона», которую он носил десять лет, треснула и осыпалась, словно гипсовая. Его улыбка исчезла, оставив лицо удивительно молодым и беззащитным. Грохот захлопнутой двери прокатился эхом, но не смог нарушить тишину, воцарившуюся в его душе. Он неверяще коснулся кончиками пальцев своих губ. Они горели. Это не был метафорический огонь. Это была память. Память о мечте, которая тлела в нем десять долгих, отчаянных лет и которая вдруг, одним грубым прикосновением, вспыхнула ярче тысячи солнц. Он сделал это. Они целовались. Это не сон. Это была реальность, более ошеломительная, чем любая его фантазия. Изая не почувствовал ни торжества, ни злорадства. Только оглушительный, сокрушительный шок. Шок от того, что это наконец случилось. Запах Шизуо — табак, ветер Икебукуро и что-то неуловимо мужское и знакомое — все еще кружился у него в голове. Привкус его гневного, не желающего этого поцелуя был горьким и самым сладким, что он когда-либо знал. Десять лет он строил козни, дразнил, провоцировал, пытаясь любым способом привлечь внимание этого тупоголового силача. Десять лет он вкладывал в их «ненависть» всю страсть, на которую был способен, потому что даже ненависть Шизуо была для него ценнее равнодушия любого другого человека. Десять лет он смотрел на него издалека, зная, что его любовь — это нечто чуждое, неправильное, то, что Шизуо с его прямолинейным мировоззрением никогда не сможет принять. И он уже отчаялся. Отчаялся настолько, что эта идея с десятью поцелуями родилась не как блестящий план, а как акт отчаяния загнанного в угол отчаявшегося человека. «Если не могу получить его сердце, пусть буду ненавистен, но буду хоть в какой-то мере близок. Хоть что-то возьму себе, хоть эту жалкую пародию на близость». И вот это случилось. Первый поцелуй. Быстрый, грубый, исполненный ярости. Но для Изаи он был всем. Каждым нервом он чувствовал ту самую силу, которую обожествлял. Ту самую теплоту, о которой грезил. И если бы Шизуо не убежал так стремительно, если бы он задержался хотя бы на секунду, он увидел бы все. Он увидел бы, как дрожат пальцы Изаи, прижатые к губам. Как его широкие красные глаза, всегда полные насмешки, теперь стали по-детски растерянными. Как его гордая осанка сломлена не поражением, а переполняющим, непосильным счастьем. Он увидел бы не торжествующего врага, а человека, чья многолетняя, безнадежная молитва была наконец услышана — пусть и демоном, у которого он ее вымолил. Изая медленно выдохнул, и это дыхание срывалось на прерывистой ноте. Он закрыл глаза, пытаясь удержать, запечатать в себе это мгновение. Этот вкус. Это ощущение. Девять, — прошептало его измученное сердце, и в этом слове не было злорадства. Была лишь дрожь, надежда и бесконечная, болезненная нежность. Осталось еще девять. И каждый из них, даже самый яростный, даже самый ненавидящий, он примет как величайший дар. Потому что это будет дар от него. От Шизу-тяна. Черт возьми, да. Он был влюблен. Безнадежно, безрассудно и навсегда.