Десять поцелуев.

Поздний вечер окрасил Икебукуро в синеву и золото неоновых огней. Изая, погруженный в тишину своего лофта, вздрогнул, услышав настойчивый стук в дверь. Он никого не ждал, тем более в такой час. Открыв, он увидел на пороге Шизуо. Сердце Изаи дрогнуло, смешав удивление с тревогой. Их последняя встреча была назначена на послезавтра. — Ты… рано, — проговорил Изая, пытаясь осмыслить его появление. — Не хотел сталкиваться с твоей секретаршей, — отрезал Шизуо, его голос был низким и серьезным. — И хочу наконец покончить с этим. Фраза ударила Изаю с болезненной силой, словно удар в солнечное сплетение. Покончить с этим. Значит, он все же ошибся? Все эти недели, вся эта надежда — лишь иллюзия? Для Шизуо это была лишь неприятная повинность, от которой он жаждал поскорее избавиться? А его возбуждение, его ответные поцелуи… всего лишь физиология, неконтролируемая реакция тела, не имеющая ничего общего с чувствами? Горький комок подкатил к горлу. Проглотив обиду и отчаяние, Изая отступил, жестом приглашая войти. —Проходи. Едва щелкнул замок, и Изая начал поворачиваться, как все перевернулось. Шизуо стремительно прижал его к двери, всем телом зажимая в ловушке, и впился в его губы поцелуем. Не поцелуем — захватом. Его язык грубо и властно проник в его рот, сплетаясь с его языком в отчаянном танце. Его горячие, шершавые ладони скользили по бокам, по спине, прижимая Изаю так близко, что тот терял дыхание, распаляя внутри него знакомый, сжигающий огонь. И тут Шизуо резко прервался. Он мягко, но настойчиво отстранился, всего на сантиметр, и прижался лбом ко лбу Изаи, заглядывая прямо в глаза. Его янтарные зрачки горели в полумраке прихожей. Изая не смог скрыть своей досады и боли. Внутренний счетчик отсчитал десятый поцелуй. Все кончено. Но он хотел не так. Не здесь, не у двери, не в спешке. Он хотел продлить это, выжать из мгновения каждую каплю, чтобы запомнить навсегда их последний поцелуй, а вместо этого все рухнуло в одночасье. Но Шизуо не дал ему времени на осмысление. Он снова набросился на его губы, яростно и требовательно. От неожиданности Изая издал глухой, сдавленный звук, похожий на стон, прямо в его рот. Шизуо снова оторвался, и в его взгляде читался вызов. Он коротко, почти по-собачьи, ткнулся губами в его губы. Затем еще раз. Потом его губы коснулись основания шеи Изаи, и чередой коротких, жгучих поцелуев прочертили дорожку к уху, где он прикусил губами нежную мочку. Изая замер в полном смятении. Разум отчаянно сигнализировал: «Отсчет закончен! Поцелуев больше нет!» Но Шизуо продолжал. Снова и снова. Его губы, его язык, его зубы — они не останавливались, будто стирая не только границы их сделки, но и все прошлые годы ненависти. В конце концов, Шизуо, не прекращая целовать его шею и ключицу, наклонился, подхватил Изаю под бедра, как будто тот ничего не весил, и понес в гостиную. Он опустился на диван, усадив Изаю себе на колени, и снова погрузился в его губы, глубоко и властно. Его ладонь скользнула под кофту, нащупав позвонки, и провела по ним, заставляя Изаю выгнуться. Вторая рука снова сжала его ягодицу, на этот раз прижимая его плотнее к себе, чтобы Изая почувствовал его мощное, твердое возбуждение. Дрожащими пальцами Изая сорвал с Шизуо галстук-бабочку и принялся расстегивать пуговицы на его рубашке. Они были такими мелкими, что хотелось просто рвануть ткань, но он сдержался — костюм Шизуо подарил его брат. Наконец, разобравшись с пуговицами он стянул рубашку с плеч Шизуо. Когда же Изая, наконец, снял с себя собственную кофту, почувствовав прохладу воздуха на коже, Шизуо уже расстегнул его брюки. Его пальцы, грубые и неожиданно нежные, коснулись его члена, и Изая вздрогнул, как от удара током. Один точный, уверенный взмах по всей длине — и по телу Изаи пробежала цепь ослепительных электрических разрядов, затуманивая сознание. Шизуо стянул с него брюки и белье, и тогда Изая увидел в его руке маленькую упаковку лубриканта и презерватив. Осознание ударило с новой силой: Шизуо пришел сюда не для «последнего поцелуя». Он пришел с намерением. Он спланировал это. Шизуо, не сводя с него темного, горящего взгляда, осторожно подготовил его, его движения были медленными, почти ритуальными, давая телу Изаи привыкнуть, принять. Затем он расстегнул собственные брюки, раскатал по своему возбужденному члену презерватив, и Изая почувствовал прикосновение к собственному входу. Мгновение напряжения, глубокая, влажная нежность, и затем — медленное, неумолимое, заполняющее каждую частичку его существа движение. Шизуо вошел в него, и Изая протяжно простонал, не в силах сдержаться, его пальцы впились в мощные плечи Шизуо. Это было больно, непривычно, но за болью следовала волна такого всепоглощающего, животного наслаждения, что он готов был потерять рассудок. Он всецело принадлежал Шизуо. Шизуо двигался с первобытной, сокрушительной силой, но в каждом его толчке была и осторожность, и какая-то новая, незнакомая нежность. Он смотрел Изае в глаза, и в его взгляде не было ни насмешки, ни отвращения. Была лишь концентрация и та самая, долгожданная, обнаженная правда. Изая отвечал ему движением бедер, его стоны сливались с его тяжелым дыханием, мир сузился до точки их соединения, до жара кожи и бешеного стука сердец. Когда кульминация нахлынула, она смыла все — стыд, страх, годы одиночества, и Шизуо захватил губы Изаи в финальном поцелуе. Это был взрыв, после которого осталась лишь пустота и блаженная, вселенская усталость. Изая безвольно рухнул на могучее плечо Шизуо, его тело обмякло, еще подрагивая в остаточных спазмах. Шизуо легкими, почти воздушными движениями пальцев гладил его по спине, продлевая послеоргазменную негу. Тишину нарушил его низкий, хриплый голос: —Ну что, ты мне скажешь или нет? По спине Изаи снова прошел знакомый электрический разряд. Он напрягся. —Шизуо… — прошептал он, пряча лицо. — Не то. —Ты идиот, — выдавил Изая, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. — Не то, — повторил Шизуо, и в его голосе послышалась улыбка. Больше не было сил сопротивляться. Не было масок, не было стен. Оставалась лишь голая, беззащитная правда. —Я люблю тебя, — окончательно капитулировал Изая, и эти слова, прозвучавшие вслух после десяти лет молчания, показались ему одновременно и приговором, и освобождением.