Двадцать

хребет костяной белые лица с усами я свой одинокий а они были с псами

i

Было глупо предполагать, что с переездом жизнь хоть немного наладится. Но Умут не надеялся – он знал, что это ложь. Смена обстановки в его случае вызывала только отрицательные эмоции, вынуждая неосознанно держать в напряжении всё лицо, чтобы хоть что-то в этом мире казалось юноше подконтрольным. — Умути, — усталый голос отца, пытающегося воспитывать Турсуна, слегка надавил на что-то, запрятанное глубоко внутри. Знакомое когда-то чувство попыталось проснуться и вылететь, однако быстро подавилось и осталось гнить внутри, как только рано поседевший мужчина строгим взглядом окинул лицо подростка, — Расслабь лицо, я тебя умоляю. У нас нет денег на лечение твоего бруксизма. Но Умут не мог. Родители сидели напротив него за обеденным столом в новом доме, медленно разделывали вилками до ужаса слипшиеся макароны и нутро сына. Умут не понимал их взгляд: что они хотят от него? Что чувствуют? Отвращение? Разочарование? Юноша усмехнулся своим же догадкам и попросил себя быть лояльнее к родителям, они же его любят. Жёлтый свет от лампы на кухне делал помещение стыдливо-уродливым, а лицо подростка более болезненным, отчего тот казался иссохшим. — Умути, чёрт возьми! Я прошу тебя, успокойся! — неожиданные крики Айлин так же неожиданно охладили внутренности юноши. Только бы не расклеиться, только бы не сдаться прямо сейчас. Нет, любви здесь все же нет. Умут рассеянно улыбнулся родителям и встал из-за стола, так и не притронувшись к своей порции отвратительных макарон. Он спокойно посмотрел на Айлин, надеясь, что его океан безразличия сможет передаться матери небольшим ручейком. Хотя бы капелькой. — Не называйте меня Умути, — Турсун улыбнулся своей самой удушающей белоснежной улыбкой. Хотелось сказать что-то еще, но из-за укоризненного взгляда Айлин захотелось сбежать. — Спасибо за обед. Юноша рванул в свою комнату, которую занял сегодня в новом доме. Она находилась совсем рядом с главным входом – Умут подумал о том, что так во время панических атак он смог бы беспрепятственно оказываться на свежем воздухе, который немного успокаивал бурю внутри него. Комната была пуста: маленький деревянный обшарпанный шкаф рядом с дверью без замка, напоминавший бесполезного старика, длинная узкая гробница в виде кровати и Умут, лежащий на полу и бездумными глазами пялящийся в уродливый потолок с одинокой лампочкой. Окно открыто, холодный осенний ветер мохеровыми клубками скатывается с полуразбитого подоконника к подростку. Слёзы подступают, дёргается кадык с незажившим шрамом, тело-куколка превращается в тело-стойкий-оловянный-солдатик. Только бы не сдаться. Злость за собственную слабость пробирает до кончиков пальцев. Умуту кажется, что он размазан желчью по холодному полу. Ещё чуть-чуть и совсем станет деревцем. Сгнившем с самых корней. ii — Как бы это прискорбно не звучало, вы назвали много симптомов, — местный государственный психиатр, напоминавший сытого кота, неопределенно покачивал головой и осматривал Умута с ног до головы в очередной раз. Он понимал, что юноше определенно требуется помощь, но их диалог не дал доктору никакой конкретики, из-за чего первоисточник многих триггеров обнаружить было невозможно. — Да? — отвлеченно, не смотря на доктора Пака, спросил Умут. Он сидел с категорично прямой спиной. Казалось, что один неправильный вдох способен вышвырнуть позвоночные диски из напряженного тела. Доктор задумчиво почесал подбородок и со снисхождением посмотрел на макушку юного страдальца, откуда протёсывалась пара седых волос. — Я думаю, что мы имеем дело с несколькими заболеваниями. Вы сейчас прошли немало тестирований, однако это всё не то, — психиатр с улыбкой глянул на Умута, и она тут же разбилась об зубастую стену карих глаз. Доктор слегка потупил взгляд. — Вы сами, наверняка, понимаете, в чем дело, но не хотите доверять мне как малознакомому человеку. Это понятно и естественно, но я бы все-таки порекомендовал вам, Умут, сходить на пару сеансов психотерапии. Для начала. — Спасибо, я приму это к сведению. — Пока что выписываю вам эти три препарата, — доктор протянул через весь стол небольшой листок с рецептом и большой с рекомендациями и инструкциями. — Жду вас на повторном приёме через пару месяцев. Если почувствуете стремительное ухудшение или улучшение ситуации, немедленно сообщайте мне, приму вас без очереди. Но к психотерапевту обязательно запишитесь. Умут медленно кивнул, сгрёб в свой грязный вельветовый рюкзак бумажки, поблагодарил психиатра и так же медленно вышел из кабинета. Как только дверь закрылась, Турсун начал отсчёт. Если ему удастся покинуть больницу за семнадцать секунд, то он обязательно выздоровеет. Умут побежал. iii Хотелось блевать. — Блядство, — случайно вслух произнёс Умут-натянутая-струна, косо глядя на свой новый класс. Ребята не сильно отличались от тех, с которыми он учился в старой школе, обычные подростки. Но всё равно что-то в них было не так. И это «что-то» видел только Умут. Детское любопытство в них, зародившееся по отношению к Турсуну, сменялось отвращением и отторжением чужака. Умут сидел за предпоследней одноместной партой в кабинете. Странные перешёптывания странных одноклассников странно давили на грудь. — Доброе утро. Умут пересилил себя и оторвал взгляд от своего червонного вязаного свитера. Так алый цвет называла Айлин, и её сын запомнил это слово, потому что ассоциация с червями, копошащимися в его внутренностях, въелась стойким пятном в память юноши. Перед ним стоял щенок. Ему недоставало одного зуба и умения скрывать свои чувства. Кудрявая несуразность подвинула свой стул к парте Умута и терпеливо ждала реакции. От юноши пахло клубникой, бинтами и доверием миру. Умут посмотрел на часы – 13:25. — Уже не утро, — хмыкнул Турсун и посмотрел в глаза однокласснику. Он был плюшевым львом. Или, по крайней мере, готовился им стать. — Мне нравится твоя осанка и нашивка «Queen» на ущербном рюкзаке, — щенячья улыбка могла разрушить стену, старательно выстроенную Умутом, но он не поддавался. — Ким Джинхён. Умут, не меняя острого взгляда, всё же ответил на тёплую протянутую ладонь Хёна рукопожатием. — Я так и знал, — с едва заметной улыбкой прошептал Умут. Ким слегка наклонил голову и вопросительно изогнул бровь. — Что знал? Что я – Ким Джинхён? Про меня в классе что-то говорят? Что именно? — миролюбивое облако продолжало задавать вопросы, на что Умут рассмеялся. — Я так и знал, что у меня ущербный рюкзак. Хён настойчиво замотал головой и с опаской оглядел класс. Умуту казалось, что этому львёнку бояться нечего и некого, тем более здесь, но он всё же наблюдал за реакцией нового знакомого. — Чёрт, извини. Да я про то, — Хён наклонился ближе к уху Умута, и тот проглотил комок недоумения. Запах клубники ударил в ноздри, — Что у тебя самый клёвый рюкзак среди всего нашего класса. А ещё лучше его делает эта нашивка. У меня есть много дисков «Queen», я жёстко тащусь по их песням. Недавно с Хару мы выгуливали чужих собак десять часов, чтобы заработать денег на ужасно дорогие плакаты с Меркьюри, и… Ты в норме? Умут заслушался и не обратил внимания на то, что сидит, согнувшись в три погибели и вонзив свои ногти за ушами. Ему было страшно любопытно. Последний раз он общался с ровесниками непринужденно пару лет назад, когда в старой школе ещё не началась травля. Ким излучал добро и дикий интерес к жизни, и Умуту тоже хотелось бы это почувствовать. Киму хотелось доверять. Умут начал чувствовать кровь под ногтями. Он вновь посмотрел на часы – 13:27. — Обстановка давит? Я понимаю. Вливаться в уже сформированный коллектив всегда болезненно, — Хён пробежался обеспокоенным взглядом по лицу Турсуна. Умут постарался выпрямиться и вновь посмотреть на одноклассника. Трудно. — Можно? Хён вновь протянул свою руку. Две руки. Умут не знал, что от него требуется, поэтому улегся на парту, показывая тем самым: «Валяй, Ким Джинхён», надеясь, что он поймёт этот жест. И Хён понял. Он обхватил ладонь Умута своей, и по щеке Турсуна почему-то скатилась слеза. Хорошо, что он лежит лицом на тетради, и клубнично-бинтовое чудо это не видит. Хорошо, что никто не видит. Хён аккуратно начал делать точечный массаж, расслабляя Умута. Тёплые ладони согревали лучше старого червонного свитера и «Looney Tunes» по телевизору. Турсуну показалось, что дышать стало легче. Он поднял голову: 13:30. Пора принимать таблетки. — Спасибо. Мне стало лучше, — Умут провел ладонями по лицу, удостоверившись, что следов мокрой предательницы там не осталось, закинул тетрадь в рюкзак и стремительно покинул кабинет, не видя расстроенного взгляда Хёна. Если Турсун добежит до кулера с водой за семнадцать секунд, то Хён от него отвяжется. Юноша накинул рюкзак на плечо, сердце тревожно заныло. Он не знал, есть ли в этой школе кулеры с водой. Умут не отсидел полностью ни одного урока. Он постоянно срывался и убегал в уборную, чтобы облить лицо холодной водой и пересчитать количество стежков на нашивке «Queen». Вернувшись домой после первого дня в школе, Умут, игнорируя странные взгляды родителей, забежал в свою комнату и передвинул уродливый шкаф к двери, закрывая её. Он кинул рюкзак на кровать, снял с себя форму и упал на пол. Умут начал плакать, и слёзы впитывались в дерево, подкрепляя его. Умута что-то выламывало, и он не понимал что. Он принимает таблетки только четвёртый день, может, это всё-таки они? Плачущий на полу юноша напоминал падаль. Ему хотелось ей быть. Хотелось быть склёванным и проглоченным. Только бы не собой. Только бы не сдаваться. Умут с отвращением вытер солёную мерзость с лица и приблизился к старому магнитофону, который родители подарили за хорошую учебу ещё в начальных классах. Он включил Луиджи Руссоло и начал отжиматься. Он не слабый. И никому не даст так думать. Недоумение и отвращение к самому себе комкали душу. Умут отжимался, руки его болели, и он подумал, что хотел бы получить массаж от Хёна. Умут переключил композицию и дал себе резкую пощечину. Он отжался два раза по сто. Лежал, запыхавшийся, на полу и смотрел на шкаф, которым закрыл вход в комнату. Мысли Умута кружились несказанными словами у потолка и ножами падали на изнеженную грудь подростка. Ему не хотелось учиться. Не хотелось больше ни с кем знакомиться. Хотелось блевать и плакать. Плакать и теплиться с Джинхёном. iv Прошла неделя с того инцидента. Казалось, что минутного помутнения в виде знакомства с Кимом и не было. Умут исправно сидел на всех уроках, пил таблетки по расписанию, слушал музыку. В один из дней даже купил себе скейт, любовно наклеил на него улыбающегося Курта Кобейна и переливающийся телескоп. В свободное от учёбы время Умут катался по улицам и, задумавшись, однажды оказался в лесу у какого-то дома. Жилище было явно заброшено, и юноша, пользуясь этим, начал приезжать сюда сидеть на садовых качелях. В такие моменты он умиротворенно смотрел на вечернее небо и думал о том, что хотел бы понять себя и начать понимать других. Потому что Турсун без этого не смог бы описать всю тоску, испытываемую им при взгляде на небо. Умут вновь катался после школы весь вечер. Внезапно на уроке биологии понял, что ему нужно купить себе комнатное растение – будет хоть какая-то причина оставаться на этом свете. Умут зашел в огромный магазин, в котором, казалось, можно было найти всё что угодно. Он не был здесь раньше, потому шёл с восторгом и опаской глядя по сторонам и прижимая скейт к груди. Умут не знал, в каком отделе ему искать растения, поэтому медленно слонялся между рядами, настойчиво изучая товары и округляя глаза на ценах. Внезапно тревога начала залезать котёнком за шиворот клетчатой рубашки и невзначай терзать спину страдальца маленькими когтями. Умут заволновался и дал себе семнадцать секунд надышаться перед смертью. — О, доброе утро! — Джинхён, ранее стоявший с друзьями в отделе с винилом, заметил приятеля и подбежал. Как же быстро клубничные бинты заполнили помещение. Умуту захотелось избить себя на глазах у Хёна, упасть к его ногам и слёзно просить прощения. Он так не поступил, потому что много дней подряд представлял, как бы это выглядело, и не мог найти причину, по которой ему стоило так сильно раскаиваться. Он повернулся к Киму и осторожно смягчил взгляд. — Кстати, я только вчера узнал от учителя, что тебя зовут Умут. — Извини, что тогда не представился. — Ох, да это неважно. Ты что-то ищешь? — Хён дружелюбно улыбнулся, и Турсун задумался. — У тебя очаровательная улыбка, Ким Джинхён. И тёплые руки. Кудрявый юнец посмотрел на страдальца с нескрываемым сомнением и начал беспокоить бинты на своих руках. Турсун испугался, когда осознал, что произнес это вслух и поставил тем самым в тупик их обоих. Тревожный котёнок поглубже вонзился грубыми когтями под кожу Умута и медленно спускался по его спине. Хён сдался первым: вновь тепло посмотрел на приятеля, рассмеялся и похлопал его по плечу. — Очень приятно это слышать. Я рад, что смог помочь тебе тогда, — Ким правда растрогался и продолжил улыбаться. – Я, кстати, хотел позвать тебя к себе на ночёвку. Она совсем скоро. Я давно хотел пригласить тебя, но в школе мне не удавалось оказаться с тобой лицом к лицу. — Не думаю, что мне там будет самое место. — Брось это! Тебе везде «место». Да и в конце концов, там будет не так много людей, и время проводить мы будем безобидно. Клянусь своим одеялом с Джеки Чаном! Умут улыбнулся этой невинной клятве, чувствуя, что из-за кошачьих когтей вся рубашка пропиталась кровью со спины. Страдалец спросил: — Как скоро твоя ночёвка? Ким поднял свою штанину, под которой выше лодыжки красовались детские розовые часы, серьёзно взглянул на неправильное время и сказал: — Думаю, что через три часа. Умут засомневался и начал взвешивать все за и против. Он видел Хёна всего два раза в жизни, их диалоги длились не более пяти минут. И сейчас он зовёт его в неизвестное место в непонятное время к незнакомым людям. Турсун чувствовал, что тревога разодрала ему всю спину и начинает возвращаться к горлу, поэтому быстро прошептал: — Я приду. Скажи куда. — Как же ты меня удивляешь, Умут. Я буду очень рад твоему приходу, — Хён достал ручку, нашел в своей поясной сумке старый чек и написал там свой адрес, — Держи. Ким вскоре покинул магазин вместе со своими друзьями. Проводив их взглядом, Умут слишком громко вздохнул. Кровоточит. Он прошел чуть дальше между рядами, забыв, что искал. Перед глазами всё начинало плыть, и Турсун вытянул руку, чтобы ориентироваться в пространстве, касаясь стеллажей с крупами. К горлу подступала чернь, которую хотелось выплеснуть словами, разорваться посреди магазина. В Умуте гнилью копились слова, которые он хотел, но не мог высказать. Не мог, потому что этих слов он не знал. Мальчик-страдалец выпустил скейт из рук и упал рядом с морозильниками. Он пытался закричать, но горло давило так, что нельзя было сделать хотя бы маленький вздох. В его уши запустили миллион пчёл, которые шумели в попытке выбраться. Умуту тоже очень нужно выбраться. Нужно закрыть глаза и посчитать до семнадцати. Умут с каждой цифрой сжимается сильнее и понимает, что не спасётся. Он сидит с закрытыми глазами, но всё видит. Искры мечутся из стороны в сторону. Он видит собак, которые бегают вокруг него в магазине и просят его встать, чтобы купить корм. Видит детей, которые с любопытством и азартом пялятся на его скейтборд. Видит мужчину, который грязно сплёвывает рядом с ним. Видит, как дети всё же крадут скейтборд. Видит, как его шею сжимают руки матери: «Мой любимый мальчик, мой Умути. Я каждую ночь в слезах прошу Господа избавить меня от этой ноши. Как же я ненавижу тебя». Видит, как на помощь приходит отец, отгоняет Айлин в сторону и начинает душить сына сам: «Ты во всём виноват, Умути». Мальчик-куколка начинает чувствовать трупный запах. Чувствует, чувствует, так много чувствует – и больше ничего. — Семнадцать. Умут наконец разжимает глаза, и яркий свет молотом ударяет по голове. Его всего трясёт. Турсун понимает, что прямо сейчас хотел бы быть захороненным в морозилке, к которой прижат разодранной спиной. Постепенно он действительно открывает глаза. Юноша видит, что ни людей, ни животных около него не было, а скейт лежит рядом. Он слышит шаги неподалёку, лязганье продуктовых тележек и магнитофон на кассе. Умут чувствует, что его раскрасневшаяся шея ничем не сдавлена, и с облегчением выдыхает. Его колени безбожно трясутся. Его щёку кто-то нежно гладит. Умут медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на владельца по-детски мягкой руки, и обнаруживает сидящего слева от себя красногрудого снегиря. Бледный юноша с яркими волосами размеренно дышит, и Умут понимает, что неосознанно повторяет его ритм дыхания. Снегирь продолжает гладить щёку Турсуна до тех пор, пока его полностью не отпускает. Они сидят на полу и смотрят на скейтборд. Телескоп не сверкает под магазинными светилами. Курт Кобейн улыбается, предчувствуя своё самоубийство. — У тебя до безумия милые наклейки. Где ты взял космические? Я бы хотел наклеить пару звёзд на свою тетрадь для отслеживания лунного цикла… Нет, на две свои тетради! — мальчик-снегирь мечтательно потянулся и посмотрел на Умута, которого снова начала захватывать паника. Турсуну казалось, что он вновь видит галлюцинации. Только эта птичка была особенной, и спугнуть её не хотелось. — Прости, я тебя тревожу. Я просто шёл по магазину и увидел, что тебе плохо. Ты звал какого-то Умути и медленно считал. Потом остановился на шестнадцати, и тебя начало страшно трясти. Я весь перепугался, решил помочь продолжить счёт – и ты очнулся. Умут выдохнул и медленно поднялся, не отрывая глаз от своего спасителя. Мальчик-птичка раскраснелся. Он был готов улететь в любой момент. Умут не мог этого допустить. — Спасибо… Спасибо большое. «Какого-то Умути» нет. А счёт правда помог мне. Всегда помогает, — Турсун устало потёр глаза и вспомнил, где он находится. Ему казалось, что простым «спасибо» робкую птичку можно обидеть, поэтому Умут-солдатик сдержанно протянул ему руку. — Меня зовут Умут. Мне жаль, что ты был здесь и видел этот ужас. — Меня зовут Руи, — бледный юноша ответил на рукопожатие. — Мне нисколько не жаль, что я был здесь, видел этот ужас и хоть немного поучаствовал в твоём спасении. — От кого меня спасать? — Задумайся, почему ты спросил «от кого», а не «от чего», — зимняя птичка светло улыбнулась, и Турсун увидел, какими интересными огоньками отражаются светильники магазина в глазах Руи. А с наклейкой почему-то не получилось. От Руи приятно пахло корицей и чем-то медовым. Умут очень любил выпечку, потому этот аромат вызвал тоскливое урчание желудка. Надо поесть. Скоро Умут вернётся домой и обязательно поест. Спина начала ныть, и Турсун вспомнил – сегодня ему нужно быть у Хёна. И в магазин он пришёл за растением. — Мне кажется, теперь мне нужно тебя оберегать. Нет, знаешь, не так, —красногрудая приятность присела, чтобы завязать шнурки. Умут чего-то ждал. Руи посмотрел на него снизу вверх. — Я чувствую, что должен тебя оберегать. — А ты умеешь? — Что именно? Оберегать? Не знаю. Но чувствовать точно умею. Знаешь, Умут, иногда мне кажется, что я чувствую за всю планету, настолько меня переполняют эмоции. Я не уверен, что кто-то ещё может испытывать подобное. Он был прав. Подобное никто не мог. Умут мог сильнее. Турсун засмеялся от собственной мысли и взял Руи за руку, помогая ему подняться. Радость засияла. — Мне нужно в отдел с растениями. Я хотел купить... что-нибудь. Но не знаю, где это найти, — Умут повернулся корпусом влево, чтобы поднять рюкзак, но тело слишком болезненно отозвалось на движение, хотя осадок от галлюцинаций исчез вместе с котëнком тревоги. — Чудесно, я тебе помогу! Ты не представляешь, как сильно я люблю растения. Особенно те, что не растут в наших местах и те, что считаются краснокнижными. Ты осознаешь, что тебе их не увидеть в своей местности, но душа всё равно невольно тянется к ним... Умут слушал. Умут стал сплошными ушами. Птичка щебетала. Птичка стала спасением. В тот вечер был куплен спатифиллум. Умут попрощался с Руи навсегда, потому что был уверен – даже если они когда-то и встретятся, то вспоминать неприятную ситуацию в магазине никто не решится, из-за чего диалог их не срастётся и не найдёт своего продолжения. Умут это понимал. Но, уезжая на скейте от магазина и держа в руках спатифиллум, осознал, что он так не сможет. Умут обернулся назад и встретился взглядом с растерянным Руи. Красные волосы тоскливо развевались вечерним ветром, его чёрная футболка «Aphex Twin» огромного размера колыхалась, очерчивая тело юноши, а руки держались за сердце, готовящееся запрыгнуть к Умуту в ущербный вельветовый рюкзак. Мальчик-падаль понял, что полюбил птиц и животных сильнее своего нового растения. Спатифиллум теперь был приятным связующим звеном между Хёном и Руи, между плюшевым львом и красногрудым снегирëм, которые так неожиданно появились в его жизни и своим состраданием смутили Умута. Если Турсун сможет бесшумно пробраться через окно в свою комнату за семнадцать секунд, то у всех всё будет хорошо. Только бы не уронить горшок с растением. Только бы не сдаться.