Двадцать

жажда света мелькает

я стоял между вех

а они разбивались

об набухшую вену

v

Умуту было интересно. Он сидел на огромном старом потускневшем диване с повылетавшими в нескольких местах пружинами, укрывался одеялом с Джеки Чаном, спасаясь от безбожного холода, и прижимал ко лбу кружку с остывшим какао. Вокруг беспорядочно мигали гирлянды, которые были единственным освещением в зале Кима. Из занавешенных окон по полу спускался озлобленный ветер и поднимал оставленные на мохнатом ковре самодельные гадальные карты. Умут не запомнил в лицо почти никого из представленных ему друзей Джинхёна. Хару, Джиун, Интак, Совон, Омджи и другие смешались в его голове вместе со звонкими голосами и меланхоличными завываниями флейты Йерин. Обещание львёнок действительно сдержал: компания проводила время очень размеренно, не разрешая ни себе, ни чужаку ничего в их понимании неправильного. Умуту было интересно. — У тебя ущербный дом, Ким Джинхён, — неожиданно для самого себя произнёс Турсун. Плюшевый лев радостно закивал головой, и резинка с его волос, державшаяся до этого едва ли не на самых кончиках, отлетела в сторону Хару, заставив того вздрогнуть и взреветь от неожиданности. Между друзьями началась детская борьба. В глазах Умута что-то начало резать. Он трясущимися руками поставил кружку с какао на пол и вновь почувствовал свои ногти за ушами. Умут был вдавлен в диван и проглочен отчаянием. Он чувствовал, как слёзы грозят разлиться водопадами и опозорить его своей чистотой перед всеми знакомыми Кима. Мальчик-страдалец открыл глаза, потому что запах бинтов был слишком близок к его когда-то неправильно сросшемуся носу. Турсун сидел в кресле, а перед ним на коленях сидел Джинхён. Он аккуратно массировал пальцы правой руки Умута. — Ты меня пугаешь. Я знаком с такой симптоматикой и предположил, что тебя настигла паничка, поэтому отвёл в свою комнату. А ты, видимо, этого даже не заметил. — Да. Да, спасибо. Ты снова меня спасаешь, — Умут стыдился и хотел заткнуться. Он вновь опозорился, заставил кого-то думать о нём в плохом ключе. Зря он сюда пришёл. — Перестань. Я очень хочу тебе помочь. Почему ты меня боишься? Умут замер. Он смерил Джинхёна странным взглядом и вырвал свою руку из его тёплых ладоней. — Встань с пола. Ким беззлобно улыбнулся Умуту и, слушаясь, медленно поднялся. Они не отрывали друг от друга глаз. Умут забыл про чувство благодарности и захотел сжать руки вокруг шеи. Он не понимал чьей. По венам Турсуна медленно текла простуда. — Пожалуйста, сядь рядом со мной. И Хён сел. Они были тесно-тесно прижаты друг к другу, и запах бинтов стал убивающим. Кудрявость Джинхёна щекотала плечи страдальца. — Хочешь поиграем? Умут сглотнул. — Хён, я не чувствую рук и ног. — Это не страшно. Это словесная игра. Суть в следующем: я смотрю на тебя и думаю о том, какой бы вопрос ты хотел мне задать. А потом отвечаю на него вслух. И наоборот, — Ким закинул ногу на подлокотник и прикрыл глаза. — Со стороны будет казаться, что мы говорим рандомные факты о себе, от этого и ущербно. — Ущербно, — согласился Умут. — Начинай. — Я люблю жизнь, потому что каждый день могу её потерять, и из-за этого в моей голове она начинает обретать ценность. Умут удивился тому, как точно Джинхён узнал вопрос, которым он задавался с момента их знакомства. Ему правда хотелось узнать, чем аргументировано это сверкающее жизнелюбие, и почему оно так выделяется на фоне других людей. — Я думаю, что это инфантильно. — А ты можешь по-другому объяснить свою любовь к жизни? — Я не люблю жизнь, Хён. С недавнего времени я начал себе внушать, что я просто должен жить. Не знаю для чего. Но чувство долга для меня сильнее любви. Ким нахмурился. — Всегда? Или только в этом вопросе? — У меня проблемы с психикой, меня может стриггерить что угодно, из-за чего я теряюсь и долго прихожу в себя. Джинхён закрыл глаза на то, что Умут проигнорировал его вопрос. Сейчас для него важнее было прощупать почву и посадить в ней росточек доверия. — Я заметил. — Меня за это гложет чувство вины и стыда. — Чего? — Ким повернулся лицом к Умут и увидел, что тот закрыл глаза руками. — За что тебе стыдиться? Тем более передо мной! Умут слегка улыбнулся. Он всё ещё не мог оттаять. Они молчали несколько минут, и Джинхён продолжил: — Я ношу бинты на руках не из-за порезов, как многие думают. — Что? Это правда очень удивительный факт, — Умут повернулся к нему и начал быстро разматывать бинты. Когда оставалось совсем немного, он спохватился. — Господи, извини, мне нельзя было… Плюшевый лев весело заулыбался. — Тебе можно всё. Это будет наш с тобой дружеский секрет. Дружеский. О боже, Хён считает его другом. Чем мальчик-страдалец заслужил такое отношение к себе? Турсун замер, и плюшевая радость сама сняла бинты. Юноши разглядывали татуировки, и каждый из них думал о своем. — Ты наглухо отбитый, — Умут наигранно охнул, — я ожидал чего угодно. Я даже придумал трагичную историю о том, как ты на людях делаешься святошей, а внутри таишь огромную боль и режешься. Но мне и в голову не могло прийти, что ты набил себе Меркьюри на обе руки. Ким сиял как снег и мигал как гирлянды в его зале. Он явно был доволен перформансом. — Какой же я загадочный. — Ущербная татуировка. — Спасибо, — Джинхён сыто улыбнулся и забинтовал руки обратно, — Давай продолжать игру. — Я боюсь привязываться к людям из-за травматичного опыта. Я в принципе боюсь людей. Поэтому каждый раз при наших с тобой встречах я хочу провалиться сквозь землю. — Умут отчего-то решил раскрыть кудрявому юноше все свои тайны. — Это очень грустно. Я не хочу, чтобы со мной ты чувствовал себя напряженно, — Ким начал беспорядочно крутить то одну, то другую прядь волос. Умут давно заметил, что он делает так при волнении. — Расскажешь, что за травматичный опыт? Клянусь двумя ящиками клубничной содовой в кладовке, что это навсегда останется между нами. — Не расскажу. И Умут рассказал. Кто он такой, чтобы не верить клятвам Ким Джинхёна, который его ни разу не подводил?

vi

Умут предательски сбежал, как только услышал тихое сопение Джинхёна под одеялами на огромной кровати. Он побоялся, что ещё семнадцать секунд, и он не захочет уйти оттуда. Из глаз Турсуна крупным градом били слёзы, которые он не успевал смахивать на бегу. Что-то игольчатое и большое тормошило его разум. Умут какого-то хуя опять доверился человеку, зная, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мальчик-страдалец забежал в магазин, украл бутылку соджу и набор ножей, для галочки купил шампунь с манго и три свечи-сюрприз с засекреченными ароматами. Пусть будут. Для особых случаев. На эмоциях он совершенно забыл о том, что стоило бы зайти в свою комнату через окно, и встретился на пороге с матерью, которая куда-то уходила. Безразличие на её лице сменилось хищной злостью. Она набросилась на Умута, как на маленького ребёнка. — Где ты был? Почему я должна бегать в два часа ночи по всей округе и спрашивать у людей, не видели ли они ублюдка Умути? — Айлин шла на сына с перекошенным от гнева лицом, и юноша увидел в нём отголосок тоски. Но он не мог её простить. Он не был виноват. — Иди спать, — Умут сказал это настолько чужим голосом, что женщина отшатнулась, но ярости в её глазах не убавилось, — Айлин, либо ты идёшь спать, либо ты идёшь к чёрту. Умут медленно вошёл в свою комнату и передвинул шкаф-крепость для защиты от зияющей дыры на сердце в виде проёбанной материнской любви. Он дрожал от злости и холода, но всё равно открыл окно. Поток ледяного воздуха сжал лёгкие и начать драть их металлической губкой. Умут включил магнитофон и стал отжиматься. Нужно два по сто. И ещё семнадцать. Не хотелось быть ничтожеством. Отжавшись, Умут почувствовал своё расслоение. Захотелось обнять мать, съездить на рыбалку с отцом, научить Джинхёна делать бумажных лебедей. Захотелось разрезать новыми ножами свою грудь для чистого вздоха. Умут достал из рюкзака спиртное и запил им пятнадцать таблеток. В пять раз превысил свою норму. Какая жалость. Он кричал «Rape me» Кобейна. Комната напоминала собачью конуру. Холодный воздух и одиночество сжирали Турсуна. В дверь рьяно била мать, а Умута била тревога. Он достал ножи. С трепетом рассмотрел каждый и, увидев в самом большом своё отражение, ужаснулся. Свет луны из окна сделал его иным. Настоящим. Он был бледен как никогда, тёмные отросшие волосы слизью тянулись к плечам, со лба текли потные дорожки. Умут был безумным. Он направил нож в свой живот и счастливо улыбнулся. Он никогда не сдастся.

vii

Умут уже час лежал на полу. Он превратился в айсберг и больше не чувствовал холода. Мальчик-счастливец смотрел на потолок, из которого торчал нож, и расстраивался своей победе. — У тебя в комнате пахнет забродившим вином из одуванчиков. Ты, по-моему, начал разлагаться. Умут заплакал, услышав запах корицы. Руи, сидевший рядом, с любопытством рассматривал мёртвое тело. Из разбитых глаз Умута беспощадно лилось стекло. Руи восхищался. — Что заставило тебя так красиво плакать? Умут отнял мутный взгляд от ножа и повернул голову к Руи. В совершенно тёмной комнате он переливался перламутром от сахарного полумесяца. Снегирёк лёг на пол рядом с Умутом. — Что ты здесь делаешь? — сбивающимся голосом тихо произнёс мальчик-страдалец. — Я приютил кошку. Пару часов назад она сбежала, и я отправился за ней. Но, видимо, ты ей понравился больше. — У меня в доме нет кошек. Ты ошибся. Умут поморщился, почувствовав что-то необычное своей рукой. Чёрная кошка слизывала простуду с его ладони. Руи перевернулся на живот. Он спокойно смотрел на Турсуна. — Я думаю, что ты очень сильный человек, — прощебетала красноголовая нежность и потянулась рукой к лункам за ухом гниющего мальчика. Руи осторожно изучал их пальцами, не прекращая смотреть в глаза Умута. — Я слабый. Ты это видел. — Ты всё ещё продолжаешь бороться, и это похвально. Ты переживаешь всё один и хоронишь себя в своих проблемах. Тебе не нужно всё переносить одному. Руи напевал себе под нос тихую мелодию и продолжал неспешно гладить шрамы от ногтей за ухом Турсуна. Умут не мог думать. Он не верил в реальность происходящего и надеялся, что утром его найдут мёртвым от передозировки. Ему захотелось поговорить с Руи перед своей смертью, чтобы полегчало. — Тебе не станет легче. Ты знаешь себя и понимаешь, что после этого ты будешь меня избегать, ломать себя. Ты начнешь исчезать. Умут уже начал. — Я никогда не буду избегать тебя, Руи. Если бы я умирал, то хотел бы видеть перед собой именно тебя, чтобы знать, что у мира есть ты. Руи улыбнулся и начал заплетать Умуту маленькие косички. Он о чём-то задумался и спустя минуту спросил: — И Ким Джинхён? Умут потерял суть разговора. Комната расширялась и сужалась. Голова кружилась. Совсем скоро его не станет. — Что? — Ты хотел бы умереть, зная, что у мира есть я и Джинхён? Да, Турсун определенно хотел бы умереть с этим знанием. Джинхён скрасил его тусклую жизнь своим неожиданным ущербным появлением, а Руи подарил Умуту что-то иное. Он пока не понимал что. Он сейчас ничего не понимал. Комната крутилась каруселью перед глазами мальчика-страдальца, и Умут чувствовал, как улыбка Руи оставляет горячий след на его сердце. Он осознал, что все эти годы он боялся погибнуть в одиночестве. Но сейчас, чувствуя рядом с собой красногрудого снегиря, умирать было не страшно. Умута затрясло. Ледяные иглы из глаз царапали его лицо. Кошка тихо мурчала на кровати. Руи наконец закрыл окно, из которого он пробрался в дом Турсуна, достал из его рюкзака одну из свечей и зажигалку. Мальчик-снегирь заботливо положил под голову Умута подушку, сел на пол и поставил зажжённую свечу между ними. Запахло хвоей и сыростью. — Руи, я так боюсь смерти. — Ох… Я знаю. Я понимаю, о чём ты. — Я боюсь не своей смерти. Боюсь, что кто-то из близких умрёт раньше меня. Или из-за меня, — Умута сильно трясло. Боль циркулировала во всём теле. Ему хотелось дожить до рассвета. — Я не переживу. Особенно твою смерть. Руи испуганно захлопал глазами. Он отодвинул свечу подальше и лёг рядом с Умутом, положив руку ему на щёку. — Человек жив, пока о нём помнят. Я умру, когда ты захочешь меня забыть. И буду жить дальше, если захочешь вспомнить. — Звучит слишком просто. Руи по-детски улыбнулся. Начало светать, и его ярко-красная голова могла ослепить Умута. — Это и есть просто. Люди сами себе усложняют жизнь. А на деле всё очень просто. Умуту показалось, что вся его гнилая сущность впиталась в пол и осталась там с воском хвойной свечи. Он в последний раз посмотрел на светлое лицо Руи, поцеловал руку, гладившую его щёку, и закрыл глаза. Через час кошка лизнула нос мертвеца. Приоткрыв глаза, он увидел спящего у себя под боком Руи. Мальчик-снегирь съёжился от холода на полу. Его руки лежали на сердце, чтобы никто не смог украсть его, пока он спит. Рассветное зарево лучами терялось в волосах Руи. Он спокойно дышал, и Умут вторил его дыханию. Умут закрыл глаза и перестал что-либо чувствовать. Теперь всё очень просто.