Двадцать

мне очень трудно дышать

я задыхаюсь словами

мои руки спешат

я ведомый глазами

viii

Умут лежит с закрытыми глазами и жалеет, что его успели откачать. Уже неделю родители приходят к нему в палату и смотрят на его тело. Самого Умута они больше не видят. Мама смотрит ненавидяще, папа – устало. Юноша понемногу сдаётся. Впервые за семь дней у него в голове начинают формулироваться мысли. Он по-прежнему не знает, что чувствует на данный момент и чувствует ли вообще. Умут думает. Родители прожигают его тело взглядом. Айлин не выдерживает и уходит с криками. Умут ощущает на лице грязную подошву. — Мне жаль, что я не смог стать хорошим отцом и воспитать тебя достойно. Если бы у меня был шанс, я бы ещё много лет назад расстался с Айлин и забрал тебя к себе, чтобы мы не отравляли друг другу жизнь, — Турсун-старший тяжело вздохнул и легко коснулся руки сына. — Надеюсь, мы выберемся. Отец покинул палату. Лекарство в капельнице закончилось. В окно врезалась синица. Умут кричит от страха. Он, подобно этой несчастной птице, врезается в грязное стекло реальности. В палату вбегает медсестра и меняет раствор в капельнице. Следом за ней тихо проникают двое людей, но Умут не видит их. Не видит ничего. Белая пелена в глазах сменяется кровавыми пятнами. Он продолжает кричать, но медсестра безразлично выходит. Мальчик-страдалец боится умереть, так ничего и не почувствовав. — Эй, все хорошо. Тебя тут плохо кормят что ли? — Умут, всё ещё лёжа с закрытыми глазами, определил Джинхёна по тону. Хён явно был встревожен, его голос дрожал, но он всё равно пытался шутить. Крик Умута стал немного тише, но страха в нём не убавилось. Юноша почувствовал, как его ледяную руку гладит по-детски мягкая ладонь. Крик остался эхом в стенах больницы. Умут замолчал и открыл глаза. Руи сидел на табурете рядом с койкой больного, а Джинхён стоял чуть поодаль. Взгляд Хёна обеспокоенно бегал по другу. Он подошёл ближе и поправил одеяло, которое сейчас казалось Умуту бетонной плитой. Умут давно не говорил. Он не был уверен, что это нужно. Но сейчас ему хотелось поговорить, ведь мальчик-мертвец думал, что скоро всё кончится. — Я рад, что вы пришли. Я скучал, — хриплым голосом сказал Умут. Горло саднило из-за долгого молчания и недавнего крика. — Мы тоже очень скучали по тебе, — уже привычный запах бинтов и клубники заполнил палату. Плюшевый лев ходил кругами. — Мы с Хару, Джиуном и Йерин пришли, но им не разрешили войти, они стоят под окнами. Я сказал врачам, что являюсь твоим братом, но меня всё равно не пустили, пришлось пронырнуть тайком! Умут слабо улыбнулся. — Почему же не пустили? — Не поверили, что мы братья. Сказали, что у больного нет такого шикарного генофонда, как у меня. Хён был Хёном. Весёлым, отчасти нелепым, взбалмошным, напуганным и переживающим. Но был собой. И Умут его за это ценил. Как бы ему хотелось найти себя и больше никогда не терять. Турсун ещё немного поговорил с приятелем, и на душе стало легче от его беззаботности. Джинхён не спрашивал, что случилось, не узнавал, почему Умут сбежал с его ночёвки. Джинхён знал, что стоит ему поклясться в молчании своими розовыми очками-хамелеонами, как Умут всё ему расскажет. И Хён выслушает и всё поймёт. Плюшевый львёнок получил сообщение от Хару, пожелал напоследок Умуту доброго утра и спешно покинул палату. Дверь закрылась, и мальчик-мертвец наконец посмотрел на Руи. Всё это время он молчал, давая друзьям наговориться вдоволь. Руи продолжал ласково гладить руку Умута, смотря в пол. Его лицо было скрыто за растрёпанными красными волосами, коричневый свитер едва заметно двигался при каждом вдохе и выдохе юноши. — Что-то случилось? Руи не отвечал. Он посмотрел на Умута и убрал свою руку. Турсун подумал, что начинает погибать. — Руи, пожалуйста, скажи, что не так? — Умут приподнялся с койки и умоляюще посмотрел на сжавшуюся красногрудую птичку. — Боже, мои родители… Они нашли нас вдвоём… Сказали тебе что-то? Руи, они тебя обидели? Господи, что случилось? Руи готовился заплакать. Его дыхание тревожно быстро ускорилось, и Умут в очередной раз заметил, что они дышат в унисон. Умут побоялся, что его птичка тоже разобьётся. — Пожалуйста… — Турсун не выдержал и сорвался на плач первый. Он жалел, что не сможет потом отжаться, чтобы отработать свой срыв. Мальчик-мертвец плакал, смотрел на Руи и мысленно тянулся к нему. Снегирёк провёл по волосам страдальца рукой и замер. — Прости. Я очень расстроился, что ты попал в больницу, — Руи вновь посмотрел в пол, — Мне жаль, что с тобой это происходит. Умут не понимал. — Мне жаль, что ты видишь галлюцинации, жаль, что смотришь на родителей с любовью и ненавистью одновременно, жаль, что даже медицинскому персоналу в больнице всё равно на твои отчаянные крики. — Руи встал, убрал табурет к стене. Он стоял почти у двери. Умуту стало не хватать воздуха. — Руи, ты… — Умут боялся говорить, потому что было больно ждать ответ, — Ты хочешь покинуть меня, потому что не хочешь видеть, как я постоянно мучаюсь? Руи поменялся в лице. Умут никогда не видел этой эмоции ни у кого из его знакомых и даже не мог предположить, что она означает. Улыбка Руи была тоскливой, взгляд встревоженно-лелеющим, но отчего-то можно было подумать, что он хочет закричать. — Я не хочу покидать тебя. Но мне нужно это сделать, чтобы тебе стало легче. Турсун запротестовал. — Нет… Боже, нет, нет, Руи. Пожалуйста, послушай меня… — Я не могу здесь оставаться. Тебе просто нужно хорошо поспать, — Руи уже стоял у входной двери. Умут понимал, что если допустит уход Руи, то следующая попытка самоубийства точно будет удачной. Он напряг всё своё тело, стараясь встать, и у него получилось. Турсун резко выдернул катетер из своей руки и, не чувствуя боли, подошёл к Руи. Его взгляд сменился, стал более туманным и запуганным. — Прошу, вернись в кровать, тебе нужно восстановиться, ты ещё слишком слабый, — Руи аккуратно коснулся чужого лба и понял, что у юноши температура, — Ты болен. Пожалуйста, ложись обратно. Умут стоял на негнущихся ногах и рассматривал лицо Руи, стараясь запомнить всё. Даже если он уйдёт, то Умут не забудет его. И тогда мальчик-птичка будет жить вечно вместе с мальчиком-страдальцем. — Только если ты пообещаешь мне, что не бросишь меня сейчас. Руи улыбнулся и приобнял Умута, чтобы тот не упал. Турсун тяжело выдохнул. Он заметил потеплевший взгляд и обрадовался, что не зря решился на этот шаг. Тёплая весна в лице Руи сладко протянула: — «Сейчас» – интересное понятие. Через секунду уже не «сейчас». Так что моё обещание будет устаревшим. — Тогда пообещай мне что-нибудь другое, — Умут умолял. В иной ситуации он бы почувствовал себя униженным. Но сейчас точно нет, — Останься со мной хотя бы на пять минут. — Но я хочу, чтобы ты был в порядке. Я пообещаю, что буду рядом с тобой, если ты будешь пить лекарства, — Руи примирительно вытянул мизинец. Умуту не хотелось думать. Он будет делать всё, что Руи попросит. Лишь бы он был рядом. Умут скрепил это обещание своим мизинцем, и они оба легли на больничную койку. Кровь Турсуна пачкала белые простыни. Мальчик-падаль смотрел на мальчика-птицу и мечтал. — Когда тебя нет рядом, я не могу дышать полной грудью, мне чего-то не хватает. Я заметил, что мы с тобой часто дышим синхронно, — Умут говорил и не чувствовал стеснения или желания провалиться сквозь землю. Он был пустым сосудом, наполняющимся до краёв эмоциями аккуратной птички. Умуту было хорошо. — Я тоже это заметил. Я слышал, что такое бывает только у влюблённых. Умут наполнялся гармонией. — Наверное, — он улыбнулся и провёл пальцем по брови Руи. Это был не сон. Маленькая птичка засмущалась, когда рука Умута начала гладить её шею. — Руи, ты похож на оранжерею. — Я цвету только рядом с тобой. Больше в этом мире нет ничего стоящего цветения. Сосуд счастья был наполнен до краёв. — Я тоже цвету рядом с тобой, Руи. — И рядом с Джинхёном? Умут волнительно посмотрел на Руи и понял, что лицо его не изменилось. Что он чувствует? — Ты… ревнуешь? Руи звонко рассмеялся, и Турсун знал, что это искренне. — Я не имею на это право. А ещё я не умею это делать и не думаю, что чувство ревности хорошее. — Ты хотел бы…? — Научиться ревновать? Ни за что. Я видел людей, обезумленных ревностью. Мои родители были такими. Они были готовы убить друг друга из-за своих подозрений, — Умут кивнул, сочувствуя и соглашаясь одновременно. Он помнил, как Айлин каждый раз уходила к своему любовнику. Отец Умута пил и ждал, а потом избивал, когда она возвращалась. Даже если не от любовника, — Я бы хотел, чтобы всё было гораздо проще, и люди доверяли друг другу с более открытым сердцем. Умут улыбнулся чистоте души Руи. Он не хотел, чтобы мир ожесточил ласковую птичку. — Да, рядом с Хёном тоже. Я рад, что у меня появился такой друг, как он. Руи начал привычно нежно гладить щёку Умута и спросил: — А кто я для тебя? — Ты – снегирёк. Светлый и ласковый, от которого веет солнечным теплом, но может и слегка обжигать морозным зимним утром. Ты нежный. Руи заплакал и прижался к воскресшему мальчику. Он повторил: — Мне так жаль, что с тобой это происходит. Руи плакал и плакал, а Умут беспорядочно хватался за любые слова, которые могли бы успокоить его мягкую птичку. Неприятное освещение палаты подчеркивало болезненное состояние Турсуна. Мальчик-падаль выглядел вытащенным из холодильника для трупов. Но таким счастливым. — Ты слишком долго у меня. Тебя не потеряют родители? — Они уже давно меня потеряли. Всё хорошо. Я с тобой. — Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за того, что ты меня жалеешь. Руи дурашливо высунул язык. Он посмотрел на часы, и его лицо изменилось. Умута затошнило. — Пожалуйста, постарайся уснуть. Тебе нужно соблюдать режим, установленный больницей, — Умут расстроенно сжался и вновь превратился в куколку, — Ты же хочешь выздороветь, чтобы мы с тобой чаще виделись? Чтобы ты встречался с Хёном не в стенах палаты? Турсун кивнул. — Ты умница, Умути. Ты справишься. Руи оставляет мальчику-страдальцу робкий поцелуй в глаза и уходит. Умут понимает, что через семнадцать секунд скончается.