Белоснежные цепи любви

___ Чонгук моргнул. Всего один раз. И этого хватило. Белоголовый омега, только что источавший ядовитую дерзость, рухнул на окровавленный снег как подкошенный. Беззвучно. Словно все его колкости и ухмылки были лишь последней вспышкой соломинки в огне. Чонгук издал низкое, недовольное хмыкание. Эта вся сцена — бойня, трупы его людей и этот… этот клоун в луже собственной крови — вызывала у него глухую, холодную ярость. Он сделал шаг вперёд, его броня скрипела от натянутых мышц. Он наклонился и грубо схватил омегу за то, что осталось от его одежды, намереваясь перекинуть его через плечо, как тюк. Но в момент, когда его пальцы впились в торс юноши, раздался звук. Не крик, не стон. Тихий, жалобный, животный визг, похожий на звук, который издаёт задавленный щенок. И хруст. Лёгкий, но отчётливый хруст костей, смещающихся под его рукой. Сломанные рёбра, — с ледяной ясностью осознал Чонгук. И не просто сломанные, а, судя по всему, раздробленные. Его взгляд скользнул по неестественно бледному лицу, по крови, сочившейся изо рта. Проклятый день. Он мысленно проклял всё на свете: небо, снега, вражескую стаю и особенно этого полусмертного омегу, который сейчас создавал ему больше проблем, чем целый отряд вражеских воинов. Он перекинул тело через плечо, стараясь не сжимать грудь, но это было почти невозможно. Тепло, исходившее от альфы, казалось, достигло даже затуманенного сознания омеги. Тот бессознательно, в лихорадочном бреду, прижался к его броне, ища источник жизни в объятиях того, кто должен был стать его палачом. И что-то глубоко внутри Чонгука, в самой звериной его сути, дрогнуло. Его волк, мрачный и яростный страж, насторожился, почуяв не просто омегу, а доминантную омегу. Редчайшую, почти мифическую добычу. Инстинкт требовал защитить, оберегать, завладеть. — Тише, — рыкнул Чонгук, обращаясь внутрь себя, обрубая этот первобытный порыв на корню. Он с силой встряхнул ношу на своём плече, заставляя омегу снова слабо застонать. — Он убийца. Он не заслуживает милости. Он отдал приказ своим воинам, его голос был обезличенным и твёрдым, как сталь: —Разобраться с телами. Узнать, что здесь произошло. И кто этот пятый. Я хочу отчёта до заката. Обратный путь в поселение был наполнен тяжёлым молчанием, которое нарушал лишь прерывистый, хриплый бред омеги. Каждый его вздох отдавался в ушах Чонгука обвинением. Стоя в своём доме перед очагом, он смотрел на бесчувственное тело, брошенное на медвежью шкуру. Что с ним делать? Оставить здесь? Невозможно. Он убийца его людей. Отправить в лазарет? Это вызовет вопросы, сочувствие, которых этот преступник не заслуживает. Темница. Логичный, единственно верный выбор. Холодная, каменная яма. Он там умрёт, — холодно констатировал внутренний голос. И умрёт, — с безжалостной решимостью ответил себе Чонгук. — Такова цена за кровь моих воинов. Его приказы были краткими и неоспоримыми. Двое стражей подняли тело Тэхена и потащили прочь. Чонгук наблюдал, как они спускаются в подземелье, его лицо было каменной маской. Он сам последовал за ними, чтобы лично убедиться. Воздух в темнице был спёртым и ледяным, пахлым сыростью и отчаянием. Когда тело омеги с глухим стуком бросили на каменный пол, Чонгук снова услышал тот самый, душераздирающий скулёж. Один из стражей, с циничной практичностью, закрепил на его шее толстую серебряную цепь, приковав её к кольцу в стене. Металл с шипением впился в обмороженную кожу. Чонгук стоял на пороге, наблюдая, как в свете факела бледная, искалеченная фигура на полу конвульсивно вздрагивала, пытаясь инстинктивно свернуться калачиком от холода, но этому мешали сломанные рёбра и цепь на шее. Он видел, как кровь из его губ капала на грязный камень, образуя медленно растущее тёмное пятно. В груди что-то сжалось — не жалость, нет, никогда. Чувство глубокого, неукротимого диссонанса. Ярость, смешанная с отвращением к необходимости этой жестокости. Он резко развернулся и вышел, захлопнув тяжёлую дверь. Звук железного засова, с грохотом вставшего на место, прозвучал как приговор в гробовой тишине подземелья. Он отдал приказ никому не входить и не оказывать пленнику помощи. Теперь это была просто медленная казнь. И Чонгук, Вожак Стаи Теней, должен был принять это, как принимал все другие тяжёлые решения. Даже если запах доминантной омеги и её призрачное тепло теперь навсегда будут преследовать его память. --- Сознание вернулось к Тэхену с тупой, ноющей болью во всём теле. Он открыл глаза, и первое, что он увидел, — это низкий, закопчённый каменный потолок. Он попытался пошевелиться, но тело пронзила знакомая, огненная агония. Он снова был в цепях. Горькая, кривая усмешка исказила его окровавленные губы. —Ну что ж, Чонгук… Оригинальность — явно не твой конёк— прохрипел он в пустоту, его голос звучал хрипло и разбито. Он медленно повёл головой, осматривая своё новое жилище. Сырая каменная кладка, покрытая инеем, тяжёлая железная дверь с засовом, маленькое зарешечённое окошко где-то наверху, пропускающее лишь жалкий луч лунного света. И холод. Пронизывающий, костный холод, который заставлял его дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Но в его глазах, помимо боли, горел огонь. Огонь ярости и непокорности. Он был воином. Он не умрёт в этой убогой яме. Внезапно снаружи раздался оглушительный грохот — железный засов с скрежетом отодвинулся. Дверь с лязгом распахнулась, и в проёме, заслонив собой скудный свет, возникла мощная фигура. Чонгук. Его тёмная грива была растрёпана, а в глазах пылал холодный гнев. Он шагнул в камеру, и пространство наполнилось его подавляющей аурой. Густые, тяжёлые феромоны доминантного альфы обрушились на Тэхена, пытаясь сломить, раздавить, заставить склонить голову. Давление было таким физическим, что у Тэхена потемнело в глазах, а в ушах зазвенело. Но вместо того чтобы сжаться в страхе, Тэхен… корчился. Он изобразил на своём лице преувеличенную гримасу мученика, закатил глаза и с театральным стоном откинулся назад, насколько позволяли цепи. —Ой-ой-ой, какая мощь! — его голос прозвучал пронзительно и саркастично, режущим контрастом на фоне давящей тишины. —Ты прямо… весь из себя давишь. Аж потрясающе. Но, знаешь, дорогой, это я обычно давлю. А ты… пахнешь, как перегар после пиршества. Не впечатляет— Чонгук, казалось, от такого наглого неповиновения на секунду остолбенел. Его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. С оглушительным рёвом он с силой ударил кулаком по железной решётке, за которой стоял Тэхен. Металл задрожал и прогнулся. —Зачем?! — его рык был подобен удару грома, от которого по стенам посыпалась каменная пыль. —ЗАЧЕМ ТЫ УБИЛ МОИХ ВОИНОВ?!— Тэхен, не моргнув глазом, медленно поднял свою сломанную, окровавленную руку. Он с трудом пошевелил неестественно выгнутым указательным пальцем, с которого тонкой струйкой стекала алая кровь, и поднёс его к своему виску, совершая универсальный жест, означающий: «Ты совсем спятил?» —Слушай, Чонгук, — Тэхен говорил медленно, растягивая слова, будто разговаривал с необычайно тупым ребёнком, — про тебя ходят слухи, что ты мудрый вожак. Но, глядя на тебя сейчас, у меня складывается стойкое ощущение, что свою должность ты получил не благодаря уму или силе, а провёл несколько особенно жарких ночей в постели с тем, от кого это зависело. Потому что быть настолько идиотом и при этом управлять стаей — невозможно— Прежде чем альфа успел отреагировать на новое оскорбление, Тэхен, морщась от боли, дрожащими пальцами здоровой руки поддел край своей рваной, пропитанной кровью недокофты. Он с силой дёрнул её вверх, обнажив торс. Зрелище было ужасающим. Его бледная кожа была сплошным полотном жестокости. Огромные, багрово-синие гематомы, сливаясь в одно пятно, покрывали его рёбра и живот. По всему торсу шли тёмные, отчётливые полосы — следы от туго стянутых верёвок или, что более вероятно, тех самых серебряных цепей. Следы плена и пыток. —Видишь это, гений? — его голос снова приобрёл стальные, режущие нотки, полные презрения. —Это не следы от их когтей. Это следы от того, как меня связывали. Я не конченый маньяк, чтобы убивать тех, кто мог бы мне помочь, если бы я был свободен— Он сделал паузу, давая альфе вдоволь насмотреться на картину его мучений. —Если бы твои глаза, кроме как пялиться, ещё бы умели видеть, ты бы заметил, что на мне нет ни единой брызги крови твоих волков. И главное… — он прищурился, и его взгляд стал ледяным и точным, как клинок, — …горло было перерезано только у одного. И сделано это было когтем. Моим когтем. Потому что он был моим похитителем, а те четверо… — Тэхен презрительно фыркнул, — …они просто оказались не в том месте и не в то время. Они пали от его лап, а не от моих— Он откинулся обратно на холодные камни, его дыхание снова стало прерывистым от боли, но взгляд по-прежнему бросал вызов. —Так что, «мудрый» вожак, прежде чем рычать и ломать решётки, научись сначала смотреть. И думать. Если, конечно, ты на это способен— --- Тягостную тишину темницы, наэлектризованную лишь их яростным противостоянием, внезапно разорвали новые звуки. Тяжёлая дверь с грохотом распахнулась, и в сырое подземелье ворвались двое. Тэхен, сквозь пелену боли и усталости, сузил глаза. Первый был тот самый мрачный, молчаливый воин с шрамом через бровь, которого он в лесу мысленно окрестил «Камнем». Юнги. От него так и веяло силой и свирепостью молодого, необузданного альфы. Но взгляд Тэхена сразу же переключился на второго. Тот был стройнее, с менее воинственной осанкой, а от него… от него пахло. Пахло дымом целебных трав, сушёными кореньями, мазями и… чем-то глубоко спокойным, умиротворяющим. Этот аромат боли и исцеления, странный и сложный, почему-то показался Тэхену на удивление приятным. Омега. Явно омега. Силы были на исходе, каждая клетка тела кричала о капитуляции, но разум Тэхена, отточенный в битвах, продолжал работать. Он наблюдал, как Юнги, отдав честь, что-то быстро и тихо докладывал Чонгуку. Вожак слушал, его могучее тело было напряжено, как тетива лука. По мере доклада его плечи, казалось, стали чуть менее жёсткими, а взгляд, брошенный в сторону Тэхена, приобрёл оттенок сложной, нежеланной мысли. Тэхен лишь хрипло хмыкнул, предвосхищая поворот событий. Чонгук что-то коротко бросил Юнги, и тот, кивнув, удалился, бросив на пленника последний настороженный взгляд. Вожак обернулся, его рот уже открывался, чтобы изречь очередную угрозу или вопрос, но… Его опередили. Незнакомый омега, которого Тэхен мысленно уже окрестил «Травником», резко шагнул вперёд. И случилось невероятное. Он, не задумываясь, с силой шлёпнул Чонгука по затылку! Звук был негромким, но от этого ещё более шокирующим. Могучий альфа, перед которым трепетала вся стая, на мгновение застыл в абсолютном, немом изумлении. — Чонгук! — голос омеги звенел от возмущения и боли, в нём не было ни капли страха. — У тебя что, вместо сердца кусок льда? Взгляни на него! Ты же сберёг его только для того, чтобы замучить здесь, в этой яме?! Его взгляд упал на Тэхена, на его окровавленное, измождённое тело, на синеву гематом и неестественный изгиб пальцев, и в его глазах вспыхнуло что-то, похожее на ужас и ярость одновременно. — Я же говорил, что нужно было сразу привести его ко мне! — он уже не кричал, а шипел, обращаясь к Чонгуку. — А ты… ты просто бросил его умирать! Этот омега, как выяснилось, был Ким Сокджин — приближённый лекарь и, судя по всему, единственный, кто мог позволить себе подобное обращение с вожаком. Он резко развернулся к Тэхену, и его выражение мгновенно сменилось с гневного на мягкое, профессиональное. — Всё хорошо, — его голос зазвучал спокойно и твёрдо, словно он заговаривал испуганного зверька. — Сейчас я тебе помогу. Всё будет хорошо. И он действительно начал действовать. Ловкими, уверенными движениями он ослабил цепь на шее Тэхена, его прикосновения были удивительно осторожными, учитывая состояние пленника. Помогая ему подняться, Сокджин почти полностью принял его вес на себя. Проходя мимо ошеломлённого Чонгука, Тэхен не преминул бросить через плечо: —А ты, «великий вожак», в следующий раз, прежде чем кого-то казнить, включи мозг. Если они, конечно, у тебя есть— И, к изумлению Сокджина, этот измученный омега показал Чонгуку тот самый неприличный жест, но сделал это изящно, сломанным пальцем. Чонгук, хмурый и помрачневший, безмолвно последовал за ними, его молчание было красноречивее любых слов. В жилище Сокджина пахло так же, как и он сам, — травами, теплом и безопасностью. Тэхена уложили на низкую, но мягкую кровать, застеленную звериными шкурами. На мгновение он почувствовал, как веки сами собой смыкаются, обещая долгожданное забытье. Но не тут-то было. — Держись, — тихо сказал Сокджин, его пальцы обхватили древко стрелы, торчавшее из бедра Тэхена. Последовал один, точный и безжалостный рывок. Белая, ослепляющая боль, острее любой, что он чувствовал до этого, пронзила всё его существо. Тэхен не смог сдержаться. Из его груди вырвался не крик, а низкий, сдавленный, дикий рык — последний звук его воли, последний всплеск силы, которую он так яростно берег. Это был рык загнанного, истерзанного, но не сломленного зверя. И на этом рыке его силы окончательно иссякли. Тёмная, безмолвная пучина поглотила его, унося прочь от боли, от гнева, от золотых глаз вожака и от спасительного аромата трав. В ничто. ___ Сон был беспокойным, сотканным из огненных вспышек и ледяных осколков. Тэхен метался в забытьи, его разум цеплялся за обрывки видений: искажённые яростью лица врагов, серебристый свет луны на шпилях родного логова, безмолвные тени его сородичей, взывающие к нему из тьмы. Ему было страшно. Не так, как в бою, когда страх закалялся в сталь ярости, а по-детски, беспомощно — тоска по дому, ужас перед неизвестностью и гнетущее чувство вины за тех, кого не смог защитить. Он открыл глаза с тяжёлым, прерывистым вздохом, будто вынырнув из ледяной воды. И первое, что он ощутил, — это тихое, глубокое жужжание под кожей. Его волк вернулся. Изгнанный болью и истощением, он теперь снова был с ним, и его древняя, первобытная сила работала внутри, ускоряя заживление ран с почти неестественной скоростью. Тело, ещё вчера бывшее картой невыносимых мучений, сегодня было плотно забинтовано аккуратными, профессиональными повязками. Пальцы, сломанные и вывернутые, теперь были зафиксированы, голова перевязана. Сокджин постарался на славу. Тэхен с опасающимся взглядом скользнул по комнате, почти боясь увидеть своё отражение в каком-нибудь тёмном стекле. Он представлял себя изувеченным чучелом, и мысль об этом была почти так же мучительна, как и другая, более глубокая — мысль о холоде за стенами этого убежища. Вряд ли за дни его беспамятства наступило лето. Древний, животный страх перед морозом, его старый, смертельный враг, снова сжал его сердце ледяной рукой, заставляя сжаться под одеялом. Дверь скрипнула, и в комнату вошёл Сокджин. Увидев бодрствующим Тэхена, он мягко удивился. —О, уже проснулся? Твое тело восстанавливается быстрее, чем я ожидал. От лекаря исходило такое спокойствие и безмятежная забота, что защитные стены вокруг Тэхена, возведённые годами борьбы и недоверия, начали таять без всякого приказа. Здесь, в этой тёплой комнате, ему не нужно было строить из себя несгибаемого воина. Он мог быть просто собой — израненным, усталым и замёрзшим. — Сокджин-сси, — его голос прозвучал тихо и, что было для него крайне непривычно, почти стеснительно. — Можно… ещё одно одеяло? Или что-нибудь потеплее надеть? Я… у меня температура тела всегда низкая. Холод для меня смертельно опасен. Лекарь кивнул, его взгляд выражал понимание, и вскоре он вернулся с грубой, но тёплой шерстяной накидкой и дополнительным стёганым одеялом. Когда он протянул их Тэхену, тот внезапно, быстрым, как удар змеи, движением схватил его за запястье. — Смотри на меня, — прошептал Тэхен, и его голос приобрёл металлический, повелительный оттенок. Его глаза, обычно ясные и холодные, внезапно вспыхнули изнутри пронзительным голубым сиянием, словно в них отразилось само полярное сияние. Взгляд стал тяжёлым, гипнотическим, волевым. Он давил на Сокджина, не причиняя физической боли, но безошибочно пробиваясь сквозь все слои сознания, принуждая, направляя, заставляя увидеть. Он отпустил руку так же резко, как и схватил. Сокджин замер на месте, его глаза были широко раскрыты, он несколько раз моргнул, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение. И затем в его взгляде что-то щёлкнуло. Озарение. Ясное и яркое, как вспышка. Он посмотрел на свои травы, на склянки, и его лицо озарилось пониманием — он вдруг понял, как можно усовершенствовать болеутоляющее, какой именно редкий корень, считавшийся бесполезным, в сочетании с вытяжкой из северной ягоды даст не просто облегчение, а полное блокирование боли без отупляющего эффекта. Тэхен, уже укутавшись в одеяло, смотрел на него, и в его глазах, куда вернулась обычная усталость, читалась тихая благодарность. Он не мог предложить ему ни золота, ни защиты. Всё, что у него было — этот проклятый и благословенный дар. И в этот миг он отдал его лекарю, как единственную возможную плату за тепло, заботу и спасённую жизнь. Это был его способ сказать «спасибо». --- Сокджин замер, его пальцы инстинктивно сомкнулись вокруг запястья, которое лишь мгновение назад сжимала рука Тэхена. В голове стоял лёгкий звон, а в сознании плавали обрывки внезапно проявившихся формул и образов — комбинации трав, о которых он раньше и не подозревал. Он медленно моргнул, пытаясь осознать, что только что произошло. Это было не похоже на гипноз или внушение. Это было... озарение. Чистое, ясное знание, возникшее из ниоткуда. И тогда до него дошло. Шёпоты, легенды, старые сказки у костра о Белом Волке, Поцелованном Луной, чья сила может пробуждать скрытые таланты... Все эти истории были о нём. О том, кто сейчас сидел перед ним, закутавшись в одеяло, с бледным, уставшим лицом. Сокджин посмотрел на Тэхена с совершенно новым чувством — не просто с состраданием лекаря, а с благоговейным ужасом и глубочайшей благодарностью. Тэхен не просто исцелил его тело от последствий неудачного эксперимента недельной давности — он подарил ему прорыв, о котором Сокджин мог только мечтать. — Ты... — начал он, голос дрожал от изумления. — Ты действительно... Это невероятно. Я... спасибо. Ты не представляешь... Тэхен, явно смущённый таким открытым восхищением, отвернулся и буркнул что-то невнятное про «ерунду» и «просто толчок в нужном направлении». Чтобы отвлечь внимание и вернуть себе контроль над ситуацией, он язвительно добавил, глядя в пространство: —Видишь, Вот это — настоящее влияние. А не рёв и феромоны Чонгука, которые только пугают щенков, а сила, которая может создавать. Запомни это. Но, как говорится, вспомнишь солнце — вот и лучик. Тень в дверном проёме сгустилась, и в комнату вошёл сам объект его колкостей. Чонгук был без доспехов, в простых, но качественных штанах и тунике из тёмной шерсти, однако это не делало его менее внушительным. Его лицо было по-прежнему хмурым, а в золотых глазах читалась привычная настороженность. Тэхен почувствовал, как его собственные мышцы непроизвольно напряглись. Плечи расправились, подбородок приподнялся, взгляд стал острее. Рядом с этим альфой нельзя было показывать и тени слабости. Он был врагом. Пусть временно нейтральным, но врагом. Чонгук остановился поодаль, его взгляд скользнул по перевязанному телу омеги. —Как его состояние? — его голос был низким и лишённым эмоций, вопрос был адресован Сокджину. Лекарь уже открыл рот, чтобы дать подробный отчёт, но Тэхен снова опередил его. —А что, тебе глазами смотреть не дано? — его голос прозвучал холодно и колко. — Дышу. Не кричу от боли. Уже прогресс, по сравнению с твоей тёмной и сырой ямой. Благодарности ей явно не светят. Чонгук резко повернул голову в его сторону, раздался тихий, но отчётливый хруст в его шее. Ярость, казалось, исходила от него волнами. —Хватит зубы точить, — прошипел он. — Ты здесь не для остроумия. Говори, что произошло в лесу. Кто этот пятый? И что мне теперь делать с этой ситуацией? Нужно ли твоей стае что-то сообщить? Помощь? И тут произошло неожиданное. Вместо того чтобы парировать новой колкостью, Тэхен замолчал. Его насмешливый взгляд потух, сменившись сосредоточенной серьёзностью. Он откинулся на подушки, и его глаза, казалось, смотрели сквозь стены, в тот самый кровавый снег. — Пятый... — начал он, и его голос потерял всю ехидство, став ровным и деловым. — Он меня похител. Он из стаи Серебристого Клыка. Они напали на нас, когда я был на границе. Их было много, они использовали какую-то тёмную магию, чтобы блокировать наш дозор... — Он подробно, с мельчайшими деталями, стал описывать атаку, тактику врага, приметы похитителя. Он говорил о том, что стая Серебристых Клыков явно готовилась к этому давно, что у них новый предводитель, жаждущий власти, и что его, Тэхена, дар — ключевая цель. Он рассказывал, а Чонгук слушал, не перебивая. Хмурое выражение на лице альфы постепенно сменялось мрачной сосредоточенностью. Это был уже не допрос, а военный брифинг. И в этой новой, тревожной реальности насмешливый, колкий омега и грозный, недоверчивый альфа на мгновение стали невольными союзниками, связанными общей угрозой, имя которой было — война.