Белоснежные цепи любви

--- Дыхание Тэхена срывалось, превращаясь в прерывистые, горячие вздохи. Он чувствовал себя загнанным кроликом, но кроликом, который отчаянно не хочет убегать. Разум, закалённый годами тренировок, кричал, что нужно взять себя в руки, что так дело не пойдёт. Но тело, всё его естество, восставало против этой логики. Оно жаждало поддаться, отдаться этой всепоглощающей силе, что держала его в плену. Могучему альфе, который был его идеальным противовесом — доминантный, мощный, способный сломить его сопротивление. Один раз, — слабо прошептало внутри. Можно же один раз дать слабину. Собрав остатки воли, Тэхен медленно повернулся к Чонгуку лицом. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным немого вопроса. В нём не было прежней колкости, только обнажённая, животная любопытность и смутная трепетность. У него не было опыта, он не знал, что делать, как себя вести. И это незнание рождало новую, отчаянную дерзость. — А ты… — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом, — …часто так развлекаешься с пленными омегами? Или я такой… особенный? Это была колкость, но в ней сквозила неуверенность, потребность услышать ответ. Чонгук в ответ лишь издал низкий, одобряющий рык. Его губы приподнялись, обнажая острые клыки в полуулыбке-полуоскале. —Можешь проверить сам, — прохрипел он, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. Прежде чем Тэхен успел что-то возразить, мощная рука альфы обхватила его под ягодицами, и в следующее мгновение мир перевернулся с ног на голову. Чонгук легко закинул его через плечо, как мешок с добычей. Тэхен от неожиданности коротко вскрикнул. — Выпусти, ты…! — начал он возмущённо, но его протест был грубо прерван тяжёлой, увесистой ладонью, которая с громким хлопком приземлилась на его мягкую плоть. Пожалуй, это был не шлепок, а полноценный удар, после которого по коже разлилось жгучее, смущающее тепло. Тэхен аж подпрыгнул и замолк, больше от шока, чем от боли. Чонгук, помня о его травмах, не стал швырять его, а аккуратно опустил на широкую кровать, застеленную тёмной, грубой медвежьей шкурой. Контраст был завораживающим: бледная, почти фарфоровая кожа Тэхена, его серебристо-белые волосы, раскиданные по тёмному меху, прижатые к голове уши и огромные, полные смеси страха и предвкушения глаза. Зрелище было настолько соблазнительным, что любое благоразумие отступило. Секс при таких травмах — не лучшее решение. Но глядя на это, Чонгук не мог себя заставить остановиться. Он издал глубокий, гортанный рык, в котором слышались и одержимость, и торжество, и начал скидывать с себя одежду. Тэхен, забыв о возмущении, следил за ним, затаив дыхание. Его страх куда-то испарился, уступив место жгучему, пульсирующему желанию. Его хвост, этот предатель, начал игриво повиливать, шершавым кончиком скользя по шкуре. Завтра тяжёлый день, — промелькнуло в голове у Тэхена, пока он наблюдал, как обнажаются мощные плечи, рельефный пресс и прочие достоинства альфы. Нужно выспаться. А чтобы выспаться… нужно как следует изнурить себя. И этот альфа выглядел как раз тем, кто на это способен. Решившись, Тэхен слегка приподнялся и одним резким, отточенным движением сбросил с себя тяжёлую шубу и накидку. Он остался лишь в просторных штанах, и его голый торс тут же атаковал колкий морозный воздух — альфа явно плохо протапливал своё логово. Тэхен инстинктивно потянулся своим пушистым хвостом, чтобы прикрыть замёрзшую кожу, но не успел. Над ним склонилась тень. Чонгук, уже полностью обнажённый, накрыл его собой. Тэхен, не понимая, что тот задумал, хотел спросить, но слова застряли в горле, когда он почувствовал на своей коже… язык. Горячий, влажный, шершавый. Он вёл чёткую, неумолимую линию вниз, от ямочки у ключицы, через центр грудной клетки, к пупку. Прикосновение было огненным, заставляя мурашки бежать впереди него. Грудь Тэхена, красивая, с лёгкой, соблазнительной припухлостью и маленькими, нежно-розовыми, уже набухшими от возбуждения сосками, казалась идеальной мишенью. И Чонгук не преминул этим воспользоваться. Он вновь прошёлся по тому же маршруту, но на этот раз его язык зацепил сначала один напряжённый бугорок, затем другой. Тэхен этого не ожидал. Совсем. Острый, пронзительный спазм наслаждения, куда более интенсивный, чем он мог представить, вырвался из его груди громким, сдавленным криком. Крик, который почти сразу же начал переходить в прерывистые, беспомощные, высокие стоны. Тэхен вцепился пальцами в шкуру под собой, пытаясь найти опору, и прикусил губу, стараясь сдержать эти унизительно-блаженные звуки. Но это было невозможно. Волны удовольствия, исходившие от этих грубых, но удивительно точных ласк, были слишком сильны. Он не представлял, что это может быть настолько… приятно. Что его собственное тело, которое он считал лишь орудием для битвы, способно на такую огненную, размягчающую ответную реакцию. Чонгук не останавливался, его язык и губы продолжали свою сладкую пытку, заставляя Тэхена выгибаться и терять последние остатки контроля. Каждый прикосновение к его чувствительным соскам посылало новые разряды удовольствия прямо в пах, где уже образовалась заметная влажная полоска на тонкой ткани штанов. — Ч-Чонгук... — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно покорно. Это уже не был протест. Это была мольба. Вожак оторвался от его груди, его глаза пылали триумфом и голодом. Одной рукой он грубо схватил Тэхена за бедра, перевернув его на живот с такой лёгкостью, будто тот и правда был всего лишь трофеем. Тэхен ахнул, уткнувшись лицом в мех, его спина, всё ещё покрытая бинтами, напряглась. Но боль от старых ран была ничто по сравнению с новым, жгучим ожиданием. Он чувствовал, как мощное, горячее тело альфы прижимается к нему сзади, слышал его тяжёлое, прерывистое дыхание у своего уха. Грубые пальцы впились в его ягодицы, сжимая и разминая плоть, и Тэхен невольно протолкнул таз назад, навстречу этому властному прикосновению. Его хвост беспомощно подрагивал, прижимаясь к бедру Чонгука. — Так-то лучше, — прорычал альфа прямо в его ухо, и Тэхен почувствовал, как по его спине пробежала долгая, стыдливая дрожь. Он был полностью открыт, уязвим, подчинён. И самое ужасное — ему это нравилось. Нравилось ощущать его силу, его власть. Нравилось, как его собственное тело, всегда такое послушное и дисциплинированное, теперь предательски реагировало на каждое грубое движение. Чонгук не стал долго мучить его. Одним резким движением он стащил с Тэхена штаны, обнажив его и без того выдающуюся агонию возбуждения. Тэхен застонал, когда холодный воздух коснулся его горячей, влажной плоти. Но ему не дали замерзнуть. Ладонь альфы обхватила его напряжённый член, и Тэхен резко вскрикнул, его бедра сами собой дёрнулись вперёд, навстречу этому грубому, но столь желанному трению. — Тише, — приказал Чонгук, его голос был густым и властным. Его пальцы сжались, и Тэхен закусил губу, чтобы не закричать снова. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком по-звериному, слишком... правильно. Он чувствовал, как толстый, пульсирующий член альфы прижимается к его ягодицам, и его собственное тело в ответ просило, требовало большего. Инстинкты, которые он годами подавлял, теперь вырвались на свободу, крича о необходимости быть взятым, покорённым, наполненным. — П-Прекрати... играть... — выдохнул он, его слова потонули в меху. Чонгук лишь усмехнулся, низко и гортанно. Его рука продолжала свои размеренные, доводящие до безумия движения, а другая рука скользнула между его ягодиц. — Кто сказал, что я играю? Тэхен полностью отдался огненному потоку ощущений, его тело изгибалось в дугу, выставляя напоказ свою идеальную, по мнению альфы, добычу. Белоснежный хвост изящной дугой лёг вдоль позвоночника, кончиком касаясь собственной спины. Уши были прижаты к голове в немом подчинении, а губы, уже искусанные до крови, придавали его лицу развратную невинность. И это было только начало. Вся нижняя часть тела Тэхена сияла влажным блеском. Прозрачная, тягучая жидкость обильно стекала по его внутренней стороне бёдер, делая кожу скользкой и ароматной. Раны, ещё недавно такие страшные, теперь казались лишь тенями былых битв на этом алтаре наслаждения. — Такую красоту нельзя брать сзади, — прохрипел Чонгук, его голос был густым от желания. Одним мощным движением он перевернул Тэхена на спину, открывая ещё более соблазнительную картину. Раскинувшийся на шкуре омега был зрелищем, ведущим к греху. Розовые, запекшиеся кровью губы приоткрылись в беззвучном стоне. Глаза, горящие синим пламенем, смотрели из-под мокрых от слёз белых ресниц. Его белый хвост попытался стыдливо прикрыть наготу, но Чонгук грубо отстранил его рукой. — Не прячься. Я хочу смотреть, — приказал он, и его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользил по каждому сантиметру обнажённого тела. Крыша сознания Чонгука окончательно поехала от этого зрелища. Он с силой согнул ноги Тэхена в коленях, прижав их к груди, а одну изящную лодыжку закинул себе на плечо. Омега вздрогнул, когда губы альфы вновь коснулись его кожи. Но на этот раз не для ласк. Горячий, влажный язык Чонгука принялся слизывать сладкие капли с его внутренней поверхности бёдер, с дрожащей кожи так близко к самому сокровенному. — Боги, — прохрипел Чонгук, его голос дрожал от невоздержанности. — Ты на вкус… как дикий кедровый мёд. Сладкий и пьянящий. Его язык проделал медленный, безжалостный путь вверх, к самому источнику влаги. Тэхен закричал, когда шершавая поверхность коснулась его гиперчувствительного входа. Его пальцы впились в шкуру, тело напряглось в немом ожидании. Чонгук не заставил себя ждать. Одной рукой он раздвинул его ягодицы, а другой направил к его влажному входу свой массивный, пульсирующий член. Тэхен зажмурился, готовясь к боли, но вместо этого почувствовал лишь давление, нарастающее, неумолимое. — Расслабься, — прорычал Чонгук ему в ухо, его дыхание было горячим и прерывистым. — Прими меня. И Тэхен послушался. Его тело, вопреки ожиданиям, открылось, приняв в себя толстую головку члена. Боль была острой, но быстротечной, растворяясь в нарастающей волне неприличного, всепоглощающего удовольствия. Он чувствовал, как его внутренности растягиваются, приспосабливаясь к огромному размеру альфы, и это чувство полноты сводило его с ума. Чонгук вошёл в него одним медленным, но мощным толчком, заполнив его собой до предела. Тэхен издал сдавленный, хриплый звук, его ноги обвились вокруг талии альфы, притягивая его глубже. — Да... — это было всё, что он смог выдохнуть, его разум помутнел от нахлынувших ощущений. Чонгук начал двигаться. Сначала медленно, давая Тэхену привыкнуть, но вскоре его толчки стали быстрее, жёстче, животнее. Каждое движение выбивало из омеги стон, каждый удар в самую глубокую точку заставлял его тело содрогаться в экстазе. Его хвост бешено бился по шкуре, а пальцы цеплялись за могучие плечи Чонгука, ища опоры в этом водовороте наслаждения. Он был полон. Покорён. И в глубине души, сквозь боль и стыд, он знал — он никогда не хотел ничего сильнее. Чонгук не сбавлял темпа, его мощные бёдра вбивали его внутрь с первобытной силой. Каждый толчок заставлял Тэхена отрываться от шкуры, но вместо стонов из его груди вырывались хриплые, обрывистые фразы, перемешанные с тяжёлым дыханием. — А... так вот... на что... способен... великий вожак? — выдохнул он, впиваясь ногтями в спину альфы. — Только... только и можешь... что... трахать... беззащитных омег? Чонгук ответил низким рыком и ещё более сильным толчком, который заставил Тэхена на мгновение замолчать. Но ненадолго. — Что, не... не нравятся... правда, альфа? — продолжал он, его голос дрожал от наслаждения, но разум отчаянно цеплялся за последние островки контроля. — Думал... я буду... молить о пощаде? — Заткнись, — прошипел Чонгук, пытаясь заглушить его словами, но Тэхен лишь оскалился в подобие улыбки. — Или что? — его бёдра сами собой двинулись навстречу следующему толчку, предательски выдавая его собственное удовольствие. — Сделаешь... ещё... больнее? Пожалуйста... Эта вызывающая покорность, казалось, свела альфу с ума. Он схватил Тэхена за белые волосы, заставляя того встретиться с его взглядом. — Ты хочешь поговорить, воин? — его дыхание было горячим и прерывистым. — Говори. Скажи, кто заставляет твоё тело так реагировать. Тэхен закусил губу, чувствуя, как волна удовольствия нарастает, угрожая снести все его защитные барьеры. Его ноги плотнее обвились вокруг талии Чонгука. — Я... я сам... — выдохнул он, отказываясь признать власть альфы даже в этом. — Я... д-достаю... своё... собственное... удовольствие... от тебя... Это было последней каплей. Чонгук издал что-то среднее между рыком и стоном и ускорился, его движения стали почти яростными, отчаянными, будто он силой пытался выбить из Тэхена признание, которое тот так упорно не хотел давать. Тэхен чувствовал, как теряет контроль. Его дерзкие слова сменились прерывистыми, высокими вздохами. Он больше не мог сопротивляться волне, поднимающейся из самых глубин его тела. — В-вот... вот так... — это прозвучало уже почти как признание, как мольба. Он кончил с тихим, сдавленным криком, его тело затряслось в немых конвульсиях, пальцы судорожно вцепились в плечи альфы. Чонгук, наблюдая за его лицом, искажённым блаженством, с глухим стоном последовал за ним, найдя своё завершение внутри сжавшихся вокруг него мышц. Он рухнул на него, тяжёлый и мокрый от пота. Тэхен лежал, пытаясь отдышаться, его разум медленно возвращался к реальности. — Беззащитная омега, говоришь? — прорычал Чонгук ему в ухо, его голос был хриплым, но в нём слышалась тень чего-то, похожего на уважение. — Ты самый дерзкий и невыносимый омега, которого я когда-либо встречал. Тэхен слабо усмехнулся, чувствуя, как его веки наливаются свинцом. —А ты... самый настырный... и грубый... альфа... — пробормотал он, уже почти во сне. — Не думай... что это... что-то значит... Но даже теряя сознание, он неосознанно прижался к горячему телу альфы, находя в его силе странное, необъяснимое утешение перед лицом завтрашних бурь. --- Тэхен открыл глаза. Сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь сквозь толщу тёплой, липкой ваты. В теле не было привычной утренней лёгкости — скорее, приятная, глубокая усталость, будто каждую мышцу как следует потянули и размяли. Он попытался приподняться, но что-то тяжёлое и неумолимое лежало на его талии. Грубая, загорелая рука Чонгука, властно прижимавшая его к шкуре даже во сне. На губах Тэхена дрогнула улыбка. Быстрая, почти незаметная. Он с огромным усилием, стараясь не потревожить альфу, высвободился из-под этой железной хватки. Холодный утренний воздух тут же обжёг кожу, и он понял, что не замёрз за ночь лишь благодаря раскалённому, как печь, телу вожака. Одна-единственная медвежья шкура в таком холоде не спасла бы и его, омегу с вечно ледяной кровью. Он сел на краю кровати и посмотрел на спящего Чонгука. Вожак спал с разбросанными руками, его могучее тело дышало ровно и глубоко. На его обычно суровом лице не было ни наморщенного лба, ни напряжённых складок у рта. Только покой. И в этом покое он был… невыносимо притягательным. Воспоминания о прошлой ночи накатили волной — жаркие, откровенные, наполненные грубой силой и его собственным, вопреки всему, ответным желанием. И тут его осенило. Его волк. Его внутренний зверь, столь долго тосковавший по силе, равной себе, наконец получил то, что хотел — внимание и ласку от доминантного альфы, который пришёлся ему по душе. Эта связь, эта энергия… она могла дать ему силы. Силы на полное превращение. Тэхен глубоко вздохнул, закрыв глаза. Он сосредоточился на том тёплом комке силы, что дремал в его груди. Обычно превращение давалось с трудом, отнимая много энергии. Но сейчас… сейчас он чувствовал, как по его жилам разливается новая, чужая, но удивительно совместимая мощь. Кости затрещали, но без привычной боли. Мышцы растягивались, шерсть пробивалась сквозь кожу. За несколько секунд на кровати вместо человека оказался великолепный белый волк с пронзительными голубыми глазами. Он потряс гривой, ощущая непривычную лёгкость в каждом мускуле. Его взгляд снова упал на спящего Чонгука. Тот что-то пробормотал во сне и нахмурился, как будто чувствуя его уход. Что-то ёкнуло в груди Тэхена. Он быстро, почти неслышно, подбежал к кровати и, склонив голову, провёл шершавым, тёплым языком по щеке альфы. Затем ткнулся холодным мокрым носом в его висок. — Спасибо, — прошептал он на своём, волчьем языке, вкладывая в это слово всё — и за ночь, и за силы, и за это странное, непонятное чувство, что он оставлял здесь. Не оглядываясь, он развернулся и бесшумно выскользнул из хижины, а затем и за пределы спящего поселения. На улице был рассвет. Небо на востоке только начало светлеть, окрашивая снега в перламутровые тона. Воздух был холодным, кристально чистым и абсолютно неподвижным. Штиль. Редкая удача в этих краях. Тэхен вдохнул полной грудью, чувствуя, как мощные лапы жаждут бега. В форме волка, не останавливаясь, он сможет добраться до своей стаи за два, максимум три дня. Он бросил последний взгляд на тёмный силуэт деревни Чёрных Волков, развернулся и пустился вскачь. Белый призрак помчался по снежной равнине, оставляя за собой цепочку следов, уводящих прочь от тепла и сложных чувств — навстречу долгу, войне и своей настоящей судьбе. Белый волк летел над снежной целиной, словно призрачное видение. Могучие лапы едва касались наста, тело, наполненное чужой, но желанной силой, не ведало усталости. Ветер свистел в ушах, сбивая с белой шерсти искрящуюся изморозь. Каждый мускул, каждое сухожилие работало в идеальной гармонии, подчиняясь одной цели — бежать. Бежать без оглядки, без остановки. Но даже на бегу, когда сознание должно было быть сосредоточено на пути, его разум возвращался к одному и тому же. К грубой ладони на его талии. К горячему дыханию на своей шее. К низкому, победному рыку, который отзывался эхом где-то глубоко внутри, заставляя сжиматься уже не тело, а что-то в самой душе. «Не думай... что это... что-то значит...» Его собственные слова, сказанные на пороге сна, теперь казались жалкой попыткой самообороны. Они что-то значили. И он боялся признать, что именно. Он мчался целый день, лишь изредка замедляясь, чтобы утолить жажду снегом. Пейзаж вокруг менялся — бескрайние равнины сменились заснеженными перелесками, а затем вдали показались знакомые очертания гор, за которыми лежали земли его стаи. Сердце белого волка сжалось от предвкушения и тревоги. Что он найдёт там? Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая снега в кроваво-алые тона, он наконец почувствовал первую волну усталости. Силы, данные ему связью с Чонгуком, были велики, но не безграничны. Он свернул в небольшую пещеру, скрытую свисающими ледяными глыбами, и рухнул на каменный пол, тяжело дыша. В темноте его волчье обоняние уловило слабый, но знакомый запах — пепла и крови. Он не один шёл по этим тропам. Превратившись обратно в человеческий облик — теперь это далось ему с привычным усилием, — он прижался спиной к холодной стене пещеры, кутая себя в собственную шубу. Тело ныло, но уже не от ран, а от напряжения долгого бега. Он закрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Чонгука — спящее, лишённое своей обычной суровости. «Самый настырный... и грубый... альфа...» На этот раз в его мысленных словах не было насмешки. Была усталая, горькая нежность. И страх. Страх того, что, вернувшись к своей стае, он может навсегда потерять что-то, что едва успел обрести. Этой ночью ему снова снились сны. Но теперь это не были кошмары о битвах и потерях. Ему снился жар объятий, грубый шёпот на ухе и золотые глаза, в которых горел не только огонь власти, но и что-то ещё. Что-то, ради чего, возможно, стоило бы сражаться не только как воину, но и как омеге. На следующее утро он проснулся до рассвета. Холод в пещере заставил его содрогнуться, и он с тоской вспомнил о тепле, что исходило от спящего альфы. Выбравшись наружу, он вдохнул морозный воздух и снова принял волчий облик. До дома оставалось не больше дня пути. Он мчался, словно преследуемый призраками прошлого и будущего. Призраком стаи, которая, возможно, уже пала. И призраком альфы, которого он, возможно, больше никогда не увидит. И когда наконец на горизонте показались знакомые скалы, окружавшие логово его стаи, его волчье сердце заколотилось не только от радости возвращения, но и от щемящей боли прощания с тем, что он оставил позади. Он сделал свой выбор. Но теперь он знал, что у каждого выбора есть своя цена. И цена этого — холод в груди, который уже не могло согреть ни одно одеяло. Последние несколько миль Тэхен бежал, подчиняясь слепому инстинкту, заглушающему нарастающую панику в груди. Он чуял родные запахи — хвою, замшелый камень священных пещер, дым очагов. Но сквозь них пробивался другой, чужой и отвратительный — запах тлена, гари и окислившейся крови. Он ворвался в центральное ущелье, сердце логова его стаи, и замер. Мир остановился. Его лапы вросли в снег, ставший грязно-розовым от въевшейся крови. Первое, что он увидел, — тела. Не сложенные для погребального костра, не павшие в бою с оружием в руках. Они были разбросаны, как сломанные куклы. Молодой воин, с которым он тренировался всего месяц назад, лежал навзничь, его шея была вывернута под невозможным углом. Старая омега, хранительница преданий, была прижата к скале огромным железным крюком, пронзившим её грудь. Но самое ужасное висело над потухшим ритуальным костром. На грубо сколоченных перекладинах вниз головой, словно туши оленей после удачной охоты, болтались трое. Двое взрослых альф и… щенок. Маленький, белошёрстный малыш, которого все в стае ласково звали Снежком. Его хвостик безвольно раскачивался на ледяном ветру. Тэхен с трудом преодолел оцепенение и превратился в человека. Ноги подкосились, и он рухнул на колени. Его взгляд скользил по апокалиптической картине, не в силах осознать её масштаб. — Живых… — прошептал он, и его голос сорвался в хрип. — Где все? Ответа не было. Только зловещий свист ветра в опустевшем ущелье. Он подполз к ближайшему телу — воину по имени Риан. Тот лежал на боку, и Тэхен увидел его лицо. И закричал. Тихо, беззвучно, от ужаса. Кожа Риана была не просто бледной. Она была испещрена чёрными, вздутыми, как толстые черви, венами. Они ползли от шеи вверх, к лицу, оплетая глазницы и виски. На его груди зияла огромная язва, из которой сочилась чёрная, густая жидкость, пахнущая гнилым мясом и… озоном. Пахнущая магией. Чёрной, чуждой, извращённой магией. Он отполз и увидел то же самое на других телах. Вздутые чёрные вены. Гноящиеся язвы. Следы не пыток, а экспериментов. Кто-то не просто убивал его стаю. Кто-то ставил над ними опыты, испытывая на них заклинания или яды, которые искривляли саму плоть. Он поднял голову к висящим трупам. У одного из альф была вскрыта грудная клетка, рёбра сломаны и вывернуты наружу, будто кто-то искал что-то внутри. У щенка… у щенка не было глаз. Только две чёрные, засохшие дыры. Тэхен сглотнул ком тошноты, подкативший к горлу. Его стая. Его дом. Его семья. Не просто убиты. Осквернены. Превращены в сырьё для каких-то невообразимых, садистских ритуалов. Он встал, пошатываясь, и пошёл по опустевшему лагерю, его босые ноги вязли в кровавой каше. Ни одного живого духа. Ни стонов, ни плача. Только тихий, леденящий душу хруст льда под ногами и карканье ворон, слетевшихся на пир. Они не просто умерли. Они исчезли. Те, кого не убили на месте, были уведены. В рабство? Для новых экспериментов? Мысль была такой чудовищной, что разум отказывался её принимать. Он подошёл к краю ущелья, к Утёсу Звучащих Ветров, с которого когда-то любовался своими владениями. Теперь он смотрел на долину, покрытую тенями, и на груду тел у его ног. В его груди что-то надломилось. Не громко, а тихо, как ломается замёрзшая ветка. Вся его ярость, всё его воинское мастерство, вся его доминантная сила — всё это оказалось бесполезным. Он опоздал. Из его горла вырвался не крик, не рык. Это был протяжный, животный, полный абсолютного отчаяния вой. Звук разбитого сердца, звук потери всего. Он пал на колени, схватившись за голову руками, и его тело сотрясали беззвучные, сухие рыдания, от которых, казалось, трескался лёд на скалах вокруг. Он был Поцелованный Луной, источник силы и надежды. Но сейчас, в этом ледяном аду, созданном чужим коварством, он был всего лишь одиноким волком, стоящим на пепелище своего мира. И в его опустевшей душе не осталось ничего, кроме всепоглощающей тьмы и одной-единственной, выжженной огнём мести мысли. --- Сознание Тэхена медленно возвращалось, и с ним приходило осознание леденящего душу кошмара наяву. Воздух, пропитанный смертью, давил на лёгкие, заставляя каждый вдох быть мучительным. Он лежал на замерзшей земле, уткнувшись лицом в снег, и единственным желанием было не шевелиться, не открывать глаза. Сделать вид, что этого нет. Но долг, вбитый в него с щенячьего возраста, оказался сильнее отчаяния. Словно на автопилоте, он поднялся. Тело не слушалось, ноги подкашивались, но он заставил себя сделать первый шаг. Потом второй. Началась адская работа. Он подходил к каждому телу, и с каждым прикосновением к окоченевшей плоти в его груди разрывалось что-то живое. Риан, с его чёрными прожилками на лице. Старая омега, пронзённая крюком. Он пытался не смотреть им в глаза, но они, остекленевшие и полные немого ужаса, преследовали его. Самый страшный момент настал, когда он добрался до перекладины. Он должен был снять их. Снять маленького Снежка. Его пальцы, обычно такие сильные и ловкие, дрожали так, что он не мог разжать железную хватку верёвки. В конце концов, он просто перерезал её своим когтем. Тельце щенка мягко упало ему на руки. Оно было таким лёгким. Таким безжизненным. Тэхен прижал его к груди, закусив губу до крови, чтобы не завыть. Он стоял так, не в силах пошевелиться, пока холод не начал проникать сквозь одежду. Он нёс их к глубокой расщелине у подножия священного утёса — месту, где стая хоронила своих воинов в особенно суровые зимы. Складывал тела, одно за другим, стараясь придать им хоть какую-то позу покоя. Он срывал куски своей одежды, чтобы прикрыть самые ужасные раны, самые кошмарные следы экспериментов. Каждое тело было молчаливым укором. Где ты был? Почему не спас? Когда последнее тело было опущено в ледяную гробницу, он собрал оставшиеся силы и, превратившись в волка, начал рыть. Когти скребли по мерзлой земле и льду, сдираясь до крови. Он сдвигал огромные глыбы снега, наваливал их на братскую могилу, создавая огромный, белый курган. Это была не церемония. Это было отчаянное желание спрятать, скрыть от глаз и от собственного сердца это невыносимое зрелище. Когда работа была окончена, он снова стал человеком и рухнул перед свежим снежным холмом. Его руки истерзаны, одежда превратилась в лохмотья, а душа — в выжженное пустое поле. Он побрёл прочь, к своему дому. Единственному месту, которое когда-то было его крепостью. Дверь была распахнута, внутри царил хаос — кто-то явно искал что-то. Он прошёл мимо разбросанных вещей, дошёл до своей спальни и, не раздеваясь, повалился на кровать. На подушке ещё сохранился его собственный, слабый запах. Запах дома. Запах жизни, которой больше не было. Сознание начало уплывать. Он не боролся с этим. Тьма была желанным избавлением. И тогда пришли сны. Яркие, болезненно чёткие. Он снова стоял на Утёсе Звучащих Ветров, но теперь солнце светило ярко, а снизу доносился гул голосов, смех, лай щенков. Он видел Риана, живого и здорового, который что-то кричал ему, улыбаясь. Видел старую омегу, сидящую у костра и рассказывающую сказки малышам. Видел Снежка, который гонялся за своим хвостом. Его стая была цела. Счастлива. Жива. И его собственное сознание, заточённое в этом прекрасном кошмаре, знало правду. Оно, как хищный зверь, набросилось на эту идиллию, разрывая её в клочья. Он видел, как лица его сородичей начинали расплываться, на них проступали чёрные прожилки, а из груди сочилась чёрная жидкость. Слышал, как весёлый гул сменялся предсмертными хрипами. Он стоял среди них, пытаясь крикнуть, предупредить, но не мог издать ни звука. Он был лишь беспомощным свидетелем того, как его разум снова и снова переживает крушение его мира, заставляя сердце разрываться от боли, которая была острее любой физической раны. Это был не сон. Это была пытка. Пытка памятью, которую он сам себе устраивал, лежа в холодной, пустой хижине на руинах всего, что он когда-либо любил. --- Пять дней назад Чонгук проснулся от привычного холода в постели. Его рука инстинктивно потянулась к другой стороне шкуры, нащупывая тёплое, податливое тело, но встретила лишь грубый, остывший мех. Он открыл глаза, тяжёлые, как камни, и какое-то время просто лежал, глядя в потолок. Пустота. Ушёл. Мысль была плоской,без эмоций. Сам захотел — сам и получил. Дорога в горы в такую погоду — верная смерть для не до конца оправившегося омеги. Логично. Прагматично. И абсолютно невыносимо. Он поднялся, его движения были отточенными и резкими, будто он собирался не на совет, а на бой. Обычный распорядок дня — проверка дозоров, разбор донесений, тренировка молодых волков — всё это он проделал с лицом, высеченным из гранита. Но под этой маской клокотала ярость. Он кричал на стражу за малейшую оплошность, швырнул глиняную кружку о стену, когда ему подали слишком холодный чай, и его рык заставлял даже бывалых воинов съёживаться. Когда к нему подошёл Хосок, его солнечное лицо омрачённое беспокойством, Чонгук не выдержал. —Вожак, а Тэхен-ши… — начал тот. —Хватит! — рёв Чонгука прокатился по всему поселению, заставляя птиц вспорхнуть с деревьев. Он встал, навис над Хосоком. — Кончились дела? Заборы сами себя починят? Иди и займись работой, а не чужими омегами! Хосок отпрянул, глаза его были полны шока и обиды. Чонгук видел, как Чимин и Сокджин, стоявшие поодаль, переглянулись с грустью. И это вызвало в нём новую волну бешенства. —А вы чего уставились? — его голос был подобен скрежету камня. — У лекаря травы кончились? А у тебя, омега, все шкуры вышиты? Хватит хныкать по чужаку, у которого не хватило ума ценить свою жизнь! Он развернулся и ушёл, оставив за собой гробовую тишину. Но даже уйдя, он чувствовал их взгляды — полные недоумения и жалости. Жалости к нему. К вожаку, который потерял самообладание из-за какого-то бледного, дерзкого беглеца. Всё его существо, каждое волокно, было напряжено до предела. Его внутренний волк метался внутри него, как в клетке, оглушая его немым, но яростным воем. Ему было физически больно от этой пустоты. Ему нужен был его омега. Его дерзкий, непокорный, ядовитый омега, который сейчас, с огромной долей вероятности, уже лежал где-то в сугробе, замёрзший и бездыханный, с его отметинами на бледной коже. И это было самым мучительным. Он не понимал. Не понимал, когда успел так привязаться. Когда этот белый ворон успел вцепиться ему в душу своими острыми коготками? Это была не просто жажда обладания доминантной омегой. Это было что-то глубже, что-то первобытное и неконтролируемое. Его волк, его верный страж и часть его души, не просто тосковал — он страдал, отказываясь успокаиваться, отказываясь принять потерю. И эта внутренняя борьба, это молчаливое неповиновение собственной сущности, выматывало его сильнее любой битвы. Он стоял на краю поселения, глядя на белоснежные, безжалостные пики, забравшие у него его добычу. Его самого. Его… Тэхена. И сквозь всю ярость, через всю боль и непонимание, в самой глубине его чёрного, выжженного сердца, тлела крошечная, упрямая искра. Искра надежды. Надежды на то, что эта белая фурия, этот Поцелованный Луной, был слишком упрям, чтобы умереть. Что он появится. Снова. Чтобы Чонгук мог придумать новое, ещё более изощрённое наказание за его побег. Или просто для того, чтобы снова услышать его колкий, ядовитый голос, который один лишь мог заткнуть эту оглушительную тишину внутри. Дни сливались в одно сплошное, напряжённое ожидание. Чонгук функционировал как хорошо отлаженный механизм убийства, но каждый винтик этого механизма скрипел от невысказанной ярости. Он патрулировал границы сам, заходя дальше положенного, его взгляд впивался в каждую тень, в каждое движение в снегу. Он искал. Искал тело. Искал хоть какой-то знак. Его волк не давал ему покоя. Ночью зверь вгрызался в границы его сознания, заставляя просыпаться в холодном поту с одним именем на губах. Тэхен. Это имя стало навязчивой идеей, раной, которая не затягивалась. На третий день он не выдержал. После особенно жёсткой стычки с одним из воинов на тренировке, Чонгук просто развернулся и ушёл в лес. Он шёл, не разбирая дороги, превратившись в волка, и его чёрная грива сливалась с наступающими сумерками. Он нёсся сквозь чащу, валил с ног молодые деревца, рыл когтями снег, пытаясь измотать себя до потери сознания, заглушить этот вой внутри. Он прибежал к тому месту, где нашёл его тогда. К тому самому сугробу, утоптанному и пропитанному старой кровью. Он встал на том самом месте, где лежал Тэхен, и поднял голову к небу. И завыл. Это не был победный клич альфы. Это был протяжный, полный боли и ярости звук, в котором смешались горечь потери, бессильный гнев и та самая непонятная привязанность, что съедала его изнутри. Он выл, пока горло не стало огненным, пока лёгкие не заходились спазмом. Он выл тому ледяному небу, той жестокой судьбе, что отняла у него его добычу. Его омегу. Вернувшись в поселение, он был похож на призрак. Молчаливый, опасный, с горящими золотым огнём глазами. Все давали ему дорогу. Даже Сокджин не решался подойти с очередным целебным отваром. Он сидел в своей пустой, холодной хижине, и в тишине ему чудились звуки. Едкий смешок. Колкость, брошенная через плечо. Шёпот «спасибо», который он тогда услышал своим звериным слухом. Он сжал кулаки так, что кости затрещали. Нет. Он не верил в смерть этой белой твари. Слишком много жизни, слишком много дерзости было в том омеге, чтобы так просто сдаться. Он где-то там. Борется. Выживает. Или уже строит коварные планы. И Чонгук будет ждать. Он будет точить когти и терпение. Потому что если Тэхен посмеет вернуться, он больше никогда не выпустит его из своих лап. Он запрёт его в самой тёплой комнате, прикуёт к своей кровати серебряными цепями, если понадобится. Он заставит его забыть обо всех дорогах, кроме одной — той, что ведёт к нему. Надежда стала его личным проклятием. Но он цеплялся за неё, как утопающий за соломинку. Потому что альтернатива — принять его смерть — была невыносима. А Чонгук, вожак стаи Теней, не привык терпеть то, что не в его силах вынести. --- Сознание возвращалось к Тэхену медленно и неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу льда. Первым пришло осознание холода. Пронизывающего, костного, въевшегося в каждую клетку. Он лежал, не в силах пошевельнуться, и это окоченение было страшнее любой боли. Оно шептало ему сдаться, уснуть и не просыпаться. Нет. Мысль, слабая, но упрямая, прорвалась сквозь апатии. Нужно уходить. Он заставил себя открыть глаза. Пустая, холодная хижина. Пепелище его мира. Он был один. Совершенно один. И он понимал — так, в одиночку, он ничего не добьётся. Не найдёт свою стаю. Не спасёт тех, кого, возможно, ещё можно спасти. Его гордыня, его ярость, его дар — всё это было бесполезно против неизвестности, что поглотила его родных. Единственное решение, логичное и унизительное, сверлило мозг. Стая Теней. Чонгук. Мысль о том, чтобы вернуться с повинной, молить о помощи того, кого он так язвительно отвергал, вызывала тошноту. Но это был единственный шанс. Единственный свет в кромешной тьме, что его поглотила. Собрав волю в кулак, он поднялся. Каждое движение отзывалось ноющей болью в не до конца заживших рёбрах, каждый мускул кричал от усталости. Он вышел из хижины и, не давая себе передумать, вызвал превращение. Его волк появился на свет не с торжествующим рыком, а с глухим, болезненным стоном. Белая шерсть была тусклой, раны на бёдрах затянулись, но не исчезли, а сам зверь казался… уменьшившимся. Измученным. Его дух, всегда такой яростный, теперь был подавлен горем и отчаянием. Не теряя ни секунды, волк ринулся вперёд. Обратный путь был адом. Буря, что обрушилась на горы, слепила глаза, ветер выл, пытаясь сбить его с ног. Он не останавливался на ночь. Снег, который он хватал на бегу, был его единственной пищей и питьём. Время текло сквозь пальцы, как песок, и с каждым часом страх окончательно потерять своих съедал его изнутри сильнее холода. Двое суток. Семьдесят часов безумия, боли и слепой надежды. Его лапы кровоточили, рёбра горели огнём, но он бежал. Пейзаж медленно менялся, становился знакомее. И вот, наконец, сквозь пелену снега, в надвигающихся сумерках, он увидел их — тёплые, жёлтые огоньки поселения стаи Теней. Что-то вроде рычания, смешанного со стоном, вырвалось из его груди. Добежать. Это был последний приказ, который он отдал своему телу. Он побежал, не чувствуя под собой лап. Он летел, как призрак, над снегом, его белая шерсть сливалась с метелью. И вдруг… его ударило в нос. Запах. Тот самый. Густой, тёплый, пахнущий дымом, кожей и неоспоримой силой. Запах Чонгука. Он был рядом. Этот аромат влил в него последние капли сил. Он влетел в открытые ворота поселения, пронесясь мимо ошеломлённых стражей. Его взгляд метнулся по площади, и он увидел его. Мощную, тёмную фигуру, стоявшую у длинного дома и о чём-то говорившую с Сокджином. Тэхен не думал. Не планировал. Его тело, его измученный дух, потянулись к этому источнику тепла и силы, как растение к солнцу. Он сделал последний рывок и рухнул к самым ногам альфы, издав короткий, сдавленный звук. Его лапы подкосились, голова ударилась о снег, и тьма, наконец, накрыла его с головой. Он лежал неподвижно, грязный, измождённый, почти бездыханный, у ног того, кого когда-то с таким вызовом покинул. Его последним осознанным ощущением был всё тот же, всепоглощающий запах Чонгука. Запах спасения. Или плена. Теперь это уже не имело значения. --- Чонгук замер на полуслове. Что-то белое и стремительное мелькнуло в его поле зрения и рухнуло к его ногам, отдаваясь глухим стуком о утоптанный снег. Он уже начал поворачиваться, готовый рыком отшвырнуть назойливого щенка, но его взгляд упал на окровавленные лапы, на тусклую, свалявшуюся шерсть и на знакомый, даже в таком состоянии, гордый изгиб спины. Сердце Чонгука совершило в груди один-единственный, мощный и болезненный удар, от которого перехватило дыхание. Тэхен. Имя пронеслось в сознании не мыслью, а целой бурей — облегчением, яростью, триумфом и леденящим ужасом. Он не был мёртв. Но то, что лежало перед ним, было лишь тенью того дерзкого, огненного омеги. — Тэхен! — это вырвалось у Сокджина, который бросился к ним на колени, его пальцы уже потянулись к шее волка, ища пульс. Чонгук не слушал. Он резко опустился на одно колено, его большая рука легла на бок белого волка, чувствуя слабые, прерывистые вздохи. Тело под его ладонью было ледяным. «Глупец, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Упрямый, безумный, ничтожный глупец». Но в его голосе не было ни капли презрения. Была хриплая, невысказанная тревога. Его волк внутри завыл — не в ярости, а в странном, пронзительном облегчении, смешанном с желанием затрясти этого белого идиота за шкирку и никогда больше не отпускать. Он не стал ждать диагноза Сокджина. Одним плавным, мощным движением он подхватил бесчувственное тело волка на руки. Оно было удивительно лёгким и хрупким. Слишком хрупким. — Горячей воды, — бросил он Сокджину через плечо, уже направляясь к своей хижине. — И всех твоих трав. Сейчас же. Он нёс его, прижимая к своей груди, пытаясь согреть своим теплом этот окоченевший комок шерсти и костей. Люди расступались перед ним, провожая его взглядами, полными изумления. Вожак нёс на руках того самого белого омегу, что сбежал несколько дней назад. И он нёс его не как добычу, а как нечто невероятно хрупкое и ценное. Чонгук втопал в свою хижину, пнул дверь ногой, и аккуратно, с несвойственной ему нежностью, уложил волка на свою постель, на ту самую медвежью шкуру. Он стоял над ним, сжав кулаки, глядя на запавшие бока, на грязь в белой шерсти, на следы страданий на этом гордом лице даже в бессознательном состоянии. Ярость кипела в нём — на того, кто довёл его омегу до такого состояния, на несправедливый мир, и больше всего — на самого Тэхена, за его безрассудство, за его уход, за то, что заставил его чувствовать эту сокрушительную пустоту. Но сквозь ярость пробивалось другое. Щемящее, острое чувство, от которого сжималось горло. Он провёл рукой по боку волка, ощущая под шерстью рёбра. — Теперь ты никуда не денешься, — тихо прошептал он, и это звучало как клятва. Как обещание. — Я тебя не отпущу. Никогда. --- В хижине стояла гнетущая тишина, которую нарушало лишь хриплое дыхание белого волка. Чонгук, скрестив руки на груди, смотрел на лежащее тело с каменным лицом, но его пальцы нервно барабанили по собственному бицепсу. — Ну и вид, — проворчал он, обращаясь скорее к себе, чем к без сознания омеге. — Бегал по горам, как ошпаренный, а теперь приполз обратно. Драматизировать любишь, небось. Сокджин, возившийся у очага с травами, вздохнул. —Чонгук-ши, он на грани. Ему нужен покой, а не... — Я знаю, что ему нужно! — резко оборвал его вожак, золотые глаза сверкнули. — Ему нужен пинок под зад, вот что! Чтобы в следующий раз не шлялся где попало. Он грузно опустился на край шкуры рядом с волком и с раздражением ткнул пальцем в его бок. —Слышишь меня, белый кошмар? Ты мне весь график сорвал. Из-за тебя я Хосока чуть не прибил, Сокджину третий день нервный тик, а суп у нас второй день пересоленный, потому что повар тоже переживает! Он говорил сердито, почти зло, но его большая рука легла на бок волка, и пальцы нечаянно вцепились в свалявшуюся шерсть, как будто боясь, что тот снова исчезнет. — Так что хватит валяться. Надоело мне на твою страдальческую морду смотреть. И тогда под его ладонью тело дрогнуло. Кости затрещали, шерсть начала уходить под кожу. Чонгук отпрянул, широко раскрыв глаза. Через несколько секунд на шкуре лежал не волк, а человек. Бледный, исхудавший, с синяками под глазами, но Тэхен. Омега медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, полным боли и отчаяния, но в нём теплилась искра осознания. Его губы дрогнули. — Чонгук... — прошептал он, и голос его был хриплым от усталости и слёз, которых он не мог пролить. — Они... все... моя стая... Он не смог договорить. Слова застряли в горле, и он просто смотрел на альфу, и в его синих глазах была такая бездонная, немыслимая боль, что вся показная суровость Чонгука мгновенно испарилась. Вожак замер, его собственное сердце сжалось в комок. Он видел не дерзкого соперника, а сломленного юношу, принесшего к его ногам своё разбитое сердце. — Чёрт, — тихо выругался Чонгук, больше не в силах держать маску. И вместо очередной колкости он протянул руку и грубо, по-медвежьи, потянул Тэхена к себе, прижав его голову к своему плечу. — Молчи, — буркнул он, чувствуя, как тонкое тело омеги затряслось в беззвучных рыданиях. — Всё. Я всё улажу. Просто... молчи. Он сидел так, держа его, и в тишине хижины его молчаливая ярость на мир, позволивший такое случиться, смешивалась с твёрдой решимостью. Его омега пострадал. И теперь тому, кто это сделал, оставалось только молиться. --- Тэхен медленно всплывал из пучины беспамятства, как тонущий, выброшенный на берег. Сначала он почувствовал тяжесть — свинцовую, всепоглощающую, пригвождающую к постели. Потом до него дошло — не тяжесть, а тепло. Глубокое, животворное, исходившее от большой, твердой поверхности, к которой он был прижат всем телом. Щекой он чувствовал грубую кожу доспехов, а в ушах стоял ровный, мощный, как барабанная дробь, стук живого сердца. Он открыл глаза, и мир предстал в смутных очертаниях. Потолок из темных балок, тусклый свет от очага, и... он. Чонгук. Альфа сидел на полу спиной к кровати, его мощная фигура была неподвижна. Тэхен лежал, буквально уткнувшись в него, накрытый сверху тяжелым волчьим плащом вожака. А его огромная ладонь лежала на спине Тэхена — тяжелая, властная, почти прижимающая его к себе. Попытка пошевелиться вызвала немедленную реакцию. Пальцы сжались, впиваясь в ткань его рубахи, и знакомый, низкий голос пророкотал прямо над его головой, без привычной ярости, но с непререкаемой уверенностью: —Никуда ты не денешься. Сокджин сказал лежать. Двигаться — только по нужде и с разрешения. Голос Тэхена, когда он попытался заговорить, был похож на скрип ржавой двери. —Я... — он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Они... все... моя стая... — Боль, острая и свежая, как удар ножа, снова пронзила его, и слова превратились в сдавленный стон. Чонгук не ответил сразу. Он не стал предлагать пустых утешений. Его молчание было тяжелым, но не пустым — оно было наполнено терпеливым ожиданием. Его пальцы слегка пошевелились на спине Тэхена, не гладя, а скорее фиксируя, закрепляя его на месте, как бы говоря: «Я здесь. Я никуда не уйду». — Расскажи, — наконец произнес он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, выкованный из стали. — Всё. С самого начала. Каждый шаг, каждый запах, каждую тень. И Тэхен заговорил. Сначала с трудом, обрывисто, слова цеплялись друг за друга, спотыкаясь о комки боли в горле. Он говорил о долгом пути, о страхе, гнавшем его вперед. О том, как он вбежал в родное ущелье, и его встретила не жизнь, а гробовая тишина, нарушаемая лишь ветром. Он описывал пустые, разгромленные жилища, опрокинутые котлы с остывшей похлебкой, игрушки, брошенные на снегу. Потом он дошел до самого страшного. До тел. Его голос стал монотонным, отстраненным, будто он читал доклад о чужих потерях. Но по тому, как дрожала его спина под рукой Чонгука, было ясно, что это не так. Он описывал черные, вздутые вены, зияющие язвы, из которых сочилась жидкость, пахнущая озоном и гнилью. Рассказал, как хоронил их одного за другим, срывая с себя одежду, чтобы прикрыть самые ужасные раны, сдирая когти в кровь о мерзлую землю, пока не возвел гигантский снежный курган — братскую могилу для всего, что он когда-либо любил. Когда он умолк, в хижине повисла звенящая тишина, тяжелая, как свинец. Он лежал, полностью опустошенный, истекая невыплаканными слезами, которые жгли его изнутри. Чонгук молчал еще долго. Его дыхание было ровным, но Тэхен чувствовал, как напряжены мышцы под его щекой. Казалось, сам воздух сгустился от сконцентрированной, немой ярости. Потом альфа заговорил. Его голос был тихим, но в нем слышался скрежет камней, грохот надвигающейся лавины. —Хватит, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор. — С этого момента это моя боль. Моя обида. Моя месть. Он наклонился, и его губы почти коснулись уха Тэхена. Горячее дыхание обожгло кожу, а слова врезались в самое сознание. —Клянусь своим именем, своей кровью и силой своей стаи, мы найдем тех, кто посмел. Я лично вырву у них сердца. Но сначала... — он отодвинулся, и его золотые глаза, пылающие холодным огнем, встретились с синим, полным отчаяния, взглядом Тэхена, — ...сначала ты должен встать на ноги. Отомстить за своих — твое право. Но вести тебя в бой, когда ты едва дышишь, я не стану. Мне не нужен полутруп в отместку. Мне нужен воин. Мой воин. Тэхен закрыл глаза, снова прижимаясь лбом к твердой груди альфы. Огромное, черное горе никуда не ушло. Оно заполняло его всего, как ледяная вода. Но теперь, сквозь этот лед, он чувствовал нечто иное — твердую, несгибаемую скалу, о которую это горе разбивалось. Это не была надежда. Надежда была слишком хрупкой и далекой. Это было нечто более приземленное и надежное — точка опоры. Якорь. И этот якорь, на удивление, был теплым. Прошло несколько дней. Тэхен лежал в хижине Чонгука, погружённый в странное состояние между сном и явью. Физически он восстанавливался — целебные отвары Сокджина и плотная пища делали своё дело. Но душа его была похожа на выжженную пустошь. Он почти не говорил. Лишь изредка, сквозь зубастый чавок, пробивалось ворчание: —Эта каша... точно яд. Ты решил добить меня, Чонгук? Альфа, сидевший у стола и чинивший сбрую, лишь бросал на него взгляд. —Если бы я хотел тебя добить, я бы скормил тебя Хосоку. Его болтовня смертоноснее любого яда. Но за этой привычной перепалкой скрывалось нечто иное. Чонгук не отпускал его ни на шаг. Если Тэхен пытался встать, мощная рука тут же прижимала его к месту. Если он бредил во сне, тот же голос, грубый и не терпящий возражений, возвращал его в реальность. Как-то раз Тэхен проснулся от кошмара — ему снова снились чёрные вены на лицах сородичей. Он зашелся беззвучным криком, и тут же оказался в объятиях. Чонгук не утешал его. Он просто держал, молча и крепко, пока дрожь не отступала. — Я... я должен был их защитить, — прошептал Тэхен, впервые озвучив главную боль. — Глупость, — отрезал Чонгук. — Один воин, даже доминантный, не может остановить армию. Ты жив. И это единственное, что имеет значение сейчас. В его словах не было жалости. Была простая, суровая правда, которая, как ни странно, приносила облегчение. На пятый день Тэхен впервые самостоятельно сел на кровати. Его руки всё ещё дрожали, но в глазах появился знакомый огонёк. —Чонгук. —Что опять? — альфа не отрывался от карты, которую изучал. —Спасибо. Что не бросил. Чонгук фыркнул, свернул карту и подошёл к кровати. —Я тебя не жалел, — ткнул он пальцем в грудь Тэхену. — Мне нужен твой дар. Твоя сила. И твоя месть будет полезна моей стае. Всё. Но когда он повернулся, Тэхен заметил, как напряглась его спина. Этот гордый альфа не умел говорить о чувствах. Но своими действиями — этой неусыпной стражей у его постели, этой готовностью принять его боль как свою — он говорил громче любых слов. Тэхен медленно поднял руку и дотронулся до его спины. —Врёшь ты всё, — тихо сказал он. — Ты просто ко мне привык. Чонгук замер, затем резко обернулся. В его глазах бушевали эмоции — ярость, раздражение и что-то ещё, глубоко запрятанное. —Молчи и выздоравливай. Скоро нам обоим понадобятся силы. И в этих словах был новый договор. Не между пленником и тюремщиком. Не между омегой и альфой. А между двумя воинами, связанными общей болью и единой целью. И для Тэхена, стоящего на пепелище своего прошлого, этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Чтобы снова захотеть жить. Тишина в хижине снова стала тяжёлой, но на этот раз по другой причине. Тэхен лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как стены горя и отчаяния снова начинают смыкаться вокруг него. Воздух становился густым, трудным для дыхания. Ему нужно было что-то. Якорь. Глоток жизни. Он повернул голову. Чонгук сидел у стола, его спина была напряжена, будто он нёс на плечах всю тяжесть мира. И Тэхен понял, что ему нужен именно этот упрямый, несгибаемый альфа. — Эй, Чонгук, — его голос прозвучал тихо, но ясно, нарушая тишину. Альфа не обернулся, лишь его плечи чуть вздрогнули. —Что? — Ты же по мне скучал, — не спросил, а констатировал Тэхен. В его тоне не было обычной колкости, только усталая уверенность. — Признайся. Не мог не скучать. На этот раз Чонгук медленно повернулся. Его золотые глаза были тёмными, нечитаемыми. —Ты сейчас пытаешься меня разозлить? Это твой способ сказать «спасибо»? — Нет, — Тэхен приподнялся на локте. Он действительно исхудал, его скулы резко выпирали, а кожа казалась почти прозрачной. — Это мой способ сказать, что мне нужно отвлечься. Иначе я провалюсь туда... — он махнул рукой в пространство, — ...и не выберусь. Он смотрел на Чонгука прямо, и в его синих глазах, обычно таких острых, теперь была лишь голая, незащищённая потребность. — Мне нужна... ласка, — выдохнул он, и слово прозвучало на удивление чуждо для него. Он не умел просить такого. Он умел требовать, драться, колоть словами. Но просить нежности? Это было за гранью его опыта. Чонгук замер, изучая его. Он видел не дерзкого омегу, а израненную душу, которая, как переломившаяся ветка, просила хоть какой-то опоры. И его собственное сердце, чёрствое и закалённое в битвах, сжалось от щемящей боли. Он не хотел, чтобы эти острые, ядовитые колючки померкли. Он хотел, чтобы они снова засверкали. Не говоря ни слова, Чонгук встал и подошёл к кровати. Он не был нежен по натуре. Его прикосновения были такими же, как он сам — грубыми, властными, но на удивление... бережными. Он сел на край, и его большая рука легла на шею Тэхена, большой палец принялся водить по напряжённой коже у ключицы. — Ты требуешь невозможного, — пробормотал он, но в его голосе не было отказа. Тэхен закрыл глаза, прижавшись к его ладони. Это было неловко, неумело, но это было именно то, чего жаждали он и его волк — простое прикосновение, подтверждающее, что он жив, что он не один. — Твои руки... как наждак, — прошептал Тэхен, но его тело, всё его существо, расслаблялось под этим грубым касанием. — Молчи, — Чонгук провёл рукой по его спине, чувствуя, как под ладонью проступают рёбра. — Ты исхудал, как щепка. Но он не убирал руку. Он продолжал гладить его по спине, по плечам, снимая напряжение, которое копилось днями. Это не была страсть, не было животного желания, которое бушевало между ними раньше. Это было нечто более глубокое, более необходимое сейчас для них обоих — тихое причастие, обмен теплом и силой, в котором так отчаянно нуждались две одинокие души, нашедшие друг в друге странное, необъяснимое пристанище. Тишина в хижине была тёплой и густой, как мёд. Под грубыми, но неотступными ладонями Чонгука напряжение медленно покидало тело Тэхена. Мысли, до этого метавшиеся в паническом вихре, наконец утихли, уступив место редкому, хрупкому спокойствию. Он лежал с прикрытыми глазами, чувствуя каждое прикосновение — будто тяжёлые, натруженные пальцы альфы стирали с его души копоть горя и страха. И в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня, его голос прозвучал тихо, но ясно, вернувшись к привычной, колкой манере: —Любопытный факт, — начал он, не открывая глаз. — Ты, могущественный вожак, лишил меня девственности... но так ни разу и не поцеловал. Не находишь это... упущением? Он не ждал ответа. Он просто констатировал, чувствуя, как его снова, неудержимо и вопреки всему, тянет к этому источнику необъяснимой силы и защищённости. В глубине души он отчаянно хотел верить, что Чонгук и правда поможет. Но для этого ему, Тэхену, нужно было снова стать тем, кем он был — несгибаемым воином. Его волк должен был зализать раны и ощетиниться. А для этого... для этого нужно было хорошо выспаться. По-настоящему. Без кошмаров, вырывающих из объятий забытья. И последний раз по-настоящему он спал только после того, как их тела слились в яростном сексе. Он медленно открыл глаза. Его синий взгляд, всё ещё отмеченный усталостью, но уже с проблеском прежнего огня, встретился с золотым взором Чонгука. На его бледных, исхудавших губах дрогнула слабая, едва заметная улыбка — первая за долгие дни. Не говоря ни слова, движением быстрым и решительным, несмотря на слабость, Тэхен перебрался через него и устроился сверху, оседлав его бёдра. Он сидел, выпрямив спину, и смотрел на альфу сверху вниз, бросая ему немой, но откровенный вызов. И в этот самый момент дверь хижины скрипнула. На пороге замерли Сокджин и Чимин. На их лицах застыло выражение вежливого ожидания, которое сменилось лёгким шоком. Тэхен среагировал мгновенно. Словно его ошпарили кипятком, он буквально подпрыгнул и скатился с Чонгука, отползая к дальней стене кровати. Щёки его, обычно бледные, залил яркий румянец. Он потупил взгляд, с внезапным, почти детским смущением, стараясь сделать вид, что только что не сидел верхом на своем... на вожаке. Чонгук, напротив, даже не пошевелился. Он лишь медленно перевёл свой тяжёлый, невозмутимый взгляд с Тэхена на гостей. В его золотых глазах читалось лишь ленивое раздражение от прерванного момента. — Входите, — его голос прозвучал ровно, без тени смущения. — Или вы просто пришли полюбоваться? Сокджин и Чимин переступили порог, стараясь не смотреть на Тэхена, который, казалось, пытался провалиться сквозь шкуру медведя. — Мы, э-э... принесли тебе свежих трав для заваривания, — Сокджин первым нарушил неловкое молчание, показывая на связку в руках. — И подумали, может, прогуляешься? Свежий воздух полезен. Да и от нашего вожака, — он метнул выразительный взгляд на невозмутимого Чонгука, — тут и умереть недолго. В его логове даже стены от ярости потрескивают. Чимин, стоя за его спиной, лишь смущённо хихикнул, прикрывая рот рукой. Тэхен, всё ещё красный как мак, прочистил горло. —Я... э-э... — Нет, — раздался твёрдый голос Чонгука. Он даже не повернул головы. — Он никуда не пойдёт. Завтра. Сегодня он отдыхает. Сокджин возмущённо взметнул бровь. —Чонгук-ши, ты держишь его здесь, как в золотой клетке! Ему нужен воздух, солнце, движение! Ты что, решил его совсем приручить? — Я решил, что он не рухнет без сил на полпути, потому что вы решили, что ему «полезно», — парировал Чонгук, наконец поворачивая к ним своё каменное лицо. — Завтра. Сейчас он остаётся здесь. Тэхен, наблюдая за этой перепалкой, не мог сдержать тихого смешка. Было забавно видеть, как кто-то ещё, кроме него, пытается спорить с этим упрямым утёсом. Сокджин, поняв, что спор бесполезен, с негодованием фыркнул, поставил травы на стол и развернулся к выходу. —Ладно! Но если он зачахнет от скуки, виноват будешь ты! — бросил он на прощание, и они с Чимином удалились, оставив за собой лёгкий флёр неловкости. Когда дверь закрылась, Чонгук медленно перевёл взгляд на Тэхена, который снова устроился на шкуре, стараясь выглядеть как можно незаметнее. —И что это было? — спросил альфа, и в его голосе слышалось скорее любопытство, чем гнев. Тэхен притворно зевнул и натянул шкуру почти до самого носа. —Ничего. Устал я. Спать хочу. Он закрыл глаза, делая вид, что погружается в дрёму, но через пару минут тихо, словно сквозь сон, пробормотал: —Завтра... с утра... на тренировку пойду. В хижине воцарилась мёртвая тишина. Тэхен приоткрыл один глаз, чтобы оценить реакцию. Она была, мягко говоря, не положительной. Чонгук смотрел на него так, будто тот предложил танцевать голым на льду. —Ты с ума сошёл? — его голос был низким и опасным. — Ты едва сидишь. Какая тренировка? Тэхен сел, скинув с себя шкуру. Его уши нервно дёрнулись, но во взгляде загорелся знакомый огонь. —Я не сойду с ума, валяясь здесь, как мешок с костями! Мне нужно... — он искал слова, — ...вернуть себя. Свою силу. — Силу? — Чонгук фыркнул, вставая и надвигаясь на кровать. — Ты сейчас сломаешься от дуновения ветра. Ты даже до порога не дойдёшь. — А что ты предлагаешь? — Тэхен парировал, его голос зазвенел. — Ждать, пока я заплыву жиром? Я должен быть готов! Мы должны быть готовы! Чонгук скрестил руки на груди, его тень накрыла Тэхена. —Мой приказ — отдых. И точка. Тэхен замер на секунду, его мозг лихорадочно искал аргумент. И тогда он нашёл его. Самый неожиданный и, возможно, единственный, который мог сработать. Он откинул голову, и на его бледном, исхудавшем лице появилась вызывающая, чуть кривая улыбка. — Ну, хорошо, — сказал он, нарочито медленно проводя пальцем по шкуре. — Тогда и ладно. Буду лежать. Скучать. Чахнуть. И ты будешь возвращаться сюда каждый вечер... — он заглянул Чонгуку прямо в глаза, — ...и видеть в своей постели не сексуального, красивого омегу, готового к бою, а бледную, толстую глыбу. Думаешь, это приятнее? Он произнёс это с такой дерзкой, почти наглой уверенностью, что у Чонгука отвисла челюсть. Альфа замер, явно не ожидая такого поворота. Гнев, смешанный с чем-то похожим на восхищение этой наглостью, боролся на его лице. — Ты... — он не нашёл слов. — Я что? — Тэхен поднял бровь, его хвост занервничал за спиной. — Прав? Конечно, прав. Так что, великий вожак, что выбираешь? Иметь рядом воина... или разжиревшего лентяя? Он откинулся на подушки, снова натянув шкуру, но теперь его поза была полна вызова. Он поставил Чонгука перед выбором, который на самом деле не был выбором. И оба они это понимали. Чонгук медленно поднялся с кресла. Его движения были неспешными, но полными скрытой силы. Он подошёл к кровати и опустился на край, матрас слегка прогнулся под его весом. Молча, его большая ладонь легла на спину Тэхена, начала медленно, почти задумчиво гладить его по позвоночнику. — Успокойся, — его голос прозвучал непривычно тихо, без привычного металлического отзвука. — Ты рвёшься в бой, как будто завтра последний рассвет. А он не последний. Его пальцы скользили по выступающим позвонкам, и Тэхен невольно выгнул спину, как кот, подставляясь под ласку. — Ты должен набираться сил постепенно, — продолжал Чонгук, его рука переместилась на бок Тэхена, чуть ниже рёбер. — Если ты сорвёшься завтра на тренировке, мы потеряем не дни, а недели. А то и месяцы. Тэхен хотел возразить, но слова застряли в горле, потому что ладонь Чонгука легла ему на живот — плоский, почти впалый после всех лишений. — И знаешь, — Чонгук наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось уха Тэхена, — Тэхен с небольшим, мягким животиком... мне бы не разонравился. Он произнёс это так просто, так естественно, что Тэхен на секунду замер, пытаясь осмыслить услышанное. — Наоборот, — голос Чонгука стал ещё тише, почти шёпотом, полным смутной нежности, — было бы за что ухватиться... чтобы удержать. Или нежно покусать. Или... облизать, чтобы убедиться, что ты настоящий, а не призрак, который вот-вот рассыплется у меня на глазах. Слова повисли в воздухе, горячие и сладкие, как мёд. И только тогда до Тэхена дошёл весь их смысл. «Не разонравился». Значит... сейчас он... нравится? Внутри него что-то ёкнуло, а потом разлилось тёплой, стремительной волной. Его волк, до этого тоскующий и подавленный, внезапно завыл — тихо, но пронзительно, полный такой радости и счастья, что у Тэхена перехватило дыхание. Это был звук признания. Звук обретения. Он медленно приподнялся на локтях и повернулся к Чонгуку. Его синие глаза, широко раскрытые, искали ответ в золотых глазах альфы. В них не было ни насмешки, ни привычной суровости. Была лишь глубокая, спокойная серьёзность.