Белоснежные цепи любви

--- Прошло несколько дней, наполненных напряжённым, пульсирующим ритмом возвращения к жизни. Тэхен, как и договорились с Чонгуком, начал тренироваться, но его подход был далёк от осторожного, которого ждал вожак. Каждое утро он выходил на заснеженный плац, и под тяжестью упражнений его тело, вопреки ожиданиям, действительно начинало вспоминать свою силу. Мускулы, хоть и не без боли, отвечали на нагрузку, дыхание становилось глубже. Но укоры совести, эти чёрные, цепкие тени, никуда не девались. Они ждали его в тишине. Поэтому Тэхен истязал себя до седьмого пота, выжимая из тела каждую каплю энергии, лишь бы не оставалось сил на мысли. Чтобы вечером он мог рухнуть без сил и, сгоряча, провалиться в беспамятство, а не в кошмар. И всё же ночи оставались его главным испытанием. Даже вымотанный до предела, его разум находил лазейки, чтобы погрузить его в ледяной ад воспоминаний. И тогда в темноте раздавался его сдавленный стон, а следующее, что он чувствовал, — это тяжёлые, тёплые руки, прижимающие его к широкой, надёжной груди. Чонгук не задавал вопросов. Он просто держал его, пока дрожь не отступала, а прерывистое дыхание не выравнивалось, сливаясь с его собственным. Ещё одной проблемой был холод. Его тело, ослабленное пережитым, плохо удерживало тепло. И тогда Тэхен нашёл решение — частичная трансформация. На тренировках поверх его серебристых волос теперь красовалась пара белых, пушистых ушей, чутко улавливающих каждый звук, а за спиной развевался роскошный белый хвост, помогавший сохранять равновесие и, что важнее, желанное тепло. И надо признать, Чонгуку эта форма нравилась. Очень. Он никогда не упускал момента, проходя мимо, чтобы не протянуть руку и не поймать кончик того самого хвоста. Его большие, грубые пальцы с неожиданной нежностью гладили шелковистую шерсть, вызывая у Тэхена непроизвольную дрожь и язвительное ворчание: — Эй, отпусти! Не отвлекай. Или ты боишься, что я стану сильнее тебя, старый гризли? Чонгук в ответ лишь усмехался, золотые глаза сверкали азартом. —Мечтать не вредно, кошечка. Пока что ты едва мою тень догоняешь. И они снова погружались в тренировку, и на плацу снова раздавались привычные перепалки, звонкий, колкий смех Тэхена и его проклятья, когда что-то не получалось. Чонгук часто наблюдал за ним со стороны, прислонившись к столбу. Он видел, как сквозь усталость и боль в Тэхене прорастает его прежняя, огненная сущность. Его доминантная природа пробивалась наружу, заставляя молодых воинов инстинктивно выпрямляться в его присутствии, а в его собственных глазах снова зажигался тот самый, непокорный огонь. Но за этим обнадёживающим зрелищем скрывалась суровая реальность. Проблему нужно было решать. Им нужно было готовить армию. И Чонгук, холодно анализируя ситуацию, понимал: без дара Тэхена им не справиться. Без той самой силы, что могла пробуждать скрытый потенциал в других, они были просто очередной стаей, обречённой на поражение против неизвестного, могущественного врага. И это вело к тяжёлому, неизбежному разговору. Он видел, как Тэхен сражается с собственными демонами, как он только-только начинает подниматься с колен. И теперь ему предстояло попросить его снова окунуться в пучину его горя, использовать свою боль как оружие. Не для мести, а для спасения. Сегодня вечером, когда солнце скроется за горами, окрасив снега в багровые тона, им предстояло поговорить. И Чонгук, глядя на Тэхена, который с упрямым видом отрабатывал боевые стойки, его белый хвост разметал снег, чувствовал тяжесть этого предстоящего разговора в каждой клетке своего существа. Он должен был попросить его о помощи. Не как вожак — как человек, который не хочет снова видеть, как гаснет свет в этих синих глазах. Пока Чонгук, погружённый в мрачные мысли о предстоящем разговоре, наблюдал за тренировкой, его внимание привлекло движение. Группа молодых альф — ещё не обстрелянных, полных задора и глупой отваги — окружила Тэхена. Они смотрели на него с нескрываемым восхищением, их глаза блестели. — Тэхен-ши, ваши уши... они такие белые и пушистые! — восторженно проговорил один, самый юный, его щёки горели румянцем. —Да! И хвост! Настоящее чудо! — подхватил другой. Чонгук замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Тихий, но яростный рык заструился у него в груди, и его волк внутри забился в ярости, требуя крови. Его. Его омега. Эти щенки осмеливаются пялиться на него, восхищаться им, как какой-то диковинкой? Его золотые глаза, горящие холодным огнём, сузились до щелочек. Он видел, как уши Тэхена, до этого расслабленно подрагивавшие, вдруг резко прижались к голове — универсальный знак раздражения и дискомфорта. Один из альф, увлёкшись, неосторожно протянул руку, чтобы дотронуться. И это стало последней каплей. Чонгук уже сделал шаг вперёд, готовый рявкнуть и разогнать эту стаю назойливых мух, но... Тэхен среагировал быстрее. Его рука, быстрая как молния, метнулась вперёд и вцепилась в запястье незадачливого поклонника. Не давая тому опомниться, Тэхен провернулся на месте, используя инерцию противника, и с лёгкостью, демонстрирующей, что сила к нему возвращается, перекинул молодого альфу через плечо. Тот с глухим стуком приземлился на спину в снег, ошеломлённо хватая ртом воздух. Наступила мёртвая тишина. Тэхен выпрямился, отряхнул ладони и окинул остальных ледяным, презрительным взглядом. Его уши всё ещё были прижаты, а хвост нервно подрагивал, но в его позе не было и тени страха — только холодное превосходство. — Что, щенки? — его голос прозвучал громко и ядовито, режущим контрастом на фоне недавнего восхищения. — Решили, раз уши пушистые, то и омега ручной? — Он насмешливо оглядел их. — Моему альфе, — он бросил взгляд в сторону Чонгука, и в его глазах на мгновение мелькнул знакомый огонёк дерзости, — такие неопытные юнцы разве что дрова носить годятся. Или на побегушках. На большее вы пока не способны. Он повернулся к тому, кто всё ещё лежал в сугробе и специально более громко проговорил, кидая игривый взгляд на Вожака. —А тебе, дружок, совет: прежде чем трогать, спроси хозяина. А то в следующий раз откушу, и не я. Молодые альфы стояли, потупив взгляды, их восторг сменился жгучим стыдом. Тэхен, не удостоив их больше вниманием, развернулся и направился к бревну, где лежала его вода, его движения были полны прежней, грациозной уверенности. Чонгук, всё ещё стоявший на своём месте, медленно разжал кулаки. Гнев в нём поутих, сменившись чем-то другим — глубоким, почти животным удовлетворением. Его омега не нуждался в защите. Он сам был грозной силой. И то, как он унизил этих юнцов, отстояв своё достоинство, было... чертовски привлекательно. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Возможно, вечерний разговор будет не таким уж тяжёлым. Ведь он будет говорить не с жертвой, а с воином. Когда последний из молодых альф, пристыженный и растерянный, покинул тренировочную площадку, воздух снова застыл, но теперь он был наполнен иным напряжением. Тэхен, всё ещё стоявший у бревна, почувствовал на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Он обернулся. Чонгук неспешно, с грацией большого хищника, приближался к нему. Его шаги были бесшумными на утоптанном снегу, но каждый из них отдавался в тишине гулким эхом. Тэхен, не сговариваясь, отбросил свою меховую накидку и, пригнувшись, схватил тренировочный деревянный меч. Его уши настороженно дёрнулись, а хвост вытянулся в струнку, выдавая готовность к схватке. Он не произнёс ни слова, лишь бросил Чонгуку вызывающий взгляд — ясный и недвусмысленный вызов. Уголок губ вожака дрогнул в лёгкой, почти незаметной усмешке. Он молча сбросил с плеч свою тяжёлую шубу, которая упала в снег бесформенной тёмной массой, и поднял с земли свой собственный тренировочный клинок. — Ну что, кошечка, — его голос прозвучал низко и спокойно. — Покажешь, чему научился? Тэхен ответил не словами, а действием. Он ринулся вперёд. Его движения были стремительными, порывистыми, словно снежная буря — ослепительной, но неуловимой. Он атаковал с разных сторон, используя свою скорость и гибкость, пытаясь найти брешь в обороне могучего альфы. Деревянные клинки с глухим стуком встречались в воздухе. — Быстрее, — невозмутимо бросил Чонгук, парируя очередной выпад, его собственные движения были экономными и точными. — Ты мечешься, как испуганный заяц. Энергию зря тратишь. — Сам... заяц! — выдохнул Тэхен, отскакивая и готовясь к новой атаке. Он сделал очередной выпад, на этот раз подняв меч чуть выше, чем следовало, пытаясь обрушить его сверху. Это была доля секунды, миг, но для опытного глаза Чонгука — целая вечность. Его клинок метнулся вперёд, не для парирования, а для контратаки. Точный, молниеносный удар пришёлся по рукояти меча Тэхена. Деревянное оружие с оглушительным треском вылетело из его ослабевших пальцев и, описав дугу, упало в снег. Тэхен ахнул от неожиданности, его рука инстинктивно потянулась за спину, будто к настоящему мечу, но Чонгук был уже рядом. Он не стал подбирать оружие. Вместо этого он ловко поддел его ногой, и меч, подпрыгнув, полетел прямо в лицо Тэхену. Тот рефлекторно отвёл голову, и этого мгновения хватило. В следующее мгновение Тэхен почувствовал мощное тело альфы, прижавшееся к его спине. Холодное дерево тренировочного клинка мягко упёрлось ему в горло. Он замер, его дыхание срывалось, сердце бешено колотилось. И тогда он почувствовал не только меч. Тёплое дыхание обожгло его шею. Чонгук медленно провёл кончиком носа по нежной, фарфоровой коже у него за ухом, и низкий, довольный гул вырвался из его груди. — Мёртв, — прошептал он прямо в его ухо. Но на этом не закончилось. Его свободная рука, большая и тёплая, скользнула под слои тренировочной одежды Тэхена. Грубые пальцы нашли его плоский, всё ещё слишком худой живот и легли на него, нежно, почти с благоговением поглаживая напряжённую кожу. Тэхен вздрогнул. Это прикосновение было настолько неожиданным, настолько интимным в контексте их схватки, что у него перехватило дыхание. Это не была ласка, направленная на возбуждение. Это было... что-то другое. Что-то собственническое и в то же время заботливое. — Ты... — начал Тэхен, но голос его сорвался. — Я что? — Чонгук не убирал ни меча, ни руки. Его губы снова коснулись его шеи, на этот раз в почти поцелуе. — Победил? Да. Но это не главное. Главное... — его пальцы слегка нажали на его живот, — ...что ты жив. И что ты здесь. Со мной. И в этих словах, произнесённых шёпотом на засыпающем тренировочном плацу, было больше смысла, чем во всех их предыдущих разговорах, вместе взятых. Тэхен замер, полностью поглощённый двойственным ощущением: холод дерева у горла и обжигающая теплота прикосновения на коже. Дыхание Чонгука обжигало шею, а низкий гул, исходящий из его груди, вибрировал через спину, проникая глубоко внутрь, успокаивая дрожь, что пробегала по телу после схватки. — Сдаёшься? — голос альфы прозвучал прямо у его уха, губы едва касались кожи. Тэхен сглотнул, чувствуя, как под ладонью Чонгука мышцы его живота непроизвольно напрягаются и тут же расслабляются. Гордость требовала сопротивляться, но тело, измученное боем и этим невыносимо нежным прикосновением, предательски слабело. — Ни... никогда, — выдохнул он, но в его голосе не было прежней уверенности, только сломанный шёпот. Чонгук тихо рассмеялся — тёплый, глубокий звук, от которого по спине Тэхена пробежали мурашки. —Упрямая белая кошка. Но сегодня... — он убрал меч от его горла, позволив деревянному клинку с глухим стуком упасть в снег. Его рука, лежавшая на животе Тэхена, не двинулась с места, а лишь сильнее прижала его к себе, стирая последние остатки дистанции. — ...победа за мной. Он больше не говорил о бое. Его пальцы медленно вырисовывали круги на чувствительной коже, и Тэхен невольно выгнулся, прижимаясь затылком к его могучей груди. Это было смирение. Не поражения, а доверия. — Ты дрожишь, — заметил Чонгук, его губы снова нашли место у него за ухом. — От... от холода, — соврал Тэхен, закрывая глаза. Его собственный хвост, забыв о настороженности, медленно обвился вокруг ноги альфы, ища опоры и тепла. — Врёшь, — Чонгук провёл кончиком носа по его шее, вдыхая его запах — снега, пота и чего-то неуловимого, что было сущностью самого Тэхена. — Ты дрожишь, потому что жив. И потому что я здесь. Он не стал ждать ответа. Его вторая рука обхватила Тэхена за талию, и он легко, почти без усилий, поднял его, повернув к себе. Тэхен инстинктивно вцепился пальцами в его плечи, их взгляды встретились. В золотых глазах Чонгука не было ни торжества, ни насмешки. Была тёмная, бездонная нежность, от которой у Тэхена перехватило дыхание. — Хватит на сегодня, — прошептал Чонгук, его лоб коснулся лба Тэхена. — Пора домой. И в этом слове — «домой» — прозвучало нечто такое, от чего сердце Тэхена сжалось от щемящей, болезненной надежды. Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, позволив альфе нести себя прочь с плаца, вглубь поселения, где его ждало тепло, безопасность и тяжёлый разговор, который теперь, казалось, уже не был таким пугающим. Чонгук, дождавшись, пока Тэхен подберёт свой тренировочный меч, снял с земли свою тяжёлую волчью шубу и, не говоря ни слова, накинул её на плечи омеги. Мех, всё ещё хранивший тепло могучего тела альфы, укутал Тэхена густой, плотной волной. Движения Чонгука были удивительно аккуратными, почти церемонными — он поправил воротник, убедился, что полы шубы не волочатся по снегу. — Твоя легка, продувает, — просто пояснил он, заметив удивлённый взгляд Тэхена. Они зашагали к дому вожака, их шаги отбивали ритм по замёрзшей земле. Чонгук, глядя прямо перед собой, нарушил тишину, и в его голосе прозвучала лёгкая, бытовая шутка: —Знаешь, омега в моём доме есть, а вот готовить ему всё равно приходится мне. Видимо, я что-то делаю не так. Он рассчитывал на колкий ответ, на привычную перепалку. Но вместо этого почувствовал, как Тэхен рядом с ним замер. Омега внутри него, та самая, что только что готова была сражаться, помрачнела и съёжилась. — А, — голос Тэхена прозвучал неестественно тихо и плоско. — Понятно. Если тебе нужна рабыня, которая будет готовить, убираться и ждать тебя у очага, раскрыв рот... то ты ошибся дверью, Чонгук. Его слова были грубыми и саркастичными, но под этой броней слышалась обида, острая, как стекло. Она сжимала ему горло, а за ней накатывал холодный страх. В его стае... боги, в его стае было столько омег, которые с радостью бы делали всё это для такого альфы. Которые были обучены ведению хозяйства, а не боевым стойкам. И на их фоне он, Тэхен, со своими сломанными пальцами, неумением обращаться с мясом и вечным желанием схватиться за меч, чувствовал себя уродливым, неправильным исключением. Чонгук тяжело вздохнул, понимая, что его неуклюжая шутка попала в самое больное место. Он не стал ничего говорить, просто пропустил Тэхена вперёд в хижину. Дверь с глухим стуком закрылась, отсекая внешний мир. И в следующее мгновение Тэхен почувствовал, как его с силой, но без жестокости, прижали к прохладной деревянной стене. Мощное тело Чонгука стало для него клеткой, но клеткой, от которой не хотелось бежать. Альфа склонился к его шее и медленно, глубоко провёл по ней кончиком носа, вдыхая его чистый, холодный аромат, в котором теперь угадывались сладковатые ноты кедровых орешков — его собственный, уникальный запах, проступивший сквозь запах пота и снега. — Ты... — прошептал Чонгук, и его губы едва касались кожи, вызывая дрожь, — ...просто обязан всё усложнять, не так ли? Его руки легли на стену по обе стороны от головы Тэхена, замыкая его в пространстве между своими руками и телом. —Перестань накручивать себя. Я от тебя ничего не требую. Никакой готовки. Никакой уборки. Он отодвинулся достаточно, чтобы встретиться с его взглядом. Его золотые глаза были серьёзны, в них не было и тени насмешки. —Если захочешь — научишься. Не захочешь — я буду готовить для своей капризной, дерзкой, невероятно прекрасной омеги до конца своих дней. И убирать тоже. Потому что... — он снова приблизился, и на этот раз его губы коснулись его шеи в самом нежном, почти целомудренном поцелуе, — ...видеть, как ты сияешь в бою, для меня дороже любой идеально выметенной хижины. Понял меня, белая гроза? Тэхен замер, прижатый к стене, его голубые глаза, широко раскрытые, были прикованы к лицу Чонгука. Воздух, казалось, застыл в лёгких. Эти слова... такие простые, но такие бездонные по своему смыслу, отзывались эхом в самой глубине его души, смывая последние остатки обиды и страха. Этот альфа, такой грубый, неукротимый и в то же время способный на такую... такую бережную преданность, стал для него дороже всего на свете. Его взгляд скользнул с золотых глаз вожака на его губы — твёрдые, обычно поджатые в суровую линию, а сейчас такие близкие. Сердце Тэхена бешено колотилось, наполняя тишину хижины громким стуком. Он нашёл в себе силы прошептать, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно: — Почему... — он сглотнул, — ...почему ты до сих пор не поцеловал меня? Главное сделал... лишил девственности... а целовать... не хочешь? Потрогал, посмотрел... и бросил? В его шёпоте слышалась не колкость, а настоящая, глубокая уязвимость. Он выставил напоказ свою самую большую неуверенность, свой страх оказаться просто игрушкой, диковинкой, а не... не тем, кем он, судя по всему, стал для Чонгука. Ответом стал низкий, глубокий, почти животный рык, вырвавшийся из груди альфы. В золотых глазах вспыхнул тот самый, первобытный огонь, который Тэхен видел в ночь их первой близости. Чонгук наклонился, его дыхание стало горячим и прерывистым, расстояние между их губами сократилось до ничтожного. — Глупец... — прошипел он, и в этом слове была вся ярость, всё нетерпение и вся та невысказанная нежность, что копилась неделями. И в этот самый миг, когда губы вот-вот должны были встретиться, в дверь грубо, настойчиво постучали. Три резких удара, не терпящих отлагательств. А затем, не дожидаясь ответа, дверь со скрипом начала открываться. Чонгук застыл, его тело напряглось, как у волка, почуявшего опасность. Мгновение ярости, столь яркой, что, казалось, воздух затрещал от её напряжения, исказило его черты. Он резко оторвался от Тэхена, но не отошёл, а лишь развернулся, заслонив его собой от входящих. В проёме двери показались Хосок и Юнги. Хосок сиял своей обычной улыбкой, но она тут же замерла на его лице, когда он увидел картину перед собой: вожак, дышащий как загнанный зверь, с взъерошенной гривой и горящими глазами, и за его спиной — бледный, с растрёпанными волосами Тэхен, прижатый к стене. Юнги, как всегда, был невозмутим, но его взгляд на секунду задержался на сцене, прежде чем он опустил его. Чонгук не сказал ни слова. Он лишь бросил на них один-единственный взгляд — тяжёлый, раскалённый докрасна от сдержанной ярости и безмолвного приказа. Приказа молчать. Не видеть. Не комментировать. И оба воина, почувствовав исходящую от него опасность, мгновенно опустили глаза и застыли на месте. — Садитесь, — голос Чонгука прозвучал низко и хрипло, словно его горло было заполнено битым стеклом. — За стол. Он сделал шаг вперёд, отрезая Тэхена от их взглядов, и жестом указал на грубо сколоченный стол. Хосок и Юнги, не говоря ни слова, послушно двинулись вглубь хижины. Чонгук же, прежде чем последовать за ними, обернулся к Тэхену. Его взгляд, всё ещё пылающий, смягчился на долю секунды. Он ничего не сказал, но в этом молчании было обещание. Обещание того, что этот разговор ещё не окончен. Что он вернётся к нему. И тогда уж точно ничто и никто не помешает ему сделать то, что он должен был сделать давным-давно. Тэхен медленно подошёл к Чонгуку. Тишина в хижине была звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием огня в очаге. Он поднял руку и прикоснулся ладонью к его груди, чувствуя под тонкой тканью рубахи твёрдые мышцы и ровный, мощный стук сердца. — Это... не вредит, — тихо начал Тэхен, его голос был уставшим, но твёрдым. — То, что я делаю. Я не ломаю. Я... взываю. И не один раз. Я лишь помогаю душе услышать самое важное, что в ней уже есть, но что спит. Я пробуждаю то, что действительно нужно. То, что скрыто даже от тебя самого. Он поднял взгляд, и Чонгук увидел, что его синие глаза снова зажглись тем самым ледяным, пронзительным сиянием. И на этот раз альфа не сопротивлялся. Он видел усталость на лице Тэхена, видел его самоотдачу, и его собственная воля отступила, подчинившись воле омеги. Он позволил себе стать глиной в руках скульптора. — Покажи мне, — прошептал Чонгук, и это было не приказанием, а разрешением. Тэхен взял его лицо в свои ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение — безгранично уверенным. —Подчинись, — выдохнул он, и его голос приобрёл многоголосое, безличное эхо, словно говорила сама магия. И тогда мир для Чонгука перевернулся. Это не было похоже на то, что испытали Юнги и Хосок. Это было глубже. Прирождённый воин, чья сила всегда была в его мускулах, ярости и несгибаемой воле, вдруг увидел... узоры. Перед его внутренним взором пронеслись не образы ловушек или стратегий. Он увидел саму ткань битвы — не как хаос, а как сложный, геометрический танец. Он увидел, как движение одного воина влечёт за собой цепную реакцию, как слабость в строю противника образует не брешь, а... точку напряжения, которую можно использовать, не атакуя, а нажимая. Он увидел, как его собственная ярость, всегда бывшая для него лишь топливом, может быть не излившимся пламенем, а сконцентрированным лучом, способным парализовать волю целого отряда одним лишь взглядом. Но главное открытие ждало его впереди. Среди этого водоворота образов он вдруг понял. Он понял, что его дар альфы, его способность властвовать и подавлять, — это лишь верхушка айсберга. Глубже, в самой его сути, таилось нечто иное. Не подавление, а... сплочение. Способность не просто приказывать, а вплетать волю каждого воина в единое, неразрывное полотно. Создавать из стаи не просто группу бойцов, а единый организм, где каждый — продолжение другого, где боль одного становится болью всех, а сила всех умножает силу каждого. Это и был ключ. Ключ к победе в войне против превосходящего, коварного врага. Не грубая сила, не хитрость, а абсолютное, почти телепатическое единство. Способность превратить свою стаю в идеальный инструмент, где воля вожака становится волей каждого, а сила каждого — силой вожака. Чонгук отшатнулся, тяжело дыша, его глаза были полны того же шока, что и у его воинов, но в тысячу раз более глубокого. Он смотрел на Тэхена, и в его взгляде было не просто изумление. Было потрясение. Он только что заглянул в самую суть своего потенциала. И этот потенциал был страшен. И прекрасен. — Ты... — его голос сорвался. — Что ты со мной сделал? Тэхен, бледный и истощённый, с трудом удерживаясь на ногах, слабо улыбнулся. —Я... показал тебе твой настоящий дар, альфа. Не просто власть. Единство. Теперь... — он пошатнулся, — ...теперь ты знаешь, как нам победить. Тэхен успел сделать лишь шаг, опираясь на стену, как ноги окончательно подкосились. Дар требовал колоссальной цены, а пробуждение такой глубинной, титанической силы в Чонгуке и вовсе высосало его досуха — и духовно, и физически. Он с тихим стоном начал сползать по грубой древесине, мир поплыл перед глазами. Шок, в котором пребывал Чонгук, мгновенно рассеялся, уступив место инстинктивной тревоге. Он рванулся вперёд и оказался рядом в одно мгновение, его мощные руки подхватили Тэхена, не дав тому рухнуть на пол. — Тэхен! — Всё... в порядке, — прошептал Тэхен, его голос был слабым, а веки тяжелели. — Просто... силы вернутся. Нужно... подождать... Чонгук, не говоря ни слова, на руках перенёс его к кровати и уложил на мягкие шкуры. Сам он присел на край, его взгляд, всё ещё полный ослепляющего откровения, был прикован к бледному лицу омеги. Он видел его жертву. И понимал её масштаб. Прошло несколько минут. Тэхен лежал с закрытыми глазами, ровно дыша. Затем он медленно приоткрыл их, и в синей глубине снова появился знакомый озорной огонёк. Слабость немного отступила, сменившись странной, лёгкой эйфорией. Он облизнул пересохшие губы и повернул голову к Чонгуку. — Ну что, — его голос прозвучал тихо, но с предательски игривыми нотками. — Я думаю, я заслужил вознаграждение за такую... продуктивную работу. Он позволил своему взгляду скользнуть по мощному телу альфы, и его хвост, лежавший на шкуре, лениво повилял кончиком. — Мне кажется, — Тэхен приподнялся на локте, его дыхание стало чуть чаще, — что идеальное вознаграждение — это вожак, который... ну, ты знаешь. Тот, что может так мощно втрахивать меня в эту самую кровать, что я забуду собственное имя. Он придвинулся ближе, его пальцы дрожали от слабости, но это не мешало им нарисовать лёгкий, соблазнительный узор на руке Чонгука. — И, может быть... мы могли бы попробовать что-то новенькое? — он прошептал прямо ему в губы, его дыхание стало горячим. — Какую-нибудь... новую позу? Даже если у меня нет сил... я всё равно хочу наброситься на тебя. Ты сейчас кажешься мне таким... боги, таким сексуальным. Я хочу облизать каждый твой мускул, каждый шрам... Его слова, откровенные и полные желания, срывали крышу. Слабость, казалось, лишь разжигала в нём жажду. Он снова почувствовал себя тем дерзким омегой, который не боялся требовать того, чего хотел. — Ты бессовестный альфа, — с притворным упрёком продолжил он, его хвост игриво обвил запястье Чонгука. — Твоя прекрасная, доминантная омега лежит тут, вся в ожидании, а ты... — он сделал паузу, глядя на него с вызовом, — ...даже не ласкаешь её как следует. И прежде чем Чонгук успел ответить, Тэхен, собрав последние остатки сил, приподнялся и обвил его торс своим белым, пушистым хвостом, мягко притягивая альфу к себе. На его губах играла капризная, но невероятно соблазнительная улыбка. — Ну? — выдохнул он, его губы в сантиметре от губ Чонгука. — Ты просто будешь сидеть и смотреть? Чонгук замер на мгновение, поражённый этой внезапной вспышкой дерзости посреди полного истощения. Затем низкий, глубокий смех вырвался из его груди. Он не стал сопротивляться слабому давлению хвоста, позволив Тэхену притянуть его ближе. — Ненасытный, — прошептал он, его губы почти касались губ Тэхена. — Ты едва дышишь, а уже строишь из себя искусителя. Но в его золотых глазах не было отказа. Был тёплый, одобряющий огонь, смешанный с неподдельным восхищением. Его большая рука поднялась, и грубые пальцы вплелись в серебристо-белые волосы Тэхена, нежно откидывая его голову назад. — Хочешь новых поз? — его голос приобрёл бархатисто-соблазнительные нотки. — Хочешь, чтобы я втрахал тебя так, что ты забудешь, как тебя зовут? Хочешь облизать каждый мой шрам? Он наклонился, и на этот раз его губы наконец встретились с губами Тэхена. Это был не стремительный, яростный поцелуй, а медленный, глубокий, исследующий. Поцелуй, в котором было обещание. Обещание исполнения всех его желаний и ещё тысячи тех, о которых он сам не догадывался. — Тогда получай, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ и принимаясь целовать его шею, его ключицы, оставляя на бледной коже горячие, влажные следы. — Но предупреждаю... — его рука скользнула под его одежду, ладонь легла на его плоский, всё ещё слабый живот, — ...я не буду сдерживаться. И жаловаться потом бесполезно. Он с лёгкостью перевернул Тэхена, укладывая его на шкуры, и оказался над ним, загораживая своим телом весь мир. Его взгляд, полный тёмной, собственнической нежности, скользнул по его лицу. — Ты сам этого захотел, моя белая гроза. Теперь терпи. Чонгук, подчиняясь требованию Тэхена, перевернулся на спину, позволив омеге занять позицию сверху. Его золотые глаза, полные тёмного огня, не отрывались от бледного, отчаянного лица над ним. — Ну, — хрипло прорычал он, — правь, король. Тэхен, дрожа от слабости и нарастающего возбуждения, устроился на его бёдрах, стараясь найти удобное положение. Каждое его движение, каждое непроизвольное потягивание заставляло его мягко тереться о напряжённый мускулистый пах альфы, вырывая у того низкий, сдавленный стон. Пальцы Тэхена, всё ещё холодные, потянулись к застёжкам одежды Чонгука. Он с трудом, но с упрямой решимостью стащил с него тунику, обнажив мощный торс, покрытый шрамами и рельефными мышцами. — Вот так... лучше, — прошептал Тэхен, и его острые, но аккуратные коготки медленно прочертили линии по твёрдому прессу альфы. Затем он наклонился. Его язык, горячий и влажный, лениво провёл от нижней части живота Чонгука вверх, к ключице. Он не торопился, смакуя каждый мускул, каждый изгиб, каждое воспоминание о битве, запечатлённое на этой коже. В то же время его бёдра продолжали свои медленные, круговые движения, создавая невыносимое трение, от которого у самого Тэхена темнело в глазах. Он был невероятно чувствительным, и этими телодвижениями он доводил до грани не только Чонгука, но и себя самого. Вскоре он был полностью мокрым от возбуждения, его собственное тело готово и требовало продолжения. Дрожащими руками он стащил с Чонгука штаны, освобождая его огромный, напряжённый член с набухшей, тёмно-бордовой головкой. Тэхен, уже полностью обнажённый, прикусил свою опухшую губу и, глядя альфе прямо в глаза, начал медленно, с наслаждением опускаться на него. Он шёл медленно, чувствуя, как его тело с трудом, но верно принимает в себя всю его длину и толщину. Когда он оказался полностью насажен, он издал жалобный, высокий вой, его пальцы вцепились в грудь Чонгука. — Чонгук... — его голос был полон отчаяния и мольбы. — Узел... пожалуйста... я хочу твой узел... хочу, чтобы ты наполнил меня полностью... чтобы я чувствовал тебя везде... Он начал двигаться, сначала неуверенно, потом всё быстрее, скача на его члене с такой яростью, будто пытался сбежать от собственных мыслей, раствориться только в этом физическом ощущении. Чонгук лежал, сжав кулаки, его тело было напряжено как струна. Он пытался контролировать себя, отдавая инициативу Тэхену, но то, что происходило, было за гранью его понимания. Это была не просто страсть. Это было что-то отчаянное, почти истеричное. Его омега, обычно такой колкий и контролирующий, сейчас буквально набрасывался на него, словно пытался доказать что-то самому себе или забыться в этом животном соединении. — Тэхен... — его имя сорвалось с губ Чонгука хриплым шёпотом. — Успокойся... я здесь... я никуда не денусь... Чонгук не выдержал. Вид Тэхена, потерявшего всякий контроль, его отчаянные движения и полные слёз мольбы о узле — всё это свело на нет его попытки сдержаться. С низким, победным рыком он перевернул омегу на спину, грубо, но не причиняя боли, выйдя из него в самый последний момент. Горячая волна его семени выплеснулась на напряжённый, влажный живот Тэхена, смешиваясь с его собственными слезами наслаждения. Тэхен вздрогнул и замер, его грудь быстро вздымалась. Он лежал, чувствуя, как горячая жидкость растекается по его коже, и ждал. Ждал обещанного узла, который должен был закрепить их связь, наполнить его до краёв, поставить окончательную точку. Но узел не пришёл. Вместо этого он почувствовал, как грубые пальцы Чонгука нежно провели по его внутренней поверхности бедра. —Нет, — голос альфы был хриплым, но твёрдым. — Не сегодня. Ты и так на пределе. Узел... это слишком много. Ты не выдержишь. Разочарование, острое и горькое, ударило Тэхену в грудь. Он издал тихое, недовольное хныканье, похожее на скулёж щенка. Его уши прижались к голове, а хвост беспомощно затрепетал. Он не понимал этого. Не понимал, почему его тело, его душа так яростно требовали этого завершения, этой первобытной метки принадлежности. Не слушая доводов разума, движимый лишь слепым, животным желанием, он перевернулся на живот и снова подставил свою ещё влажную, чувствительную попку, безмолвно умоляя. Его уши были прижаты в унижении и жажде, а кончик хвоста нервно выписывал в воздухе крошечные круги. Он не знал, почему. Не знал, откуда эта всепоглощающая, почти болезненная потребность чувствовать этого альфу внутри себя снова и снова, до потери дыхания, до полного самоуничтожения. Он просто хотел. Хотел его так, что от этой мысли перехватывало дух. Чонгук, наблюдая за этой немой, отчаянной мольбой, почувствовал, как по его жилам разливается гремучая смесь жалости, желания и чего-то тёмного, собственнического. Его омега был сломлен, уязвим и невероятно прекрасен в этой своей сырой, незащищённой потребности. — Ненасытный, — снова прошептал он, но на этот раз в его голосе не было упрёка, только сдавленная страсть. Его рука легла на его поясницу, твёрдо прижимая его к шкурам. — Хорошо. Но только один раз. Потом — спать. --- Тэхен проснулся от того, что в хижине было ещё темно, но сквозь щели в ставнях уже пробивался бледный, молочный свет раннего рассвета. Чонгук спал, его дыхание было глубоким и ровным, а мощная рука всё ещё лежала на его талии, тяжёлая и собственническая. Тэхен лежал неподвижно, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось как сумасшедшее, посылая по всему телу странный, нарастающий зуд. Что-то ударило ему в голову — внезапное, ослепляющее желание, такое острое, что у него перехватило дыхание. Он медленно, стараясь не шелохнуться, высвободился из объятий альфы и приподнялся, глядя на спящего. Чонгук лежал на спине, шкура сползла до его пояса, обнажая могучее тело, освещённое призрачным светом зари. Его лицю, лишённое привычной суровости, казалось удивительно молодым и беззащитным. И от этого вида, от этой тихой, спящей мощи, у Тэхена в груди что-то ёкнуло, а затем по телу разлилась волна такого всепоглощающего, животного влечения, что его затошнило. Его крышу сносило. Прямо сейчас. Он не просто хотел его. Он требовал. Хотел его внутри, грубо, глубоко, много. Чтобы ни одной мысли, ни одного воспоминания, только это — только Чонгук, заполняющий его собой до краёв. Не в силах сдержаться, Тэхен наклонился и провёл кончиком языка по его шее. Кожа была тёплой, солёной, живой. Он продолжил путь вниз, к ключицам, оставляя влажный, горячий след. Его собственное тело уже было возбуждено, с бёдер неприятно стекала остывшая жидкость прошлой ночи, но он почти не замечал этого. Его хвост нервно, нетерпеливо бил по шкуре, а уши были плотно прижаты к голове в жесте одержимости. Его рука, дрожащая и нетерпеливая, потянулась к паху спящего альфы. Он нашёл его полувозбуждённый член и обхватил его пальцами. Он начал ласкать его, сначала нежно, почти робко, чувствуя, как под его прикосновениями плоть быстро наливается силой и жаром, становясь твёрдой и угрожающе большой. — Чонгук... — его собственный шёпот прозвучал хрипло и отчаянно. Он не хотел его будить, но и не мог остановиться. Он продолжал свои ласки, ускоряя ритм, одновременно прижимаясь своим влажным, готовым входом к его бедру, бессознательно пытаясь найти хоть какое-то облегчение. Он хотел этого так сильно, что это было похоже на боль. И он был готов взять это сам. Внезапно его запястье оказалось в стальной хватке. Тэхен ахнул, подняв взгляд. Золотые глаза Чонгука были широко раскрыты, в них не было и тени сна — только тёмный, бездонный огонь, разожжённый его дерзким нападением. — Утро ещё не наступило, а ты уже невыносим, — его голос был низким, хриплым от сна, но в нём слышалась опасная, хищная нота. Он не стал задавать вопросов. Не стал упрекать. Его реакция была мгновенной и животной. С рычанием, в котором смешались ярость и восхищение, он перевернул Тэхена, прижав его лицом к шкурам. Его руки грубо раздвинули его ягодицы, и прежде чем Тэхен успел издать звук, Чонгук вошёл в него одним мощным, безжалостным толчком. Крик Тэхена был глухим, приглушённым мехом. Боль от внезапного вторжения смешалась с всепоглощающим удовольствием. Он был готов, более чем готов, и его тело с готовностью приняло его, сжавшись вокруг него в спазме сладострастия. — Ты этого хотел? — прошипел Чонгук ему в ухо, его движения были неритмичными, яростными, лишёнными всякой ласки. Это было чистое, животное утверждение власти. — Хотел, чтобы я взял тебя, как вещь? — Да! — выдохнул Тэхен, его голос сорвался на высокий, надрывный стон. Его пальцы впились в шкуры, его тело металось под ним, полностью отдавшись этому грубому насилию, которое чувствовалось как высшая форма милости. — Да, чёрт возьми, да! Он не просил нежности. Нежности были вчера. Сейчас ему было нужно это — чувствовать его силу, его неконтролируемую ярость, его абсолютное доминирование. Каждый толчок стирал границы его «я», каждый удар в самую глубокую точку заставлял его визжать от нарастающего, невыносимого наслаждения. Чонгук, видя его полную, безоговорочную капитуляцию, потерял последние остатки контроля. Его рык стал громче, движения — ещё более резкими и глубокими. Он держал его за бедра так крепко, что на бледной коже проступили синяки, но Тэхен лишь слабее выл от восторга. Когда Тэхен кончил, его тело затряслось в немых конвульсиях, из горла вырвался беззвучный крик. Чонгук, почувствовав судорожные сокращения вокруг себя, с глухим стоном нашёл своё завершение, заполнив его горячим семенем. Он не выходил сразу, оставаясь внутри, его тяжёлое тело прижимало Тэхена к шкурам. Их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь в едином ритме. Тэхен лежал, полностью разбитый, опустошённый и невероятно, до слёз, удовлетворённый. Он повернул голову, его щека касалась грубой шкуры. — С рассветом, — прошептал он, и в его голосе не было ни дерзости, ни вызова, только тихая, безоговорочная преданность. Чонгук не ответил. Он лишь провёл рукой по его мокрой спине, и в этом жесте было больше слов, чем он мог бы произнести. Рассвет заглядывал в хижину, но для них утро только началось. И оно обещало быть долгим. --- После того бурного утра день вошёл в привычное русло, но под поверхностью обыденности бушевала настоящая буря. Тэхен, вместо того чтобы чувствовать усталость, был заряжен странной, нервной энергией. На тренировках он выкладывался по полной, его движения стали ещё более отточенными, хитрыми и азартными. Он дрался с молодыми альфами с такой яростью и скоростью, что те отступали в изумлении, а его собственный волк ликовал внутри, требуя большего. Но как только появлялась свободная минута, его ноги сами несли его на поиски. Он не осознавал этого, это был чистый инстинкт, зов, который он не в силах был игнорировать. Он искал его. Своего альфу. И нашёл. Неподалёку от центральной площади, на краю лесной опушки, Чонгук колол дрова для общего костра. Он скинул свою тунику, и его торс, освещённый полуденным солнцем, был воплощением первобытной мощи. Каждое движение, каждый взмах топора были наполнены сконцентрированной силой. Мышцы спины и плеч играли под кожей, с которой стекали капельки пота, поблёскивая на свету. Его огромная, мощная грудь с тёмными, набухшими от напряжения сосками подрагивала с каждым ударом, когда он раскалывал очередную чурку с оглушительным треском. У Тэхена остановилось сердце, а затем забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он стоял, спрятавшись за углом амбара, и не мог оторвать взгляда. Это был не просто привлекательный вид. Это было нечто большее. Всепоглощающее, почти болезненное влечение, которое снова накрыло его с головой, как волна. По его телу разлился жар, такой интенсивный, что ему впервые за долгое время стало по-настоящему жарко на улице. Во рту скопилась слюна, и он сглотнул, чувствуя, как по его внутренней поверхности бёдер стекает предательская влага возбуждения. Его хвост нервно заёрзал за спиной, выписывая беспокойные узоры, а уши плотно прижались к голове в жесте одновременно стыда и невыносимого желания. Господи, как же он его хочет. Прямо сейчас. Здесь. У него закружилась голова от одной мысли — подойти, прижаться к этой мокрой от пота спине, вцепиться зубами в могучее плечо и умолять, чтобы тот взял его, трахнул, прижал к стволу ближайшего дерева и... Мысль была такой откровенной, такой животной, что Тэхен аж вздрогнул. Он не должен. Он не может. Но его тело, его душа, его всё — кричали «может». Ноги сами понесли его вперёд, будто на невидимой нити. Он вышел из укрытия и замер в нескольких шагах, его дыхание было прерывистым, а в синих глазах пылал немой, отчаянный вопрос. Чонгук, почувствовав его взгляд, обернулся. Его золотые глаза скользнули по его покрасневшему лицу, по его прижатым ушам, по его беспокойному хвосту. Он увидел всё. И в его собственном взгляде что-то вспыхнуло — понимание, удивление и та самая, тёмная, собственническая искра, которая заставляла Тэхена терять рассудок. Он медленно опустил топор, воткнув его в колоду. —Тэхен? — его голос был спокоен, но в нём слышалось напряжение. Этот голос, этот взгляд стали последней каплей. Тэхен сделал шаг вперёд, и его собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно: —Я... я не могу... Чонгук, я... Тэхен сделал шаг, затем ещё один, пока не оказался так близко, что чувствовал исходящее от разгорячённого тела Чонгука тепло. Его пальцы дрожали, когда он упёрся ладонями в его влажную, твёрдую грудь. — Я не могу думать, — выдохнул он, и его голос звучал сломанно, но с ноткой привычного требования. — Ты... Ты стоишь тут, весь такой... мощный, и я... Господи, Чонгук, мне нужно, чтобы ты трахнул меня. Прямо сейчас. Чонгук поднял бровь, его губы тронула усмешка — не добрая, а хищная, довольная. —Снова? Утром было мало, кошечка? — он провёл большим пальцем по его разгорячённой щеке. — Или ты просто не можешь устоять перед видом своего вожака за работой? — Заткнись, — Тэхен прикусил губу, но его бёдра сами по себе потеребили о его голенях. Его хвост обвился вокруг его ноги, притягивая его ближе. — Не издевайся. Ты знаешь, что делаешь со мной. Я... я горю. И это твоя вина. Так что не заставляй меня умолять. — А если я захочу услышать, как ты молишься? — Чонгук наклонился, его губы почти коснулись его уха. — Если я захочу услышать, как моя дерзкая, ядовитая омега умоляет меня взять его, как последнюю шлюху? Тэхен вздрогнул, по его спине пробежали мурашки. Унижение смешалось с пьянящим возбуждением. —Чёрт с тобой, — прошипел он, его пальцы впились в его плечи. — Хорошо. Пожалуйста. Пожалуйста, Чонгук, я умоляю. Трахни меня. Сделай со мной всё, что захочешь. Я не могу это вынести. Этот сломленный, отчаянный шёпот стал для Чонгука тем самым сигналом. С низким, победным рыком он схватил Тэхена за бедра и приподнял, с силой прижав его спиной к грубой коре ближайшей сосны. Дерево затрещало под напором. — Как требовательно, — прошипел он, одной рукой расстёгивая его штаны. — Но раз уж ты так красиво просишь... Он не стал церемониться. Один резкий, точный толчок — и он был внутри, заполняя его до предела, вырывая у Тэхена громкий, сдавленный крик. Его движения были грубыми, властными, лишёнными всякой нежности. Именно так, как хотел Тэхен — чтобы не осталось места ни для чего, кроме этого животного, всепоглощающего соединения. Тэхен вцепился пальцами в его плечи, его ноги обвились вокруг его талии. Каждый толчок вбивал его в дерево, каждый уход почти до конца заставлял его бессвязно бормотать: «Ещё... глубже... не останавливайся...» — Чей ты? — рычал Чонгук ему в ухо, его дыхание было горячим и прерывистым. — Твой! — выл Тэхен, его тело трепетало в преддверии оргазма. — Только твой, чёрт возьми! Когда волна накрыла его, она была такой всепоглощающей, что Тэхен на мгновение ослеп. Он кричал, беззвучно, его горло свела судорога. Чонгук, почувствовав судорожные сокращения вокруг себя, с глухим стоном нашёл своё завершение, заполнив его горячим семенем. Он не выходил сразу, оставаясь внутри, прижимая его к дереву своим тяжёлым телом. Тэхен обмяк в его объятиях, его дыхание выравнивалось. — Ненасытный, — прошептал Чонгук, его губы коснулись его потного виска. — Твой ненасытный, — поправил его Тэхен, и в его голосе снова появились знакомые колкие нотки, но теперь приглушённые удовлетворением. — И не смей жаловаться. --- Прошло несколько часов. Они разошлись — Чонгук к своим вожакским обязанностям, Тэхен — доделывать то, что не успел на тренировках. Воздух между ними всё ещё вибрировал от невысказанного напряжения, но оба делали вид, что всё в порядке. Тэхен пытался сосредоточиться на заточке кинжала, но его пальцы дрожали. Он чувствовал себя пустым и одновременно переполненным, будто после той вспышки в нём осталась лишь одна-единственная, навязчивая потребность. Он тщетно пытался загнать её в самый тёмный угол сознания, но она, как прилив, возвращалась снова и снова. И тогда он снова увидел его. Чонгук шёл через двор, толкая перед собой тяжёлую деревянную тележку с бочками воды для бани. Мышцы на его руках и спине напряглись, на солнце блестели капли пота. И этого было достаточно. Волна жара ударила Тэхену в голову. Кровь с гулом прилила к лицу и в пах. Дыхание перехватило. Он снова чувствовал ту же всепоглощающую, животную тягу, что и утром. Его ноги понесли его вперёд сами, прежде чем он успел что-либо обдумать. — Чонгук, — его голос прозвучал сдавленно. Альфа обернулся, и в его золотых глазах Тэхен прочитал то же самое узнавание, смешанное с настороженностью. Но было уже поздно что-либо менять. Тэхен, не говоря ни слова, с силой схватил его за руку и, почти втащив, зашвырнул в тёмное, прохладное помещение бани. Дверь с грохотом захлопнулась. В полумраке, пахнущем влажным деревом и травами, Тэхен врезался в него, прижавшись всем телом. Его губы впились в губы Чонгука — не в нежном поцелуе, а в отчаянном, голодном, почти зверином укусе. Он цеплялся за него, как утопающий, его пальцы впились в его плечи. — Прошу, — его шёпот был прерывистым, полным настоящей, неподдельной мольбы. Он уже не требовал, а умолял, его голос дрожал. — Я не могу... Снова... Мне нужно, чтобы ты был внутри. Пожалуйста, Чонгук, я не справляюсь... Он прижимался к нему, его бёдра сами искали трения, а в глазах стояли слёзы отчаяния и невыносимого желания. Он был соблазнителен в своей полной, безоговорочной капитуляции — весь дрожащий, мокрый от возбуждения, с прижатыми ушами и хвостом, беспомощно обвившим его ногу. Он был воплощением искушения, которое не просило, а умоляло о своём же уничтожении. Но на этот раз Чонгук не поддался сразу. Его руки легли на его бока, не притягивая, а скорее удерживая. Его лицо было серьёзным. —Тэхен, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Стой. Это уже не смешно. Что с тобой происходит? — Я не знаю! — выдохнул Тэхен, его тело содрогнулось. — Я просто... вижу тебя, и я весь горю... Я не могу дышать... Мне нужно, чтобы ты... чтобы ты... Он не мог даже договорить, его слова тонули в рыдании. Он был на грани, и Чонгук это видел. Видел, как его дерзкий, колкий омега превратился в этот дрожащий комок нервов, одержимый одной лишь потребностью. И это начало напрягать его по-настоящему. Потому что это было не просто сильное влечение. Это было похоже на болезнь. На одержимость. И он понимал — просто «вытрахать» это из него, как в прошлые разы, не сработает. Это было бы лишь временным облегчением, которое потом вернулось бы с новой силой. Чонгук тяжёло вздохнул, его пальцы сжались на его боках. —Всё, — сказал он, и в его голосе не было страсти, а была решимость. — Хватит. Мы не сдвинемся с места, пока ты не скажешь мне, что чёрт возьми с тобой творится. Это не нормально, Тэхен. И я не буду этим пользоваться, пока не пойму, что происходит. Тэхен замер на месте, слова Чонгука повисли в воздухе, словно удар хлыстом. Его разгорячённое желание мгновенно сменилось ледяной волной ярости и обиды. Он отшатнулся, его хвост, до этого беспомощно обвивавший ногу альфы, резко распушился и вытянулся в струнку, а уши, прижатые от стыда, настороженно дёрнулись и выпрямились. — Что? — его голос прозвучал пронзительно и холодно. Он не получил того, чего хотел. Он умолял, а ему отказали. — Так тебе не нравится, что твоя омега тебя хочет? Отлично! Он с силой оттолкнул Чонгука от себя, его глаза сверкали обидой и гневом. —Больше я тебе не подставлюсь, можешь не волноваться! С этими словами он резко развернулся, распахнул дверь бани и выбежал наружу, оставив Чонгука одного в полумраке. Гнев гнал его вперёд, но под ним клокотал и страх. С ним и правда никогда такого не было. Эта всепоглощающая, физическая потребность была пугающей и неуправляемой. Он не мог пойти к Чонгуку — тот его только что оттолкнул. Оставался один человек. Сокджин. Тэхен почти ворвался в жилище лекаря, его дыхание всё ещё было сбившимся. —Сокджин! — выпалил он, не дав тому опомниться. — Со мной что-то не так! Я... я с ума схожу! Я вижу Чонгука, и мне нужно, чтобы он меня трахнул. Сразу. Жестоко. Чтобы я потом не мог говорить и ноги не держали. А он... — голос Тэхена дрогнул от обиды, и он с драматизмом, на который был способен, добавил: — Он меня оттолкнул! Сказал, что это «не нормально»! Видимо, я ему уже не нужен! Он вывалил всё одним махом, стоя посреди комнаты с растрёпанными волосами и горящими щеками. Сокджин, убирающий травы, поднял на него удивлённый взгляд, открыв рот, чтобы ответить, но в этот момент из соседней комнаты вышел Намджун. Высокий, статный альфа со спокойным, но внимательным взглядом, правая рука Чонгука, который большую часть времени проводил в разъездах. Тэхен видел его всего пару раз. Намджун, услышав последнюю фразу, гортанно рассмеялся, скрестив руки на груди. —Чонгук оттолкнул свою омегу? — его голос был низким и полным нескрываемого веселья. — Да он, видимо, совсем рассудок потерял от забот. Ничего, я ему потом уши отворчу за то, что свою прелесть довёл до такого состояния. Тэхен зло зарычал, повернувшись к нему. —Тут не до смеха! — его хвост яростно хлестнул по воздуху. — Успокойся, белая молния, — Намджун усмехнулся ещё шире и, подмигнув Сокджину, вышел из хижины, оставив их одних. Тэхен фыркнул, всё ещё кипя, но теперь ещё и смущённый. Сокджин тяжело вздохнул и жестом пригласил его присесть. —Тэхен-ши, — начал он мягко. — То, что с тобой происходит — абсолютно нормально. Точнее, нормально для нашего вида. Тэхен насторожился, его уши навострились. —Что ты имеешь в виду? — Это гормоны, — объяснил Сокджин. — Верный признак того, что твоя первая течка уже не за горами. Твоё тело... оно хочет набраться опыта. Насладиться всеми прелестями близости перед тем, как будет готово к зачатию. Это инстинкт. Очень древний и очень сильный. Он посмотрел на изумлённое лицо Тэхена. —А у тебя, — продолжил лекарь, — в силу твоей доминантной природы, этот инстинкт проявляется особенно ярко. Ты не просто хочешь. Ты требуешь. Твоё тело и разум видят в Чонгуке идеального, сильного партнёра и буквально сходят с ума, желая его. Это не болезнь. Это... подготовка. Тэхен сидел, переваривая услышанное. Его гнев понемногу улёгся, сменившись облегчением и новой порцией смущения. Так вот в чём дело. Он не сходил с ума. Его тело просто... готовилось. И оно выбрало для этого самого могущественного альфу, какого только можно найти. — О, — было всё, что он смог выжать из себя. И впервые за весь день его щёки покраснели не от гнева или желания, а от чистейшего, неподдельного стыда. Воздух в хижине Сокджина был густым и тягучим, словно напоённым мёдом. Слова старшего омеги, мудрые и успокаивающие, повисли в тишине, и Тэхен наконец позволил им просочиться в своё израненное сознание. Да, он всё понял. Понял логику, понял причину, понял холодный, неоспоримый довод ответственности, который Сокджин обрисовал ему — что тело Чонгука, его альфы, истощено долгой охотой и защитой стаи, что силы нужны ему для предстоящего Совета, а не на утоление капризов своей омеги. Но его омежье сердце, горячее и гордое, отказывалось принимать эту истину. Простить Чонгуку отказ? Нет. Это было выше его сил. Не по его чести. Он, Ким Тэхен, сильный. Он и без его альфы справится. Просто нужно взять себя в руки, сжать волю в кулак и не дать слабости ни единого шанса. — Спасибо, хён, — голос Тэхена прозвучал хрипло, но твёрдо. Он поднялся, его движения были отточенными, даже сейчас, когда внутри всё было вывернуто наизнанку. — Ты как всегда прав. Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив за собой шлейф горьковатого оттенка грусти в своём обычно сладком ореховом аромате. Вечерние сумерки уже окутали деревню, когда Тэхен направился к хижине Чонгука. Он знал, что альфы сегодня не будет — все вожди и старейшины собрались на Совет, который должен был продлиться до глубокой ночи. Но ему было нужно именно это — одиночество. Вымотавшийся до глубины души, он чувствовал себя так, будто его перемололи в жерновах: сначала безумная, животная ярость и обида в бане, затем унизительное осознание своих гормонов у Сокджина, и теперь — тяжёлое, холодное понимание. Он толкнул дверь и вошёл внутрь. Воздух в хижине был насыщен знакомым, доминирующим запахом кедра, дождя и чего-то дикого, что было сущностью Чонгука. Тэхен жадно, почти с жадностью, вдохнул его, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает. Этот аромат был его якорем, его усладой и его проклятием. Он успокаивал и помогал, даже когда сам его источник причинял боль. Не раздеваясь, он рухнул на общую постель, уткнувшись лицом в подушку Чонгука, где тот запах был особенно сильным. Истерзанные нервы наконец сдались, и его поглотил глубокий, беспробудный сон. --- Чонгук вернулся под утро, смертельно уставшим. Совет затянулся, споры были жаркими, и все его мысли были заняты стратегией и заботами о стае. Единственным светлым пятном в этом море усталости была мысль о его омеге. О том, чтобы прижать к себе Тэхена, вдохнуть его нежный, капризный аромат и забыть о всех тревогах. Приглушив шаги, он вошёл в хижину. В слабом свете зари он увидел спящего Тэхена и нежно улыбнулся. Омега и правда был здесь, свернувшись калачиком на его стороне кровати. Сердце Чонгука сжалось от прилива нежности. Он тихо разулся и прилёг рядом, осторожно протянув руку, чтобы обнять своего строптивого возлюбленного. Но не тут-то было. Едва его рука коснулась талии Тэхена, как омега во сне заворчал и резко дёрнулся. Чонгук попытался быть настойчивее, но Тэхен, всё ещё погружённый в глубины обиды, даже во сне не собирался сдаваться. Он забился, его стройные ноги заработали как поршни, и он с силой отпихивался от альфы, ворча что-то неразборчивое, но явно гневное. Казалось, его душа не забывала обиды даже в царстве Морфея. Чонгук тихо зарычал от досады и усталости, продолжая свою нежную борьбу. Он пытался прижать непокорное тело к себе, но проиграл битву в один миг. Во сне Тэхен был удивительно ловок. Одна его нога, гибкая и сильная, резко выпрямилась в очередном отталкивающем движении и с поразительной точностью пришлась по самому уязвимому месту альфы. Чонгук ахнул, выпустив Тэхена, и свернулся калачиком от внезапной, тупой боли. Этого было достаточно. С тщетным вздохом он отполз на безопасное расстояние, глядя на спящего омегу со смесью обожания и раздражения. Силовой вариант явно не работал. Тогда вождь пошёл на другую тактику. Он просто лёг рядом, на спину, зная, что ближе к утру в хижине станет прохладно. Его строптивая омега, капризный и обидчивый Тэхен, всегда был чувствителен к холоду. Рано или поздно инстинкты возьмут верх над обидой, и он сам потянется к источнику тепла. Но на этот раз расчёт Чонгука провалился. Когда первые лучи солнца пробились в хижину, альфа проснулся от непривычной пустоты рядом. Он потянулся рукой к центру кровати, но нашёл лишь холодную простыню. Он приоткрыл глаза. Второй половины постели не было. Тэхен проснулся первым. И, не оставив ни записки, ни следа своего присутствия, кроме едва уловимого цветочного шлейфа на подушке, ушёл. Вероятнее всего, на свою ежедневную тренировку, демонстрируя всем — и в первую очередь самому себе — что он сильный, он справится, и его дух не сломить ни гормонами, ни обидой, ни холодным пространством в собственной постели. Война была объявлена без слов, и Чонгук, к своему ужасу, оказался к ней совершенно не готов. Он, видевший заговоры и битвы, столкнулся с тактикой, против которой его грубая сила и авторитет были бессильны. Тэхен был ужасно упрям и чертовски хитер. Если ему было плохо от этой всепоглощающей потребности и задетой гордости, то и Чонгук должен был разделить его участь. Несправедливо? Безусловно. Но таков был закон, который диктовало его омежье сердце. Чонгук начал свою кампанию утром. Он, великий вожак, принялся нарочито мелькать перед омегой. Пришёл на тренировочные площадки, будто для инспекции, его золотые глаза, тяжёлые и пристальные, жгли спину Тэхена, выполнявшего сложнейшие акробатические трюки с холодным оружием. Потом он «случайно» проходил мимо, когда Тэхен пил воду у колодца, намеренно замедляя шаг. Затем позвал кого-то из молодых бойцов — не Тэхена, никогда Тэхена — громко отдавая распоряжения, демонстрируя свою власть и… доступность для всех, кроме своего единственного омеги. Тэхен на это лишь хмыкал, уголок его губ подёргивался в едва заметной насмешке. Он был воином. И он держал себя в руках. Его лицо было маской ледяного спокойствия. Никаких умоляющих взглядов, никаких дрожащих губ. Только сталь в голубых глазах. Но его тело вело свою собственную войну. Феромоны, сладкие и густые, как цветущий дурман, усилились, вырываясь из-под контроля его воли. Этот пьянящий аромат белоснежного цветка и инея начал витать над стаей, как наваждение, притягивая взгляды и возбуждая инстинкты свободных молодых альф. Они кружили вокруг него, как мотыльки вокруг пламени, чувствуя зов природы, не понимая, что этот огонь был предназначен только для одного и горел обидой. И словно назло, в этот день Тэхен казался воплощением соблазна. Он выгибал спину, растягиваясь после тренировки, и его пушистый хвост томно, почти ласкающе, скользил по его собственному бедру, очерчивая мускулистую линию. Потом, порезав палец при заточке кинжала, он медленно, задумчиво облизал капельку крови с кожи, его взгляд через ресницы бросал случайный — всегда случайный — взгляд в сторону Чонгука. Это был немой вызов, исполненный такой грации и такой ядовитой насмешки, что у альфы закипала кровь. Выдержка Чонгука таяла на глазах. Его челюсть была сжата так, что казалось, кости вот-вот треснут. Он понимал — омега его испытывает. Проверяет на прочность, на ревность, на право быть его альфой. И он почти готов был сломаться, схватить его и унести в свою берлогу, забыв о всех доводах разума. Но возбуждение сменилось леденящей, первобытной яростью, когда он увидел, как к Тэхену подошёл один из самых наглых молодых альф — Джэхён, известный своим безрассудством. Тот что-то прошептал на ухо омеге, нагло положив руку на его талию. И Тэхен… Тэхен улыбнулся. Не той холодной усмешкой, что была адресована Чонгуку, а томной, загадочной улыбкой. Он склонился к альфе, его губы шевельнулись, что-то отвечая, а затем он соблазнительно прикусил свою нижнюю губу. В глазах Чонгука помутнело. Красная пелена застилала зрение. Он уже не думал, кого убьёт первым — наглеца, осмелившегося прикоснуться к его омеге, или самого Тэхена за эту унизительную игру. Но Чонгук не слышал настоящего разговора. — Отстань, — тихо, но отчётливо прошипел Тэхен, его улыка не дрогнула, но глаза стали ледяными осколками. — Убери свою лапу, пока я не оторвал тебе яйца и не запихал их тебе в глотку. Джэхён отшатнулся, увидев настоящую угрозу в его взгляде. Он бормоча что-то невнятное, поспешно ретировался. Тэхен же, поймав взгляд Чонгука, специально для него смягчил выражение лица, сделал его ещё более заигрывающим и дразнящим. Он побеждал в этой битве, и каждый взгляд, полный ярости и боли его альфы, был его трофеем. Он улыбался, чтобы добить. Чтобы Чонгук понял, каково это — быть отринутым и сходить с ума от желания, которое тебе отказываются утолить. --- Воздух на площади застыл, став густым и тягучим, как смола. Казалось, сама природа затаила дыхание, ощущая нарастающую бурю. Исчезла всякая игра, всякая претензия на безразличие. Чонгук шёл через толпу, и воины расступались перед ним, как трава под ногами разъярённого зверя. Тэхен видел его приближение. Видел, как гаснут усмешки на лицах окружающих альф, как напрягаются спины. И вместо того чтобы отступить, он сделал шаг навстречу. Его хвост, до этого томно вилявший, замер в вызывающе-надменной позе, а на губах расцвела ядовитая, радостная улыбка. Наконец-то. Наконец-то эта каменная глыба сдвинулась с места. Чонгук не сказал ни слова. Его молчание было громче любого рёва. Он подошёл вплотную, и его тень накрыла Тэхена с головой. — Что, вожак? — Тэхен бросил вызов первым, его голос прозвучал нарочито громко и сладко, чтобы слышали все. — Решил присоединиться к общему веселью? Место в очереди тебе не положено, увы. Придётся подождать. Кто-то из стаи ахнул. Чонгук лишь сузил свои пылающие золотые глаза. Его рука, сильная как сталь, обвила запястье Тэхена. Хватка была такова, что кости затрещали. Боль, острая и живая, пронзила руку, но Тэхен не дрогнул. Вместо этого он рассмеялся — коротко, дерзко, бросая вызов самой боли. — Ой, — он наклонил голову, притворно-невинно. — Это новая форма приветствия? Или ты просто не знаешь своей силы, переросток неуклюжий? Чонгук резко дёрнул его за собой. Тэхен едва успевал за его широкими, яростными шагами, спотыкаясь, но не прекращая своего представления. — Куда так спешим? — продолжал он, его голос подскакивал на каждом кочке. — На совет опоздаем? Или у тебя, наконец, появилось пятнадцать секунд свободного времени, чтобы уделить их своей «капризной омеге»? Я польщён, честно! Двери хижины Чонгука захлопнулись с таким грохотом, что с полок посыпались сушёные травы. В полумраке Тэхен вырвал свою руку и отступил на шаг, потирая покрасневшее запястье. Его глаза сверкали в темноте, как у дикой кошки. — Ну вот, — он окинул взглядом хижину. — Уютненько. Для пещеры троглодита, разумеется. Пахнет медведем и властностью. Ничего не изменилось. — Доволен? — голос Чонгука был низким, хриплым рычанием, исходящим из самой глубины груди. Он стоял, заслоняя собой дверь, огромный и неумолимый. — Доволен своим представлением? Устроил хорошую травлю своему альфе на потеху всей стае? Тэхен фыркнул, делая вид, что рассматривает свои ногти. —О, не драматизируй. Просто немного размялась. А твоя реакция, надо сказать, была самым зрелищным номером программы. Настоятельно рекомендую включить его в ежегодный праздник. «Вожак теряет лицо из-за одного нахального омеги». Будет иметь бешеный успех. Он не успел договорить. Чонгук в два шага преодолел расстояние между ними, прижав его к стене. Его тело было раскалённой плитой. Но даже теперь Тэхен не сдавался. Он выгнулся, упершись руками в мощную грудь альфы, и поймал его взгляд. — Ах, вот и оно, — прошипел он, не отводя глаз. — Знаменитый гнев Чонгука. Приберегаешь его для тех, кто не может дать сдачи? Удобная позиция. — Ты играл с огнём, — рыкнул Чонгук, его губы обжигающе прикоснулись к шее Тэхена. — И что? — Тэхен закинул голову, подставляя горло в жесте, который был не покорностью, а новым вызовом. Его голос дрогнул, но не от страха, а от предвкушения. — Ты собираешься меня сжечь? Так сделай это. Или ты только умеешь обещать? Только угрожать? Твой знаменитый контроль — это просто страх перед последствиями? Это был последний довод. Рёв, который вырвался из груди Чонгука, был нечеловеческим. Это был крик загнанного в угол зверя, над которым слишком долго издевались. Его руки сжали талию Тэхена, и в этот раз в его прикосновении не было ничего, кроме чистой, необузданной силы. Тэхен задохнулся, и в его глазах, наконец, мелькнула искорка настоящего, животного страха. Но тут же её сменило лихорадочное, почти безумное торжество. Он добился своего. Он заставил монстра сбросить маску. И теперь ему, его гордому, язвительному и такому уязвимому омеге, предстояло выдержать на себе всю его ярость. Он проиграл битву, но война за их души только начиналась. --- Ярость Чонгука была слепой, всепоглощающей стихией. Его руки, грубые и несдержанные, рвали тонкую ткань рубахи Тэхена, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу. Губы альфы обжигали его шею, оставляя влажные, болезненные отметины, больше похожие на укусы, чем на поцелуи. Казалось, он хотел не ласкать, а поглотить, стереть в порошок этот дразнящий, невыносимый источник своего бешенства. И именно это вернуло Тэхену его боевой дух. Сдавленный смешок вырвался из его груди, когда он уперся ладонями в могучее тело над собой. — Что, великий вожак, — прошипел он, его голос звенел от напряжения и злорадства, — потерял всю свою технику? Неужели один наглый омега способен свести тебя до уровня цепного пса? Он резко вывернулся, используя не силу, а ловкость и неожиданность. Чонгук, ослепленный гневом, на мгновение ослабил хватку, и Тэхен выскользнул, как угорь, отскакивая к центру комнаты. Его грудь вздымалась, волосы растрепались, а в синих глазах плясали чертики. — Ты думал, я просто буду лежать и принимать? — Тэхен оскалился, его клыки блеснули в полумраке. — После того как ты отказал мне в бане? После того как оттолкнул, когда я предлагал себя, как самый щедрый подарок под луной? О нет, мой милый альфа. За всё нужно платить. Он сам начал сбрасывать с себя остатки одежды, не смущаясь, с вызывающей медлительностью. Каждое движение было вызовом. Он знал, что видел Чонгук: гибкое тело, узкая талия, упругая попка, которая сегодня целый день не давала ему покоя, навязчиво рисуя в воображении картины того, как она могла бы выглядеть, поднятой в воздухе в позе «берёзки» или прижатой к стене, пока альфа входит в него сзади, глубоко и властно. — Я весь день думал об этом, — признался Тэхен, его голос стал тише, но от этого лишь более ядовитым. Он подошёл ближе, его голое тело почти касалось напряжённой груди Чонгука. — О том, как ты берёшь меня. Как твои пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки. Как ты завязываешь меня в узел, заставляя кричать от боли и наслаждения. А ты... ты предпочёл холодную воду и своё упрямство. Его рука скользнула вниз, между их телами, и смело обхватила мощное напряжение в штанах альфы. Чонгук резко выдохнул, его веки дёрнулись. — Думаешь, я сейчас развернусь и лягу? — Тэхен сжал свою руку, и альфа невольно подался вперёд. — Умоляю. Я заслужил не просто трах. Я заслужил спектакль. Я заслужил, чтобы ты РАЗОРИЛ меня. И я не дам тебе этого, пока ты не признаешь, как сильно ты этого хочешь. Сильнее, чем я. Это было слишком. Ревность, обида, накопленное сексуальное напряжение — всё это взорвалось в Чонгуке с новой силой. Его гнев приобрёл новое, фокусированное качество. Это была уже не слепая ярость, а хищная, целенаправленная агрессия. — Хорошо, — его голос прозвучал как скрежет камней. — Хочешь спектакль? Его будет. Он набросился на Тэхена с новой силой, но теперь его движения были не беспорядочными, а расчётливыми. Это была не попытка задавить, а попытка покорить. Они сцепились в центре комнаты, как два молодых волка, выясняющих, кто главный. Тэхен царапался, кусался, извивался, используя всю свою гибкость, чтобы уворачиваться. Он смеялся, когда ему удавалось избежать захвата, и злорадствовал, когда Чонгук рычал от досады. — Не можешь поймать? — дразнил он, ускользая от попытки прижать его к столу. — Ослабел, вожак? Или просто боишься повредить хрупкую омегу? — Заткнись! — Чонгук поймал его за лодыжку и резко дёрнул на себя. Тэхен с криком полетел на шкуру, но тут же перекатился, пытаясь встать на четвереньки. Игра продолжалась. Это была изнурительная, ожесточённая битва, где каждое прикосновение было одновременно и борьбой, и лаской, каждое сжатие — и болью, и обещанием. Тэхен, задыхаясь, с сияющими от азарта глазами, продолжал подначивать: — Вот так! Давай же! Покажи мне, на что способен настоящий альфа! Или ты только на словах силён? Наконец, Чонгуку удалось обездвижить его, прижав лицом к меху. Его тяжёлое, раскалённое тело придавило Тэхена сверху, а одна рука заломила ему руку за спину. Тэхен задохнулся, но не от страха, а от торжества. Он чувствовал, как мощное, твёрдое как камень возбуждение альфы упирается в его ягодицы. — Ну что, — выдохнул Чонгук прямо в его ухо, его голос был хриплым от ярости и желания. — Доволен? Добился своего, ядовитая змейка? Тэхен обернул голову, насколько мог, и его взгляд был полон огня и вызова. — Ещё нет. Но ты на правильном пути. Теперь... — он вызывающе прогнул спину, подставляясь ещё откровеннее, — ...покажи мне, что ты можешь сделать с тем, кто осмелился бросить тебе вызов. Накажи меня. Или осчастливь. Решай сам. Но не заставляй меня ждать. Этот последний, наглый вызов стал той точкой, где борьба перешла в нечто иное. Грань между гневом и страстью окончательно стёрлась. Чонгук издал низкий, победный рык, и его рука скользнула между тел Тэхена, чтобы подготовить его — грубо, быстро, без церемоний, но с той самой сокрушительной интенсивностью, которой Тэхен жаждал всю эту долгую, невыносимую ночь. Их битва была окончена. Начиналось возмездие, которое оба они так отчаянно хотели. --- Сознание Тэхена плыло в огненном океане. Перед глазами плясали золотые искры и тёмные пятна, дыхание срывалось на каждом судорожном вздохе. Каждое движение Чонгука было точным, безжалостным ударом прямо по его самому уязвимому ядру. В ушах стоял оглушительный хор звуков: влажные, откровенные шлепки их тел, его собственные прерывистые, высокие стоны, переходящие в скулёж, и низкое, удовлетворённое ворчание альфы у него над ухом. Его тело больше не слушалось его. Оно извивалось, выгибалось дугой, подставлялось под каждый новый, более глубокий толчок. Пушистые белые уши, обычно гордо поднятые или настороженно подрагивающие, были прижаты к голове в немом, полном подчинении. Он был разбит, покорён, растёрт в порошок этим ураганом из плоти и желания. — Ещё... — вырвался у него хриплый, разбитый шёпот. Его пальцы впились в могучие плечи Чонгука, не отталкивая, а притягивая. — Пожалуйста... Сильнее... Глубже... И Чонгук давал. Он был бездонным источником той грубой ласки, которую Тэхен так отчаянно вымаливал. Казалось, не было конца его силе, не было дна его страсти. Он переворачивал Тэхена, менял позы, заставляя его принимать унизительные, животные положения, и каждый раз находил новый угол, новую точку, от которой сознание омеги уплывало окончательно. Когда всё закончилось, Тэхен рухнул на грудь альфы, как подстреленная птица. Его тело было мокрым от пота, дрожащим и разбитым. Каждый мускул ныл от перенапряжения, а между ног пылал настоящий пожар. Он тяжело дышал, уткнувшись лицом в горячую, потную кожу, чувствуя под щекой бешеный стук сердца Чонгука. И тут до его затуманенного удовольствием сознания дошло. Да, это было сокрушительно. Но... чего-то не хватило. Того самого, финального, животного акта обладания, который он так яростно провоцировал. С трудом приподняв голову, Тэхен уставился на альфу мутным, недовольным взглядом. —И... всё? — его голос был хриплым от крика. — Это та легендарная мощь, о которой все шепчутся? Ты даже... — он сглотнул, чувствуя, как по его щекам разливается краска, но обида и каприз были сильнее стыда, — ...ты даже не дал мне узел. И не наполнил до предела. Я чувствую... пустоту. Он сказал это с такой детской, возмущённой обидой, что Чонгук, обычно невозмутимый, фыркнул. Его грудь под головой Тэхена вздрогнула. —Ненасытная тварь, — прорычал он, но в его голосе слышалась усталая усмешка. — Двух раз тебе мало? — Мало! — Тэхен ткнул его пальцем в грудь, но сил не было даже на это, и его рука беспомощно упала. — Я хотел... чтобы я неделю ходить не мог. Чтобы твоя сперма... — он покраснел ещё сильнее, но продолжил, — ...вытекала из меня ещё завтра. А ты... ты просто кончил и всё. Он замолк, и в тишине хижины, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием, его разум, отравленный гормонами и обидой, начал выдавать самые дикие, самые потаённые мысли. Картины, которые он обычно гнал прочь, теперь всплыли с пугающей яркостью. Он видел не человека над собой, а огромного, могучего зверя с чёрной блестящей шерстью и пылающими золотыми глазами. Чувствовал не человеческие ладони, а грубые подушечки лап. Слышал не голос, а низкий, обещающий рык. Идея, чудовищная и невероятно возбуждающая, оформилась в его голове и сорвалась с губ прежде, чем он успел её обдумать. — А... — он начал неуверенно, его голос дрогнул. — А с волком... можно? Чонгук, который уже начал было дремать, резко открыл глаза. Его золотые зрачки сузились, впиваясь в Тэхена с немым вопросом. Казалось, он не понял. Или не хотел понимать. — Что? — его голос прозвучал глухо. Тэхен, ощущая, как его сердце колотится где-то в горле, набрался храбрости. Его внутренний зверь, тот самый белый волк, поднял голову и завыл в унисон с этой безумной фантазией. — Я сказал... — Тэхен приподнялся на локтях, его синие глаза горели странным, одержимым огнём. Он был прекрасен в этом своём развратном, животном любопытстве. — Ты... в своей волчьей форме. А я... в своей. Или... или я могу остаться человеком. Неважно. Просто... — он потянулся и, не в силах сдержаться, провёл рукой по груди Чонгука, чувствуя под кожей напряжение готового к превращению зверя. — Я хочу почувствовать... настоящего тебя. Самого сильного. Дикого. Хочу, чтобы тот зверь, что живёт в тебе... взял меня. Он произнёс это как мольбу, как самое сокровенное, самое постыдное признание. Это была не просто прихоть развращённого омеги. Это был зов его собственного волка к своему альфе. Зов, который был куда глубже и древнее, чем любая человеческая страсть. Чонгук замер. Его лицо стало непроницаемой маской. В его глазах бушевала буря — шок, недоверие, и... тлеющая, тёмная искра пробудившегося инстинкта. Идея была чудовищной, табуированной, опасной. Но она же была невероятно, первобытно притягательной. Он медленно поднял руку и сжал пальцы Тэхена в своей ладони. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим. — Ты... — он прорычал, и в его голосе слышалось что-то новое, дикое и необузданное. — Ты точно знаешь, о чём просишь, маленький волчонок? Ты понимаешь, что может случиться, когда мой зверь выйдет на свободу? Он не будет... нежен. Тэхен почувствовал, как по его спине пробежала долгая, стыдливая дрожь. Но страх был слаще любого наслаждения. Он видел, как золотые глаза альфы начинают светиться в полумраке всё ярче, как меняется само его энергетическое поле, становясь гуще, опаснее. Он медленно, почти ритуально, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его собственное тело отвечало на этот зов — кожа покрылась мурашками, а внизу живота зажёгся новый, более глубокий и тревожный огонь. И тогда Чонгук отстранился. Он встал с кровати, и в темноте хижины его силуэт начал меняться. Послышался низкий, угрожающий рокот, затрещали кости. Это было не просто превращение. Это было освобождение того самого монстра, которого Тэхен так отчаянно вызывал. И теперь ему, его дерзкому, язвительному омеге, предстояло столкнуться с последствиями своей победы. Победы, которая могла стоить ему рассудка, а может, и чего-то большего. --- Воздух в хижине загустел, стал тяжёлым и влажным, наполняясь электрическим трепетом надвигающегося превращения. Запах дикой мощи, озона и первобытной угрозы ударил в ноздри Тэхена, заставляя его сердце бешено колотиться в груди. Он слышал, как слышит это лишь он — зов крови, зов альфы. Треск ломающихся и перестраивающихся костей был оглушительным, словно ломали сухие ветки векового дуба. Тэхен, затаив дыхание, смотрел, как силуэт Чонгука растёт, темнеет, теряя человеческие очертания в потоках тёмной энергии. Шкура сползла на пол, и вместо неё могучее тело покрылось густой, чёрной как смоль шерстью, отливающей синим блеском в тусклом свете очага. Это был не просто большой волк. Это было воплощение необузданной силы, древней, безжалостной и величественной. Гордая голова с мощными челюстями, из которых доносилось низкое, вибрирующее ворчание. Золотые глаза пылали теперь чистым, неразбавленным звериным огнём, в котором читался и голод, и одержимость. Огромные лапы с когтями, способными разорвать медведя, мягко ступали по полу, оставляя лёгкие борозды. Волк-альфа медленно, с королевским величием, повернул свою голову к Тэхену. Его рык был не звуком, а вибрацией, которая прошла через пол, впиталась в кости и отозвалась в самой глубине души омеги. Это был и вопрос, и приказ, и обещание невыразимых наслаждений. Сердце Тэхена готово было выпрыгнуть из груди. Страх, острый и сладкий, как лезвие ножа, сдавил горло. Его собственный волк внутри завыл в ответ — не в страхе, а в признании, в почтении, в жажде подчиниться. Дрожащей рукой Тэхен отбросил последние лохмотья одежды, обнажая своё бледное, изящное тело, которое уже покрылось румянцем возбуждения. Он стоял перед ним обнажённый во всех смыслах — физически, эмоционально, инстинктивно. — Я... я твой, — прошептал он, и его голос сорвался на влажном, покорном выдохе. В следующее мгновение тень накрыла его с головой. Не было грубых рук, лишь мощное, тёплое, покрытое густой шерстью тело прижало его к медвежьей шкуре с такой силой, что выбило воздух из лёгких. Вес был сокрушительным, но не давящим — властным, обволакивающим. Горячий, влажный язык, шершавый как наждак, провёл по его шее, плечу, груди, оставляя за собой полосу мурашек, смутного, животного унижения и щекочущего возбуждения. Это была не ласка. Это была маркировка собственности. Тэхен вздрогнул всем телом, когда огромные когтистые лапы легли на его бёдра, не царапая, но обещая абсолютную невозможность бегства. Он чувствовал каждое движение мощных мышц под чёрной шкурой, слышал тяжёлое, хриплое дыхание у своего уха, чувствовал, как массивное, пульсирующее возбуждение альфы прижимается к его ягодицам. Его собственное тело предательски отвечало на эту дикую близость — по коже бежал огонь, сосочки нагрубели и болезненно заныли, а между ног пульсировало влажное, постыдное возбуждение, смачивая его внутреннюю поверхность бёдер. Волк двинулся с инстинктивной, неумолимой точностью. Тэхен вскрикнул, когда массивная, пульсирующая горячая плоть нашла его влажный, предательски открывшийся вход. Это было слишком. Нечеловечески огромно, дико, невообразимо. Боль была острой, разрывающей, белой и чистой, но за ней, сквозь выступившие на глазах слёзы, пробилась волна такого животного, примитивного, всепоглощающего удовольствия, что у него перехватило дыхание. Он чувствовал, как его внутренности растягиваются, приспосабливаясь к чудовищному размеру, как каждая складка, каждый нервный узелок внутри него наполнялись сокрушительным присутствием альфы. Он был полон. Так, как не был никогда. Казалось, его пронизывали насквозь, заполняли до самых краёв, до дрожи в кончиках пальцев. Его белый пушистый хвост бешено бился по шкуре, а пальцы впились в чёрную густую шерсть, ища хоть какую-то опору в этом водовороте дикого наслаждения. Волк начал двигаться. Его толчки были мощными, размеренными, лишёнными человеческой техники, но невероятно точными. Каждое движение, каждый упругий толчок его бёдер бил по самой глубинной, самой чувствительной точке Тэхена, вышибая из него не стон, а сдавленный, хриплый, похожий на вой звук. Он больше не просил, не дразнил. Он просто существовал, как сосуд, наполняемый дикой, грубой силой. Его сознание сузилось до огненного кокона ощущений: шерсть под пальцами, горячее дыхание на затылке, сокрушительная, растягивающая полнота внутри и оглушительный рёв крови в ушах, смешивающийся с влажными, пошлыми звуками их соития. Это было не просто соитие. Это было жертвоприношение на алтаре древних инстинктов. И Тэхен отдавался ему полностью, с восторгом, ужасом и благоговением. Он чувствовал, как его человеческий разум отступает, тает, уступая место чему-то древнему, звериному и безмерно податливому. Он был омегой, которую берёт её истинный альфа. Так, как это было задумано самой природой — без условностей, без слов, только чистая, грубая мощь и безоговорочная, экстатическая покорность. Когда финал наступил, это было похоже на извержение вулкана, на сход лавины. Глухой, потрясающий всё тело до костей рык альфы, от которого задрожали стены хижины. И затем — ощущение горячей, густой, невероятно обильной влаги, вырывающейся внутрь него, заполняющей его до краёв, выталкивая последние остатки воздуха из лёгких. Тэхен закричал, его голос сорвался в немой, надрывный стон, тело затряслось в беспомощных, продолжительных конвульсиях, пальцы судорожно впились в шерсть, пока волна невыразимого наслаждения не смыла его сознание в тёплую, тёмную, блаженную пучину. Он очнулся, лёжа на боку, прижатый спиной к мощному, бьющемуся ровно и сильно боку чёрного волка. Всё его тело ныло, горело и было невероятно, неприлично полно. Он чувствовал, как из него медленно вытекает семя альфы, смачивая шкуру под ним. Он был разбит, использован, помечен в самой своей сути. И никогда в жизни не чувствовал себя таким... принадлежащим. Таким завершённым. Медленно, его собственная усталость взяла верх. Кости затрещали, шерсть ушла под кожу с лёгким, щекочущим ощущением. Он снова стал человеком, лежащим в объятиях своего альфы, который тоже постепенно возвращал человеческий облик, его мощная грудь всё ещё тяжело дышала. Чонгук смотрел на него — его золотые глаза всё ещё горели отголосками звериной ярости и одержимости, но в них появилась новая, глубокая, почти пугающая собственничность, смешанная с каким-то тёмным, бездонным удовлетворением. — Ну что, — его голос был хриплым от недавнего рычания, низким и вязким, как мёд. — Доволен теперь, мой ненасытный, ядовитый волчонок? Получил свою «тяжесть»? Почувствовал, что значит быть взятой настоящим зверем? Тэхен не смог ответить. Он лишь слабо, почти незаметно кивнул, прижимаясь к его груди горячим, покрасневшим лицом, и закрыл глаза. Его последней смутной мыслью перед тем, как сон поглотил его, было осознание, что он больше не просто омега или воин. Он — территория, залитая меткой своего повелителя. И его альфа только что доказал это самым древним, самым неоспоримым и самым сокрушительным способом.