Шестнадцать громозвучных если

Иногда люди уходят навсегда. А иногда — просто прячутся внутри себя.

И мы не узнаём их, даже глядя прямо в глаза.

Но если остаться рядом — можно найти путь обратно.

©Рэй Бредбери.

      – Эрни, не зевай!       Старый рыбак, вглядываясь в туманную рябь лишь одним видящим глазом, панибратски швырнул в сторону закадычного обессиленно трепыхающуюся рыбёшку. Не славившийся в их троице особой ловкостью, Эрни дёрнулся в попытке поймать кинутый улов, да так резко, что лодка от того движения ощутимо качнулась на карликовых пенистых волнах. Мутная вода полоснула по деревянным сводам, разбиваясь в сонм мшисто-синих капель и вновь исчезая в прародительнице море.       Старик почти не удивился, услышав за собой удручённый вздох:       – Снова лещ? – сплюнул Эрни, небрежно кинув рыбу в жестяное ведро. – Да он же почти не покупается. Говорил ведь, надо ближе к Фьерде плыть: там точно сёмга водится!       – Э, нет, я не хочу отморозить себе зад ради лишних двадцати крюге, – сквозь пышные усы деловито буркнул третий в лодке. – Но товар обновить всё же было бы неплохо, Освальд. У конкурентов наших всегда лежит тунец в прилавке, покупатели его первым сгребают, пока у нас лещ и треска могут неделями тухнуть. Поговаривают, в деревнях тунец особенно ценится. Могли бы там продавать.       – Ну так возьми удочку и призови любую рыбу, какую захочешь. Ишь, умник, – колко подстегнул его Освальд, силясь высмотреть блеск чешуи в водной зыби. – Что поймаем, то и продадим, и нечего мне тут товар перебирать. Как жрать захотят, в Белендте даже рыбные кости за двести тысяч крюге покупать начнут, а снобы из Торгового совета в Кеттердаме так и того дороже.       – Вечно ты не ту дохлятину находишь, какую надо: то рыбу, от которой потом денег максимум на корку хлеба накопишь, то человечину, прибитую к гавани.       Но стоило той пламенной речи достичь конца, как с другого края рыбацкой лодки раздался болезненный сиплый стон. Вместе с ним обхваченное в полог рваного тумана море затмило краткое общее безмолвие, словно остальные, находившиеся рядом с несчастным, всё старались удостовериться, что тот звук был не игрой воображения.       Первым опомнился щёлкнувший пальцами Освальд:       – ХА! – намеренно громко и победоносно провозгласил старик. – Говорил же, что пацанёнок жив.       Третий рыбак фыркнул и скрестил руки на груди, но выглядело это скорее так, будто его тело объяла стужа морского ветра.       – Только проку с него? Ещё один голодный рот.       – Не нуди, Чарли. Может, мы его высадим где-то, если с нами работать не захочет, – пробасил Освальд, грузным ходом последовав в сторону поёжившегося бедолаги. Он зацокал, склонившись к нему, и малость угнетённо поделился гениальнейшим умозаключением: – Симпатичный. Эх, жаль, мы людьми не торгуем: хорошо бы заработали на нём.       Дёрнувшись, словно вырываясь из ослабевающих пут забвения, некогда прибитый к гавани волнами моря юнец обессиленно отворил веки. Ярко-карие, почти янтарные, глаза осоловело вперились в возвысившегося над ним старика Освальда, а светло-бурые волосы, прижавшиеся ко лбу от влаги, насилу заметно колыхал малахольный порыв ветра. И сам он, намокший до нитки, подобранный как запутавшаяся в сетях ветошь, изодранная и поблёкшая, до поры до времени лишь и мог, что молчаливо дёргать побледневшими губами в тщетных попытках выудить слова из собственной немоты.       Стеклянно глядя перед собой, мальчишка смежил глаза, точно силился хоть что-то разглядеть в тумане.       – Где… я? – сорвалось из него, едва ли затмевая этим шёпотом блеклый шорох мелких вон.       – На «Могучем тигре»! – торжественно провозгласил Освальд, в то время как явно не соглашавшийся с «могучим» Эрни хлопнул себя по лбу. – Добро пожаловать на борт, сынок. Благодарения за то, что мы не бросили тебя на обед акулам, не обязательны. Можешь просто оставить немного крюге. Две сотни хватит.       – Или давай сразу всё, если не жалко, – глумливо втиснулся в их диалог Чарли.       Юнец сжимался, будто хотел уменьшиться, хоть и глупый поймёт: он мёрз.       – «М-могучем тигре»? – чахло переспросил он.       Освальд не успел ответить, не успел пронзить тщедушную тишину очередной бессмысленной репликой, только уста его разомкнулись. Подобранный ими чужак вдруг воззрился перед собой с неведомым рыбакам испугом, будто попал не на рыбацкую лодку вовсе, а на корабль работорговцев, и глаза его враз выпучились от ужаса. Он подскочил настолько, насколько то позволяло его шаткое состояние, и только старик Освальд бросил ему в спину нечто предостерегающее, мальчишка двинулся к краю лодки и припал к ней, свисая над мелководьем.       – Мой брат! – неожиданно закричал он, и содрогание в его груди надсадно заходилось от того возгласа. – Там мой брат! Он остался один!       – Успокойте его! – разъярённо рыкнул Эрни.       – Ну-ну, малой, тише, – в попытке утихомирить его Освальд уложил тяжёлую дебелую ладонь на плечо незнакомца.       – Вы не понимаете, – задыхаясь проронил тот, на краткий миг обернувшись к старику, чтобы после снова взглянуть в объятую мглой хмари даль, – там мой младший брат! Каз! КАЗ! Разверните лодку!       – Не ори, мы всё равно в долгих километрах от Керчии. Тебя отсюда не услышат, – без тени эмпатии невозмутимо отрезал Чарли. – Освальд, спроси, где он своего брата кинул. Пойдём, поищем его, и дело с концом.       – Я его не кидал! – резко отсёк подросток, и в голосе его в тотчас же вскипело чистейшее неистовство от одной мысли, что кто-то посмел так подумать. – Началась эпидемия чумы в Кеттердаме. Мы были бездомными, легко заболели. Я не помню, что случилось дальше. Я не знаю, где он. Может, его тоже кто-то подобрал.       – О-о-о, отлично, – саркастично бросил махнувший рукой Эрни. – Раньше мы просто всякую дрянь с улицы подбирали, а теперь ещё и больных чумой. Что, старик, смерти нашей захотелось?       – Он не выглядел больным, – сухо возразил Освальд на его обвинения.       Но былая строгость в его подслеповатом взоре истлела в тот же миг, как глаза опустились на дрожавшего – от стужи или страха? – мальчика. В них вмиг разверзлось нечто, смутно напоминающее сочувствие, и вместе с ним разом опали плечи старика, будто тот сбросил с себя всю показную браваду старой потрёпанной шалью.       – Мне жаль, малец, – на тягостном вздохе изрёк он. – Скорее всего, твоего брата уже выкинули на Баржу Жнеца, как и остальных трупов. Мы проплывали мимо, видели, что людей уже отвозят на сжигание. Вряд ли от него что-то осталось.       Подросток замер, жалостливо взирая на старшего, и Освальду невдомёк, было ли то окончательное принятие горькой правды или же отчаянное нежелание с нею смиряться. Бледные пальцы юнца впились в мокрые края лодки, а засим и дрожь практически незаметно прокатилась по его сгорбившейся спине, словно глухая по чужому крику рябь, озорно юлившая по морской глади Истиноморя.       – Нет… – тихомолком шепнул он, вновь уставившись в мутную даль.       Освальд похлопал его по плечу. Почти утешение.       – Соболезную твоей утрате. Ты совсем ребёнок, а твой брат, видимо, был и вовсе малышом. Он мог бы прожить намного дольше, – наконец, не выдержав угнетающего молчания, заговорил старший в лодке. – Думаю, нам пора двинуться дальше, парни. Держите курс немного южнее. Становится холодно.       Но мальчишка, припав к тугой древесине, не обратил внимания ни на его басовитый голос, ни на исподволь отдаляющиеся шаги. Он так и остался там, у края лодки, дрожа от мороза, впившегося в некогда зеленеющую кожу стальным клинком, и лицезря стезю из сипло зовущего в даль Истиноморя. И всё невысказанное, застрявшее в глотке криком боли, вскипело режущим глазные яблоки сюром, исчеркивающим мироздание в мириады мутных трещин. Впилось осколком в прорехи меж рёбрами, осело там, будто то и было ему местом.       Четырнадцатилетний Джорди Ритвельд знал: последняя связь с прошлым стала пеплом, сгорела, пока он сам бренно нёсся бесформенной больной субстанцией по морю, не ведая ничего, окромя беспамятства.       И потому он позволял лодке нести его далеко от того места, где он в последний раз видел Каза.