Дьявол на цепи Ангела

      Академии Солариса не было ученицы, равной Хелен. Её имя произносили с благоговейным придыханием, а её появление в сияющих мраморных залах вызывало волну почтительного молчания, прерываемого лишь шепотом восхищения. Она была живым воплощением идеала, к которому Соларис стремился всем своим существом — чистоты, силы и несомненной праведности.       Её одаренность была явлением не просто редким, а, по мнению многих архимагов, единственным за последнее тысячелетие. Когда Хелен практиковала сияющую магию, это не выглядело как приложение воли или сложное заклинание. Это было сродни дыханию. Свет не просто подчинялся ей; он ликовал в её присутствии, обретая плотность, теплоту и почти разумную преданность. На уроках магической проекции её щиты были непроницаемы, не мертвенно-статические, а переливающиеся, словно сделанные из застывшего радужного света. На занятиях по целительству под её пальцами раны затягивались без шрамов, а яды рассеивались, словно утренний туман под солнцем. Её магия пахла свежестью после грозы, чистотой горных ручьев и сладким ароматом хейзелблума.       Она была лучшей ученицей не потому, что усерднее всех училась, а потому, что, казалось, уже родилась со всем знанием. Преподаватели, в том числе и её родители-архимаги, смотрели на неё со смесью гордости и некоего священного трепета. Для них она была не просто дочерью; она была кульминацией их рода, доказательством правоты их пути, их самым великим творением и — хотя никто не решался произнести это вслух — их залогом бессмертной славы.       Её расписание было подчинено строжайшей дисциплине, расписанной поминутно: от рассветных медитаций в Башне Восхождения, где первый луч солнца касался её лица, будто благословляя, до вечерних занятий по высшей теургии в Зале Безмолвия. Её окружали лишь избранные — отпрыски самых знатных магических семейств, такие же безупречные внешне и столь же преданные Доктрине Света. Её жизнь была чередой идеально выверенных жестов, безупречно произнесенных речей и демонстраций силы, призванных укрепить веру в непоколебимость Солариса.       И она играла эту роль безупречно. Её улыбка была мягким, ободряющим светом для однокурсников. Её слова на дебатах — точными и неоспоримыми, как высеченные в камне заповеди. Когда она шла по Академии в своих белоснежных с золотом одеждах, она казалась не ученицей, а юным божеством, снизошедшим в мир смертных, чтобы указать им путь. Её называли «Воплощенным Светом», «Надеждой Солариса», «Золотым ребенком Арканума».       В личных покоях Хелен, расположенных в самой высокой точке Луминэриса, царил тот же безупречный порядок. Воздух был наполнен тонким ароматом цветущих белых лилий, плавающих в серебряной чаше. Книги на полках были переплетены в белую кожу и расставлены по высоте. Ни пылинки, ни намёка на беспорядок. На столе лежали пергаменты с конспектами, буквы на которых были выведены каллиграфическим, почти печатным почерком. На отдельной подставке, на бархатной подушке, покоился её личный фокусирующий артефакт — идеально ограненный алмаз величиной с голубиное яйцо, в глубине которого пульсировала крошечная, но ослепительно яркая капля чистого света.       Всё в этом существовании было продумано, чтобы лепить из неё совершенное существо. И со стороны казалось, что это прекрасно получается. Но для самой Хелен эта безупречность была золоченой клеткой. Каждая улыбка, каждое безупречно исполненное заклинание, каждое слово, сказанное с подобающей кротостью и уверенностью, — всё это были звенья одной длинной, невидимой цепи. Цепи, что сковывала не тело, а нечто гораздо более глубокое, заставляя её истинное «я», тёмное, пытливое и ироничное, прятаться всё дальше и дальше, под маской ангела, в которую, казалось, уже начинала верить вся Академия, включая, порой, её саму.

***

      Даже глубокая ночь в Соларисе не знала истинной тьмы. Светильники из застывшего лунного света мерцали в нишах белоснежных зданий, мостовые из полированного мрамора слабо отсвечивали, впитывая и отдавая накопленное за день сияние, а в небе над цитаделью куполом висел мягкий, рассеянный золотистый глиммер — продукт работы гигантских фокусирующих кристаллов, обеспечивающих вечное сияние города-крепости. Это была не ночь, а лишь её бледная, приручённая копия, лишённая тайн и внезапностей.       Но для того, кто жаждал этих тайн, и этого полумрака было достаточно.       В её покоях, высоко в шпиле Луминариса, царила тишина, нарушаемая лишь ровным гулом магических барьеров. Хелен стояла у огромного арочного окна, вглядываясь в искусственные сумерки. На ней не было белоснежных парчовых одежд, а простой плащ из тёмно-серой, почти чёрной ткани, накинутый поверх лёгкого платья. Её каштановые волосы, обычно сиявшие чистотой, были тусклыми и собраны в простой узел.       Один взгляд за пределы окна — и её тело потеряло вес, растворившись в потоках левитации. Это было не то мощное, демонстративное парение, которому её учили. Это было беззвучное, почти инстинктивное скольжение, подобное падению пера. Она не летела, а стекала вниз по стене башни, тень среди бликов на отполированном мраморе. Ветер, которого не чувствовалось за стеклом, свистел в ушах, холодный и живой. Каждый её мускул был расслаблен, каждое движение выверено до автоматизма — она помнила не только схему аварийных выходов, но и все слепые зоны наблюдения, все ритмы патрулей и интервалы между импульсами сканирования.       Её ноги бесшумно коснулись асфальтированной дорожки в одном из самых безлюдных внутренних дворов Академии, за Гранд-Библиотекой. Здесь царила иная тишина — не торжественная, а мёртвая. Воздух не звенел магией, а был тяжёлым и неподвижным. И здесь, у неприметной, но мощной арки, ведущей к внешней стене, стояли они.       Два Стража Порога. Это были не люди в доспехах, а создания, сплетённые из чистой, плотной сияющей магии. Их латы, украшенные солнечными символами, излучали ровный, неяркий свет. Из-под шлемов не было видно лиц, лишь слепящая белизна. Они не дышали, не двигались, являясь живыми, мыслящими барьерами. Любое существо с нечистыми помыслами или тёмной аурой было бы немедленно испепелено их безмолвным взором.       Хелен не замедлила шаг. Она шла прямо на них, её шаги отдавались эхом в каменном мешке двора. За несколько метров до стражей она подняла руку, не для заклинания, а словно в немом приветствии. И затем... ничего. Ни вспышки силы, ни сложных пассов. Она просто провела пальцами по воздуху, и магия вокруг неё дрогнула.       Она не пыталась пробить их защиту или обмануть. Это было бы самоубийственно. Вместо этого её собственная аура, её внутренний свет, который был для стражей как родной, сжался, сконцентрировался и... переключился. Это был тончайший психосоматический трюк, иллюзия, направленная внутрь себя. Она на мгновение убедила саму себя, что она — не Хелен, лучшая ученица Солариса, а просто пустота, нейтральный проводник, часть ландшафта. Её сияние не погасло, а стало неотличимым от фонового свечения камней под ногами.       Стражи не дрогнули. Их слепые взоры скользнули по ней, не увидев угрозы, не увидев ничего, что противоречило бы их программе. Для них она была подобна ветерку, пронесшемуся по двору, — явлением, не требующим реакции.       Она прошла между ними, и тяжёлые, невидимые для обычного глаза магические затворы арки расступились перед ней беззвучной волной. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но это был иной холод — не стерильный, а живой, несущий на себе запахи далёкой земли, влаги и свободы.       И вот она стояла по ту сторону Стены. За её спиной сиял ненастоящий город-сон, а перед ней, на восток, расстилалась настоящая ночь, густая и непроглядная, и в её глубине тёмным зубцом врезался в небо силуэт далёкого леса. Леса, который в Соларисе называли только одним словом — Запретный.       Не оглядываясь, Хелен ступила с дороги на мягкую, подёрнутую росой траву и исчезла в ожидающих её тенях.       С каждым шагом, удалявшим её от сияющего купола Солариса, мир вокруг Хелен преображался. Искусственный полумрак уступил место подлинной, густой и бархатистой ночи. Воздух, прежде стерильный и напоённый ароматами магических цветов, стал тяжёлым и сложным. Он пах влажной землёй, гниющими листьями, нектаром ночных растений и чем-то ещё — озоном, дикостью и древней магией, не скованной никакими доктринами.       Светящиеся мостовые и сияющие шпили остались позади, и теперь её путь освещали лишь призрачные огни самого леса. Гигантские грибы-светильники, растущие у подножия деревьев, испускали фосфоресцирующее сияние — то мерцающее изумрудное, то холодное голубое. Их шляпки переливались, как опалы, отбрасывая на стволы древних, покрытых мхом деревьев движущиеся узоры. Эти деревья не были похожи на те, что росли в Роще Прозрения. Их ветви скручивались в причудливые спирали, кора была тёмной, почти чёрной, и испещрённой серебристыми прожилками, которые слабо светились изнутри. Лианы, усыпанные цветами, похожими на распустившиеся тени, свешивались с ветвей, и их тонкий, дурманящий аромат пьянил и кружил голову.       Хелен шла без страха, её шаги были лёгкими и беззвучными по мягкому ковру из мха и папоротников. Её серая накидка делала её почти невидимой в этом танце света и тени. Она не просто шла через лес; она впитывала его каждой клеткой своего существа. Здесь не было давящего порядка Солариса, здесь царил хаос — живой, дышащий, полный скрытых опасностей и невыразимой красоты.       В ветвях над её головой что-то шевельнулось. Не ветер. Она замедлила шаг, наблюдая. Среди листвы мелькнуло существо, похожее на крупную белку, но шкурка его переливалась, как жидкое серебро, а хвост был пушистым светящимся шаром. Оно посмотрело на Хелен большими, совершенно чёрными глазами, без всякого страха, затем стремительно прыгнуло на другую ветвь, оставив в воздухе след из сверкающих пылинок.       Где-то вдали, в чаще, раздался мягкий, мелодичный переливчатый звук, словно кто-то провёл пальцами по струнам невидимой арфы. Это были лесные сирены, существа из плоти и звука, чьи голоса могли усыпить путника и погрузить его в вечные сны. Но Хелен лишь на мгновение прикрыла глаза, слушая эту жутковатую музыку, и на её губах появилось что-то вроде улыбки.       Она шла дальше, и лес становился всё гуще, а свет грибов — всё призрачнее. Временами из-за стволов мелькали тени более крупных существ. Пара сияющих точек в темноте — взгляд ночного саблезуба, выслеживающего добычу. Шуршание в зарослях — возможно, стайка крадущихся тенетников, магических пауков, плетущих сети из чистой тьмы. Но ничто не нападало на неё. Казалось, сама чаща признала в ней свою, ощутила под маской ангела нечто родственное — тихую, наблюдательную и не менее древнюю тьму.       Она наконец вышла на берег небольшого озера, вода в котором была абсолютно чёрной и неподвижной, словно кусок отполированного обсидиана. Но на его поверхности отражались не звёзды, а те самые светящиеся грибы и деревья, создавая иллюзию парящего в воздухе второго, перевёрнутого леса. В центре озера на водной глади стояла одинокая фигура — дух воды, дева с кожей цвета лунного света и волосами из струящегося тумана. Она смотрела на Хелен безразличным, древним взглядом, а затем медленно растворилась, словно её и не было.       Хелен остановилась на берегу, глядя на своё отражение в чёрной воде. Оно было искажённым, размытым, почти чужим. Здесь, в этом лесу, где магия была дикой и свободной, её истинное «я» начинало проступать сквозь идеальный фасад, как сквозь тонкую плёнку. Она снова была всего лишь скучающей девочкой, но теперь её скука нашла себе пищу — в шепоте листьев, в пении сирен, в безмолвном взгляде духов. Это было начало. Первый, робкий вдох перед долгим погружением в пучину.       Шёпот, что донёсся до неё сквозь чащу, был едва различим. Не слова, а лишь обрывки звуков, похожие на скрип веток и шелест гниющих листьев. Но в нём была настойчивость. Зов. Он струился из самой тёмной сердцевины леса, туда, где светящиеся грибы чахли и угасали, а воздух становился густым и сладковато-приторным, как от разложения.       Хелен шла на этот зов. Не с порывом спасителя, спешащего на помощь, а с холодным, неумолимым любопытством Евы, протягивающей руку к запретному плоду. Её ноги, обутые в лёгкие туфли, беззвучно ступали по колючему покрову, вязли в чём-то влажном и липком. Ветви, усеянные ядовитыми шипами цвета окисленной крови, цеплялись за её серый плащ, оставляя на ткани бурые разводы. Она шла сквозь стену колючего терновника, который, казалось, шевелился и сжимался, пытаясь удержать её, но её воля была острее любых шипов.       И вот, на маленькой поляне, залитой лишь тусклым светом гнилушек, она увидела его. Маленький, щуплый гоблин, закутанный в грубую, плохо выделанную шкуру какого-то лесного зверя. Он беспокойно переминался с ноги на ногу, его большие, желтые, как у совы, глаза с красными прожилками лихорадочно бегали по темноте. Он не просто блуждал; он искал. В его позе читалась отчаянная, животная надежда и знакомый с этой чащей опасливый ужас.       Его взгляд, выхватив из мрака приближающуюся фигуру и слабое сияние, что всё ещё исходило от Хелен даже сквозь накидку, замер. Желтые глаза расширились. Он прошипел что-то на своём гортанном, щёлкающем наречии, пятясь назад и озираясь в поисках пути к бегству. Паника, чистая и невинная, как у зверька, попавшего в капкан.       Но он не успел сдвинуться с места. Длинные, изящные пальцы Хелен, казавшиеся такими хрупкими, сомкнулись на его шкирке. Не на одежде, а прямо на грубой, эластичной коже его плеча. Хватка была стальной.       Гоблин взвыл. Он забился, запрыгал на месте, пытаясь вырваться. Его когтистые лапы взметнулись, царапая воздух и рукав её плаща, но не решаясь по-настоящему ударить её. Он щурился, зажмуривался, его глаза слезились от её внутреннего света, который здесь, в этой тьме, казался ослепительным и болезненным.       Борьба длилась недолго. Его дикие инстинкты угасли, подавленные чем-то более древним. Его тело обмякло, и он просто повис в её хватке, как котёнок, которого мать переносит за загривок. Его взгляд, полный страха, поднялся на её лицо. И в нём появилось нечто новое — уязвимость. Рабская, безотчётная надежда. Он видел свет. А свет — это добро. Во всех легендах, во всех сказках, которые, наверное, шептали друг другу гоблины у костров, светлые существа несли спасение. Он смотрел на неё не как на угрозу, а как на кару, которую он, наверное, заслужил, и теперь ждал, что же она сделает. Как ребёнок, слепо верящий в справедливость разгневанной матери.       Хелен смотрела на него без единой эмоции. Её красивые черты были неподвижны, лишь глаза, холодные и аналитические, быстрыми, резкими взглядами оценивали каждую деталь его тщедушного тела: грязь под когтями, шрамы на коже, дрожащие уши. Он был мерзок. Отталкивающ. И в этом была его ценность. Он был тем, чего ей так не хватало — настоящим, неочищенным, лишённым всякой позолоты.       Он открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы попытаться объяснить свой страх, свою потерю, может быть, даже попросить о помощи в поисках брата, даже зная, что они друг для друга разные существа, не понимающие речь друг друга.       Но её пальцы впились в его кожу глубже.       И магия хлынула.       Это был не свет исцеления или благословения. Это была грубая, нефильтрованная энергия, которую она так тщательно скрывала в стенах Солариса. Она потекла из её ладони, не как луч, а как раскалённая сталь, вонзающаяся в плоть.       Кожа гоблина под её пальцами зашипела. Пахнуло палёным мясом и чем-то кислым. Его тело затрепетало в немом крике, затем вырвался пронзительный, нечеловеческий визг. Он забился в новой, ужасной агонии, не пытаясь вырваться, а будто пытаясь сбросить с себя саму боль, что пожирала его изнутри. Его зелёная кожа покраснела, покрылась волдырями, которые лопались, сочась желтоватой жидкостью. Из его горла вырывались лишь хрипы, глаза закатились, показывая белки, залитые лопнувшими сосудами.       Она держала его, не двигаясь, наблюдая, как её магия медленно поджаривает его живьём, словно тушку на невидимом гриле. Его мелкие, тощие мускулы сокращались, конечности дёргались в судорогах. Это была не казнь. Это был эксперимент. Жажда ощутить не контроль, а саму суть разрушения, почувствовать, как жизнь, пусть и убогая, угасает у неё в руке.       Когда последняя судорога прошла по его обугленному тельцу, и он повис безжизненной тряпкой, Хелен разжала пальцы. Тело с глухим стуком упало на колючий покров.       Она подняла руку и посмотрела на неё. Ни капли крови, ни ожога. Только её ладонь, чистая и белая, как и прежде. Она медленно сжала её в кулак, ощущая в пальцах остаточное тепло, жар чужой агонии.       Это было первое, настоящее чувство за долгие годы. И оно было сладким.

...

      Нечеловеческие крики, эхом вобравшие в себя всё тот же оттенок животного ужаса, что и у первого гоблина, продолжали звать её из чащи. Они были слабее, прерывистее, словно жизнь, их извергавшая, уже почти истекла. И Хелен шла на этот звук, движимая уже не просто любопытством, а своего рода завороженностью коллекционера, нашедшего редкий, болезненный экспонат.       Земля под её ногами внезапно изменилась. Липкая, колючая почва уступила место чему-то неестественному. Поверхность была фиолетовой, маслянистой, и казалось, плыла и колыхалась, как плёнка на поверхности воды. Трава здесь была призрачно-прозрачной, отливала перламутром и гнулась беззвучно, не оставляя вмятины. Воздух дрожал, искажая очертания деревьев, превращая их в размытые тени. Мираж. Классическая ловушка охотников Солариса, расставленная для поимки дичи — мелких монстров и существ, чьи шкуры, когти и внутренности потом продавались на чёрных рынках или шли на алхимические нужды.       Хелен не остановилась. Её взгляд, острый и лишённый иллюзий, видел сквозь обманку. Она сделала шаг вперёд, и фиолетовая плёнка под её ногами расступилась, не удержав её. Она подошла к самому краю, к тому месту, где мираж скрывал смертельную начинку.       Она не наклонилась. Не присела. Лишь опустила взгляд, скользнув глазами вниз, в зияющую темноту ямы. Её подбородок остался гордо поднятым, поза — безупречно прямой.       Внизу зияла глубокая, почти бездонная на вид пропасть. На её дне, подобно зубам гигантского зверя, торчали заострённые колья из тёмного, обработанного магией дерева. И на одном из них, пронзённый насквозь, висел второй гоблин.       Это было зрелище, доведённое до гротеска. Два толстых кола вошли в его тело — один ниже плеча, другой в бедро, держа его в ужасном, неподвижном распятии. Он не мог упасть, не мог выбраться. Дерево, из которого были сделаны колья, было пропитано тем самым «световым маслом» Солариса — субстанцией, что для тёмных существ была не исцелением, а чистым огнём, медленно выжигающим их изнутри. От соприкосновения с ранами шёл лёгкий, едва заметный дымок, и плоть вокруг была не просто разорвана, а обуглена.       Но самое ужасное было не в этом. По его истощённому телу, покрытому грязью и запёкшейся кровью, медленно ползали толстые, блестящие насекомые. Это были не обычные личинки. Они были полупрозрачными, с тёмными ядрами внутри, и питались они не плотью, а самой гнилью, самой скверной, что источала умирающее тело. Они копошились в его ранах, словно очищая их, делая агонию ещё более стерильной и невыносимой.       Хелен рассматривала его с холодным, клиническим интересом. Она прекрасно видела, как под натянутой, серо-зелёной кожей проступали чёткие очертания черепа. Его гоблинские уши, обычно торчащие и острые, безжизненно обвисли, как пожухлые листья. И его глаза...       Он был ещё жив. Его грудь едва заметно вздымалась, издавая хриплый, свистящий звук. Его глаза, огромные и совершенно чёрные, с серыми, почти выцветшими зрачками, были полуприкрыты высохшими, покрытыми коркой веками. Но они не смотрели в пустоту. Они были устремлены вверх. Прямо на неё. На светящийся силуэт на краю ямы.       В этом взгляде не было надежды. Не было мольбы. Было лишь бездонное, окончательное отчаяние и тихий ужас существа, которое уже перестало бороться, но ещё не перестало чувствовать. Он был хуже, чем рыба, выброшенная на берег. Он был уже наполовину поглощён землёй и болью, прикован к ней этими магическими шипами.       Хелен смотрела на него, и в её карих, ангельских глазах Солариса не дрогнул ни один мускул. Она изучала его. Изучала архитектуру его страданий, глубину его беспомощности. Это была ещё одна глава в книге, которую она только что начала для себя открывать. Глава под названием «Боль».

***

      Видение было настолько ярким, что на мгновение маслянистая фиолетовая дымка вокруг исказилась, превратившись в пыльный переулок на задворках Солариса. Не в сияющий центр, а в его изнанку, в тот квартал, куда даже солнечный свет, казалось, падал неохотно, фильтруясь через смог алхимических мастерских и уличную грязь.       Тот день. Она возвращалась с официальной церемонии, её белое платье всё ещё излучало лёгкое сияние. И пока её кортеж сворачивал с главного проспекта, чтобы сократить путь, её взгляд, всегда блуждающий, всегда ищущий, уловил движение в тени между двумя мрачными складами.       Сначала она подумала, что это куча тряпья. Но потом тряпье пошевелилось. И она увидела глаза. Огромные, запавшие в черепе, лишённые какого бы то ни было блеска. Это был ребёнок. Мальчик. Его кожа была натянута на кости так пленка, что казалось, вот-вот лопнет. Рёбренные дуги выпирали наружу, как корзина. Его руки были тонкими, как прутья, а голова казалась непропорционально большой. Но самое жуткое — его рот. Он был приоткрыт, углы губ потрескались и покрылись коркой, а сами губы не могли сомкнуться из-за того, как высохли и атрофировались мышцы и кожа. Он не мог даже полностью закрыть рот. Он просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел в никуда пустым, мёртвым взглядом.       И в этот миг двое стражников в сияющих доспехах, заметив направление её взгляда, резко шагнули вперёд, встав стеной между ней и этим зрелищем. Их спины, широкие и внушительные, должны были скрыть уродливую правду, запереть её в темноте переулка.       «Пожалуйста, леди Хелен, не утруждайте себя этим видом, — сказал один из них, его голос был неестественно громким. — Это просто мусор. Его скоро уберут».       Но она смотрела сквозь них. Её взгляд, острый как бритва, прошёл сквозь полированные латы, сквозь их тела, и снова упал на того мальчика. Она видела не «мусор». Она видела идеальную, выверенную систему голода. Видела результат мира, где магия тратилась на сияние шпилей, пока дети в его тени превращались в ходячие скелеты. Это была не случайность. Это была архитектура. Архитектура равнодушия.       И сейчас, глядя вниз, на гоблина, распятого на магических кольях, она видела то же самое. Тот же пустой, уставший от боли взгляд. Те же кости, проступающие под кожей. Та же беспомощность перед системой, созданной для их уничтожения. Охотники Солариса и стражники, скрывающие нищету, были разными щупальцами одного и того же существа — существа, которое пожирало слабых и прикрывалось риторикой о свете и порядке.       Тот мальчик в переулке был для неё первым трещиной в идеальном фасаде. Первым намёком на то, что её мир построен на лжи. И теперь, глядя на это зелёное, уродливое существо, она видела ту же самую ложь, только нанесённую на другую плоть. Разница была лишь в том, что один был «беспросветным» ребёнком людей, а другой — «монстром». Но боль стирала эти границы. Боль была универсальным языком.       Уголок её губ дрогнул. Не в улыбке. В чём-то более холодном и понимающем. Она смотрела на гоблина, и видела не монстра, а ещё одного ребёнка в тени великой, безразличной машины. И это осознание не рождало в ней сострадания. Оно рождало лишь горькое, саркастическое подтверждение её самых тёмных мыслей. Ничто не имело значения. Ни свет, ни тьма. Имела значение только сила. Сила причинять боль. И сила оставаться безучастным к ней.       Она так и не помогла тому мальчику в переулке. Она просто отвела взгляд, когда карета тронулась. И сейчас она не собиралась помогать этому гоблину. Она пришла сюда не для того, чтобы спасать. Она пришла, чтобы наблюдать. Чтобы учиться.       И всё же...       Мысль пронеслась в её сознании холодной, отточенной иглой: Что выберет оно? Монстр... существо, движимое инстинктами. Что сильнее? Жажда жизни, цепляющаяся за любое дыхание? Или в нём, в этой грубой оболочке, таится искра того, что светлые маги так высокопарно именуют «состраданием»?       Она подняла руку. Жест был лишён театральности, с которой она действовала в стенах Академии. Он был небрежным, почти ленивым, словно она и вправду поднимала с пола пёрышко на уроке базовой левитации. Но магия, что хлынула из её пальцев, была отточена и могущественна.       Безжизненное, исхудавшее тело гоблина дрогнуло, затем медленно, мучительно начало отделяться от шипов, что пронзили его. Дерево, пропитанное световым маслом, сопротивлялось, не желая отпускать свою добычу. В местах, где плоть отлипала от обугленных ран, раздавалось короткое, ядовитое шипение. От тела повалил едкий дым, смешиваясь с запахом горелой плоти и гнили. Личинки, пожирающие скверну, посыпались вниз, в темноту ямы, словно спелые зерна. Несколько особо цепких ещё держались, впиваясь в его кожу, но их прозрачные тела начинали сморщиваться от соприкосновения с живой магией.       Гоблин не закричал. Казалось, в нём не осталось даже воздуха для крика. Его грудь судорожно вздымалась, но из горла не вырывалось ни звука. Его глаза, те самые серые, выцветшие зрачки в бездне чёрного, были прикованы к фигуре наверху. В них не было надежды. Не было понимания. Был лишь тупой, животный шок. Ему, привыкшему к боли как к единственной константе, сама идея избавления казалась миражом, жестокой иллюзией, которую его мозг, умирая, проецировал на внутреннюю сторону век.       Она опустила его на холодную, маслянистую землю у края пропасти. Он рухнул на бок, как тряпичная кукла, не в силах пошевелить ни одной конечностью.

***

      Тишина.       Не та тишина,что была в яме, наполненная жужжанием личинок и шелестом его собственного угасания. А другая. Холодная. Пустая. Боль... она никуда не ушла. Она прожигала его изнутри, пожирая остатки сил. Но её характер изменился. Из острого, режущего ужаса она превратилась в разлитую по всему телу тягучую агонию, фон, на котором внезапно проступило Нечто.       Небо.       Вернее, то, что он считал небом — пелена сизых облаков, висящих над ямой. Оно было здесь. Так близко. А не там, вверху, за колючей решёткой боли.       Зачем?       Мысль была примитивной, лишённой слов, больше ощущением, чем идеей. Зачем та, что пахнет Смертью-как-Солнце, вытащила его? Чтобы добить сама? Чтобы поиграть? Чтобы посмотреть, как он будет ползти?       Он лежал и чувствовал, как холод земли просачивается в его кости, смешиваясь с внутренним пожаром. Он помнил брата. Их весёлую, глупую охоту за блестящими камушками. Помнил, как тот кричал, когда земля ушла из-под ног. А потом... тишина. И его собственное падение. И долгие недели, дни (или часы? время потеряло смысл) на этих шипах.       Ненависти к солнцеподобной не было. Было лишь смутное, всепоглощающее отчаяние. Мир был устроен так: одни существа ловят других в ямы. Иногда они возвращаются и забирают добычу. Иногда — просто смотрят. Иногда — вытаскивают, чтобы посмотреть, что будет дальше. Не было зла. Не было добра. Был только голод. Голод охотников. Голод личинок. Голод его собственного желудка. И его собственный голод... голод по тому, чтобы эта боль наконец прекратилась.       Он увидел, как её силуэт, окутанный сиянием, повернулся и стал удаляться. Без слов. Без взгляда. Просто ушла.       И это стало последней каплей.       Скрежет. Сухой, костяной скрежет, раздавшийся у него в ушах. Это его собственные кости, скрепляемые лишь сухожилиями и волей, двигались. Мускулы, атрофированные и спаленные, напряглись, послав в мозг новую волну огня. Он не думал «я должен жить». Он не думал о брате. Им двигала простая, неопровержимая биология — он больше не был пригвождён. А значит, можно было двигаться.       С нечеловеческим усилием, с хрустом и хрипом, он перекатился на живот, упёрся локтями в липкую землю и медленно, с бесконечным трудом, поднял свой торс. Он сел. Его спина была сгорблена, голова свисала на грудь. Он сидел на краю ямы, из которой его только что достали, и дышал. Просто дышал. Каждый вдох был победой. Каждый выдох — подтверждением того, что он ещё здесь.       Он не смотрел ей вслед. Он смотрел прямо перед собой, в маслянистый туман. И в его выцветших глазах не было благодарности. Не было надежды. Был лишь бесконечный, усталый вопрос, обращённый в никуда. И инстинкт, приказывающий ему сделать следующий шаг. Куда угодно. Лишь бы прочь от этой ямы.       Возвращение Хелен было безмолвным, как скольжение тени. В её опущенной руке болталось нечто, лишь отдалённо напоминавшее живое существо. Это был обугленный комок, маленький и сморщенный, с неестественно вывернутыми конечностями. Пахло не магией и не кровью, а отвратительно-бытовым – пережаренным маслом с едкой кислинкой прокисшего молока и подгоревшего дешёвого мяса. Если бы не примерные размеры и жалкие остатки примитивной одежды из шкуры, было бы невозможно сказать, что несколько минут назад это был гоблин. Теперь он напоминал жареную птицу, случайно упавшую в огонь и забытую там.       Она уже соединила точки в своей голове. Отчаянные поиски первого гоблина. Его испуганный, но целеустремлённый вид. И этот, второй, в ловушке. Братья. Связанные узами крови и общей судьбой, закончившейся на дне ямы и на раскалённой сковороде её магии.       Интерес, холодный и острый, как скальпель, пронзил её. Вопрос кристаллизовался, прекрасный в своей ужасающей простоте: Что перевесит? Голод или память? Инстинкт или привязанность?       Она остановилась перед сидящим гоблином. Он всё ещё тяжело дышал, его тело вздрагивало от остаточной боли и истощения. Его глаза, тусклые и безжизненные, медленно поднялись на неё, затем опустились на чёрный, дымящийся комок, который она бросила перед ним на маслянистую землю.       Тишина повисла густым, тяжёлым покрывалом. Было слышно лишь его хриплое, прерывистое дыхание.       Узнает ли он? — размышляла она, наблюдая. Пахнет ведь не им. Пахнет едой. Голодной едой.       Гоблин не шевелился. Он смотрел на эту жареную плоть, и в его глазах что-то происходило. Медленное, мучительное движение мысли сквозь пелену боли и голода. Возможно, смутное ощущение чего-то знакомого в изгибе уха, в размере кисти... Но всё это было искажено, обезображено огнём. Это был пазл, собранный из пепла и ужаса.       А потом подступил голод. Не просто желание поесть. Всепоглощающее, животное чудовище, которое грызло его изнутри всё то время, что он висел на кольях. Голод, который был сильнее страха, сильнее боли, сильнее разума. Он видел не брата. Он видел мясо. Еду. Шанс прожить ещё несколько часов.       Его рука, тощая и дрожащая, медленно потянулась вперёд. Пальцы с грязными, обломанными когтями задрожали в сантиметре от обугленной плоти. Он издал тихий, сдавленный звук — не то стон, не то рычание. Внутри него шла война, последний бастион его существа рушился под натиском первобытной нужды.       Хелен наблюдала, не двигаясь, затаив дыхание. Её эксперимент достиг апогея. Она видела, как умирает не просто существо, а сама его сущность. Та часть, что делает его чем-то большим, чем просто желудок на ногах.       И голод победил.       С резким, отчаянным движением он вцепился в обугленную ногу. Раздался сухой, кошмарный хруст. Он не ел. Он пожирал. Дико, жадно, заглатывая куски, давясь и снова откусывая. Слёзы — не печали, а чисто физиологической реакции на боль и скорость — текли по его зелёной коже, оставляя чистые полосы на грязи. Он пожирал то, что когда-то было его братом, и в этом акте каннибалистического отчаяния было что-то более чудовищное, чем любая магия тьмы.       Хелен смотрела. Удовлетворённо. Вопрос был решён. Он был ментально мёртв. От него осталась лишь оболочка, движимая базовыми инстинктами. В этом не было ни злобы, ни осуждения с её стороны. Только холодный, научный вывод: Всё живое, доведённое до предела, сводится к этому. К голоду. Всё остальное — иллюзия.       Она наслаждалась зрелищем, шоу, которое она сама себе создала на условиях самой жизни. А затем...       Хелен развернулась и на этот раз ушла насовсем, оставив его в одиночестве с его пиршеством, в фиолетовых сумерках леса, где единственным законом был закон сильнейшего, а единственной моралью — её полное отсутствие.