Звезда султанского гарема

      — Тэхён Хатун, тебя Повелитель желает видеть, — сказал Зия Ага.       — Сейчас, — ответил Тэхён, бросив последний взгляд в зеркало. Как всегда, он выглядел безупречно. — Всё, пошли, — чуть улыбнувшись, добавил он.       Идя по коридору, они вдруг услышали странный приглушённый звук в одной из комнат.       — Подожди, Зия Ага, — настороженно сказал Тэхён.       — Что? Что такое? — удивлённо спросил Зия Ага, останавливаясь.       Тэхён осторожно подошёл к двери и чуть приоткрыл её. То, что он увидел, повергло его в ужас: Нурсалим висел, повесившись, но ещё был жив, отчаянно брыкаясь. Он был на последнем издыхании. Тэхён мгновенно бросился к нему, схватил за ноги и изо всех сил стал приподнимать его тело, чтобы ослабить петлю, одновременно крикнув:       — Зия Ага, быстро! Отрежь верёвку!       — Сейчас! — пробормотал он, в панике осматриваясь.       Зия Ага бросился к небольшому столику, схватил оттуда нож и дрожащими руками принялся поспешно перерезать верёвку. Через несколько мгновений верёвка поддалась, и Нурсалим был спасён, рухнув на пол. Тэхён, тяжело дыша, тут же отвесил ему звонкую пощёчину и, глядя в его помутневшие глаза, резко сказал:       — Ты в своём уме, омега?! Что ты наделал?! Ты носишь дитя Султана! Ещё не родив ребёнка, ты уже пытаешься повеситься?!       — Я... я утром... увидел... в постели кровь, — прошептал Нурсалим, дрожа всем телом и заливаясь слезами.       Тэхён замер. Его пронзило осознание, к чему привела эта грязная игра. Ребёнок, пусть и зачатый в обмане, стал разменной монетой и погиб. И этот омега перед ним теперь — не опасный соперник, а сломленная пешка, которой тоже не оставили выбора.       — Что?! — воскликнул он, но уже иным тоном — не ужаса, а горького понимания. Он тут же перевёл взгляд на постель и увидел тёмное пятно крови.       Неподалёку стоящий Зия Ага пребывал в полном шоке. Они оба лихорадочно думали, как сообщить об этом Повелителю, но их размышления прервались громогласным объявлением:       — Дорогу! Чонгук Султан Хан Хазретлери!       Все присутствующие глубоко поклонились.       — Что здесь происходит? Тэхён, что ты здесь делаешь? — глубоким, требовательным голосом произнёс Чонгук, окидывая взглядом комнату.       — Повелитель, Нурсалим Хатун потерял своего ребёнка, — дрогнувшим голосом произнёс Тэхён.       — Что? — выдохнул Чонгук, его лицо помрачнело.       — Он хотел покончить с собой. Я, пока шёл к вам, услышал шум из его покоев и успел спасти его вовремя, — быстро объяснил Тэхён.       Чонгук медленно кивнул, будто ставя точку в долгом и неприятном деле. Его взгляд встретился с взглядом Тэхёна, и в нём промелькнула тень благодарности — не только за спасение жизни, но и за подтверждение.       — Отошлите его в старый дворец, — произнёс он ровным, лишённым эмоций тоном приговор. — Для поправки здоровья. И чтобы более никто не тревожил его покой. Навечно.       Это не было милостью. Это было изгнание в забвение. Слуги, поняв окончательность, молча взяли под руки обессилевшего Нурсалима.       — А ты, Тэхён-хатун, пойдём со мной, — Чонгук развернулся и вышел, не удостоив комнату вторым взглядом.       Тэхён последовал за ним. Как только повелитель вошёл в свои покои, Тэхён зашёл следом.       Дверь закрылась, отсекая суету и притворные соболезнования, которые уже начинали звучать в коридоре. В покоях Повелителя воцарилась тишина, густая и звенящая, как после грозы.       Чонгук стоял у окна, спиной к Тэхёну, его плечи были напряжены. Внезапно он резко обернулся.       — Ты видел его лицо? — спросил он, и его голос был странно приглушённым. — Не Нурсалима. Того, кто подослал убийцу тогда, в саду. Кто отдал приказ устранить «свидетеля» сегодня. Это была не его игра. Он был всего лишь орудием в руках того, кто сильнее.       — Игра проиграна, — тихо сказал Тэхён. — Но игрок остался за доской.       — И будет играть снова, — Чонгук подошёл к нему. В его глазах бушевала не ярость, а усталое, холодное презрение к этой бесконечной войне в стенах собственного дома. Но когда он посмотрел на Тэхёна, что-то в его взгляде дрогнуло, оттаяло. — Но сегодня... сегодня мы выиграли небольшую битву. Без громких слов, без крови на площади. Тихо. И во многом — благодаря тебе.       Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по щеке Тэхёна.       — Ты моя удача, Тэхён, — тихо произнёс Чонгук, повернувшись к нему.       — Что? — Тэхён удивлённо приподнял бровь.       Чонгук обернулся и пристально посмотрел в глаза Тэхёна. Он медленно подошёл к нему, нежно запустил руку в его волосы, слегка растрепав причёску, и, прислонив свой висок к виску Тэхёна, прошептал:       — В тех местах, куда ты ступаешь, происходит какое-то чудо. Я не понимаю, как это, но мне это нравится. С тобой у меня было так много побед. Я уже не знаю, как быть без тебя; ты лечишь мои боли, сам того не замечая. Моя Луна, ты дал мне вновь почувствовать жизнь. Но мне почему-то страшно… Страшно, что однажды я открою глаза, и всё это окажется сном, в котором мне было так хорошо. Если это мой сон, то я не хочу просыпаться, я хочу остаться там, с тобой, — Чонгук не заметил, как по его щекам потекли слёзы. Это были не слёзы слабости, а слёзы чистой искренности.       — Мой Повелитель, моя душа в ваших руках. Я здесь, с вами, — прошептал Тэхён, взял руку Чонгука и приложил её к своей груди, где громко билось его сердце.       — Слышишь? Как оно бьётся? Оно бьётся только для тебя.       — Слышу, — Чонгук едва заметно улыбнулся, взял руку Тэхёна и приложил к своей груди, над сердцем. — Моё тоже бьётся для тебя одного. Без тебя оно не будет больше биться, — тихо произнёс он.       Они начали страстно целоваться, их запахи смешивались. В этот момент Тэхён вдруг почувствовал, как его собственный запах изменился – теперь он отчётливо ощущал аромат лаванды. Он оторвался от губ Чонгука и с сомнением спросил:       — Ты чувствуешь?       — Что чувствую? Твой запах?       — Да.       — Да, чувствую. Он так вкусно пахнет! Мой любимый аромат, — прошептал Чонгук, начиная нежно водить носом по шее Тэхёна, вдыхая его аромат.       — Что?! — Тэхён инстинктивно хотел отстраниться, но Чонгук крепко удержал его на месте, улыбнувшись. — Куда же ты, мой цветочек? У меня есть для тебя кое-что. Закрой глаза.       Тэхён закрыл глаза и вскоре почувствовал приятный холод на своей шее. Он осторожно коснулся места руками — это было ожерелье.       — Открой глаза.       Тэхён открыл глаза. Чонгук подвёл его к большому зеркалу в полный рост. На его шее сверкало ожерелье с крупным, прекрасно огранённым алмазом, который красиво переливался, отражая свет.       — У меня тоже есть подарок, — сказал Тэхён, сияя. — Подожди меня здесь, я сейчас.       Он вышел из покоев Чонгука и направился в свои. Там он велел стражникам немедленно позвать к нему Зию Агу.       Как только Зия Ага подошёл, они вместе отправились в покои Тэхена. Наложницы начали заново красить Тэхёна, придавая его образу загадочности и чувственности. На глазах появились тонкие стрелки, удлинённые чёрной подводкой, и тени цвета морской волны, подчёркивающие его миндалевидный разрез. На омегу надели наряд, словно сотканный из ночного неба: это был восточный танцевальный костюм глубокого сапфирового цвета, расшитый мельчайшими серебряными нитями, имитирующими звёздную пыль. Лиф, украшенный жемчугом и бирюзой, обнажал тонкую талию, а струящиеся шаровары из лёгкого шёлка позволяли свободно двигаться. На голове сверкало изящное украшение — диадема с крупным голубым топазом по центру, от которой ниспадала полупрозрачная вуаль из тончайшего шёлка, едва скрывая часть лица.       Скрыв этот дивный образ плащом, Тэхён направился в покои Повелителя в сопровождении двух наложниц и Зия Аги. Он постучал в дверь, и после громкого "Войдите!" шагнул внутрь. Он остановился по центру комнаты. Наложницы сели позади него, держа в руках музыкальные инструменты — лютню и флейту. Зия Ага поклонился и удалился. Тэхён медленно скинул плащ, явив Чонгуку свой ослепительный наряд и сияющие глаза.       Как только раздались первые аккорды — нежная мелодия флейты, переплетающаяся с глубоким тембром лютни, — Тэхён начал танцевать. Его движения были плавными, словно течение реки, и одновременно полными скрытой страсти. Он не отрывал взгляда от Чонгука, и каждый изгиб его тела, каждый поворот головы, казались признанием в любви, предназначенным только для него.       Его руки, гибкие и выразительные, описывали в воздухе невесомые узоры, вуаль игриво скользила по плечам и лицу, то открывая, то снова скрывая его нежный профиль. Бёдра двигались в ритм музыки, создавая гипнотический рисунок, а лёгкие шаги по ковру были бесшумны, словно полет мотылька. Тэхён вращался, его синие шаровары расширялись, словно лепестки экзотического цветка, а затем вновь опадали, подчёркивая грациозность. В его глазах читалась преданность, а на губах играла таинственная улыбка, заставляющая сердце Чонгука биться чаще. Танец Тэхёна был историей, рассказанной без слов, песней тела, воспевающей их единение. Он был огнём и водой, воздухом и землёй, воплощёнными в одном движении, и Чонгук не мог отвести от него взгляда, полностью покорённый этой пленительной красотой и страстью. В какой-то момент Тэхён коснулся ожерелья на своей шее, и бриллианты вспыхнули, отражая свет факелов, словно вторя биению его сердца.       Последняя нота флейты растаяла в воздухе, словно дымка. Тэхён замер в финальной позе, его грудь вздымалась от учащённого дыхания, а в глазах плясали отблески огня и торжества. В тишине, последовавшей за музыкой, был слышен лишь треск поленьев в камине и его собственный сбитый ритм сердца.       Чонгук медленно поднялся с дивана. Каждый его шаг по ковру отдавался в Тэхёне глухим ударом. Он подошёл так близко, что края их одежд соприкоснулись. От него пахло дорогим табаком, вином и отчётливым природным ароматом.       — Кто ты? — прошептал Чонгук, и его голос звучал хрипло, почти надтреснуто. Он не ждал ответа. Его пальцы, тёплые и твёрдые, обвили запястье Тэхёна, нащупывая бешеную пульсацию крови под тонкой кожей. — Дух? Искушение? Наваждение, посланное, чтобы свести меня с ума?       Тэхён не отводил взгляда. Он чувствовал, как дрожь пробегает по его руке, но это была не дрожь страха. Это было напряжение струны, натянутой до предела.       — Я реальность, — выдохнул он, и его губы коснулись сухой кожи Чонгука на сгибе запястья. Мимолётное, почти неуловимое прикосновение, но от него по телу Султана пробежала судорога. — Такая же неудобная и неподконтрольная, как и ты сам.       Омега всё ещё чувствовал на коже восторженный взгляд Чонгука, следящий за каждым его движением, и этот незримый след был почти осязаем.       Чонгук первым нарушил тишину. Он не заговорил, а протянул руку и кончиками пальцев осторожно коснулся бриллианта на ожерелье Тэхёна, затем проследовал по цепочке о ключицы. Его прикосновение было обжигающим.       — Этот камень холодный, — прошептал он. — Но кожа под ним… горит.       Тэхён вздрогнул, не отстраняясь. Он повернул голову и встретился с его взглядом. В тёмных глазах Чонгука не было привычной всепоглощающей власти. Было что-то более глубокое, более уязвимое — тихое изумление, как у человека, который нашёл в песках пустыни единственный невероятный цветок.       — Я не умею слагать стихи, как придворные поэты, — начал Чонгук, его голос звучал непривычно приглушённо, будто слова рождались где-то глубоко внутри, минуя привычные фильтры. — Не умею вышивать слова в узоры на парче. Мои инструменты: приказы, стратегии, сила. Но сегодня… сегодня во мне родились слова. Самые важные. Для тебя.       Он медленно, давая Тэхёну время отпрянуть, прикоснулся ладонью к его щеке. Шероховатая кожа его пальцев была тёплой.       — Ты ворвался в жизнь мою бурей внезапной, — начал он, и каждое слово падало, как тяжёлая капля, наполненная смыслом. — И стал песок в часах частицей мира главной.       Тэхён замер, не в силах пошевелиться. Это была не лесть, не придворный панегирик. Это была исповедь, вывернутая наизнанку душа, обнажённая и поставленная на кон.       — Меняя реальность, озарив всё светом, — продолжил Чонгук, его большой палец провёл по линии скулы Тэхёна, словно пытаясь на ощупь запечатлеть её форму. — Ты очистил дворец души от скверны и запретов. Моей души, Тэхён. Ты вымел из неё прах интриг, холод расчёта, пыль бесконечного одиночества за этими стенами.       Его голос дрогнул, и он на миг закрыл глаза, собираясь с силами. Когда он снова открыл их, в них горел неприкрытый, почти болезненный огонь.       — В тебе одном я обрёл покой, мир, и душу. Ты — кислород мой. Без тебя жизнь насущна. Я дышу тобой… — он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, — …и все другие меркнут, тают. Весь мой гарем — песчинка, что твой ветер развевает.       Это было чудовищно откровенно. Это было жестоко по отношению ко всем остальным и безумно по отношению к нему самому. Повелитель, чья власть держалась на балансе сил, на тонкой игре интересов, признавался, что ради одного человека готов смести этот хрупкий мир. Тэхён почувствовал ком в горле.       — Чонгук… — начал он, но тот мягко приложил палец к его губам.       — Дай мне договорить. Я должен, — он вдохнул, и его грудь тяжело вздыбилась. — Ты — Луна моя, свет очей, источник силы. Чей взгляд зажёг в груди огонь, что так красиво.       Он медленно снял палец с его губ и вместо этого провёл по ним подушечкой, как бы заново открывая их для себя.       — За тебя я в пепел обращу любого, кто дерзнёт нарушить мир твой дорогой. Это не угроза, Тэхён. Это… закон моего существования отныне. Ты стал его центром.       И затем, уже почти шёпотом, притягивая его лоб к своему, чтобы их дыхание смешалось, он прошептал последние строки, в которых не было ни капли пафоса, только голая, обжигающая правда:       — Ты — мой единственный закат и утро. Моя вселенная от края и до края. Моё начало, продолженье и заглавье.       Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. В ней слышалось биение двух сердец, учащённое и синхронное. Тэхён видел всё: и бездонную усталость в глазах Чонгука, груз лет одиночества на троне, и ту новую, хрупкую надежду, что пробивалась сквозь эту тяжесть, как первый росток через каменную плиту.       Тэ поднял руку и повторил жест Чонгука — прикоснулся ладонью к его щеке, ощущая под пальцами лёгкую щетину, твёрдый угол челюсти, теплоту живой кожи под мраморной маской повелителя.       — Твои слова… — голос Тэхёна сорвался. Он сглотнул. — Они как вода в пустыне. Я… я не знал, что можно быть для кого-то всем этим.       — А для меня ты — именно всё, — Чонгук наклонился, и их лбы сомкнулись. Он закрыл глаза, вдыхая его запах — лаванду и что-то неуловимо своё, чистое. — Я потратил жизнь, выстраивая стены. А ты… ты просто вошёл, и они оказались стеклянными. Прозрачными. Бесполезными.       Он оторвался, чтобы посмотреть на него, и в его взгляде читалась решимость, сильнее любой, с которой он вёл войска.       — Я не отпущу тебя. Никогда. Ты можешь ненавидеть эту мысль, бояться её… но это правда. Ты попал не в ловушку дворца. Ты попал в ловушку меня. И я в твою. Мы — пленники друг друга, Тэхён.       Омега не нашёл, что сказать. Вместо слов он действовал. Медленно, давая Чонгуку время остановить его, он наклонился и прижался губами к тому месту, где под тонкой кожей на виске отдавался пульс.       — Тогда пусть эта ловушка будет нашим дворцом, — прошептал он ему в кожу. — А эти стены — нашим миром.       Чонгук сдавленно вздохнул, и его руки обхватили Тэхёна, прижимая к себе с силой, в которой не было агрессии, а была лишь потребность убедиться, что это не мираж. Он зарылся лицом в его шею, в пряди волос цвета лунного света.       — Моя Луна, — его голос прозвучал приглушённо, сдавленно, — ты не понимаешь… Каждое утро, просыпаясь, я буду бояться, что это сон. Что ты исчезнешь, как появился.       — Я не исчезну, — Тэхён обнял его в ответ, его пальцы впились в ткань халата на широкой спине Чонгука. Впервые он чувствовал не подавляющую мощь, а огромную, одинокую тяжесть, которую тот носил на себе. И он хотел разделить её. — Я буду здесь. Даже если весь дворец рухнет, я буду в его обломках рядом с тобой. Потому что там, где ты… там и мой кислород.       Мир за стенами покоев со всеми его заговорами, беременностями, потерями и интригами перестал существовать. Остались только они двое — Султан, нашедший в чужом, падающем с неба омеге точку опоры для своей вселенной, и человек из другого времени, обретший в деспоте не господина, а ту самую бурю, в центре которой было тихо и совершенно.       Когда стемнело и в комнате зажглись первые лампы, Чонгук, не отпуская Тэхёна, дотянулся до небольшого серебряного колокольчика и позвенел им. В дверь бесшумно вошёл слуга, не поднимая глаз.       — Принеси нам ужин. И… ковёр и подушки на террасу. Мы будем там, — распорядился Чонгук, и его голос снова обрёл привычные властные нотки, но теперь в них слышалась не холодная сталь, а тёплый бархат.       Терраса выходила в самый удалённый и тщательно охраняемый сад дворца. Воздух здесь был напоён ароматом ночных цветов — жасмина и мирабилиса. Звёзды, такие же яркие, как в ночь его падения, усыпали небосвод. Их устелили мягким ковром, поставили низкий столик с яствами, но еда оставалась нетронутой.       Они лежали на подушках, плечом к плечу, глядя вверх. Рука Чонгука лежала на его груди, ладонь поверх руки Тэхёна, их пальцы сплелись. Мир сузился до этой точки соприкосновения, до тишины, нарушаемой лишь стрекотом цикад.       — Видишь тот узор? — голос Чонгука был низким, расслабленным. — Мой дед называл его…       Его слова утонули в свисте. Не в воздухе — в комнате. Из темноты покоев позади них, из-за тяжёлых портьер, выскочила одна-единственная тень. Не с террасы, где ждала охрана, а изнутри, из самой, казалось бы, безопасной зоны.       Мужчина в простой тёмной одежде, лицо искажено не яростью, а тем же окаменевшим отчаянием, что Тэхён видел у подосланных убийц раньше. В его руке блеснул короткий, жестокий клинок. Он не стал метать его. Он рванулся вперёд, прямо на Чонгука, с тихим, хриплым выкриком, в котором был весь его смертный приговор.       Чонгук не вскочил. Он качнулся, отбрасывая Тэхёна за себя, и в то же мгновение его рука рванулась куда-то под подушку, где, видимо, всегда лежало спрятанное оружие. Он успел. В его пальцах мелькнула сталь собственного кинжала — не парадного, а боевого, с коротким, широким лезвием.       Атака нападавшего была отчаянной и прямолинейной. Чонгук не стал уворачиваться или парировать удар. Он встретил его. Коротко, жестко, без лишних движений. Он поднырнул под замах, позволив клинку скользнуть по рукаву своего халата, вспоров ткань и оставив на плече длинную, жгучую царапину. И в тот же миг его собственный кинжал, будто продолжение руки, вошёл под ребро нападавшему, в самое уязвимое место, куда не нужна огромная сила, нужна лишь безжалостная точность.       Человек ахнул, больше от удивления, чем от боли, его глаза округлились. Он рухнул на колени, а затем набок, хватая ртом воздух, который уже не мог донести до лёгких.       В этот момент с террасы, из сада, ворвались двое других. Их лица были такими же перекошенными от страха. Они, видимо, должны были быть подмогой или отвлекающим манёвром. Увидев, что их товарищ мёртв, а Султан стоит на ногах с окровавленным кинжалом в руке, они на миг застыли. И этого мига хватило.       С грохотом распахнулись двери на террасу, и внутрь хлынула дворцовая стража, наконец поднятая тревогой. Они были не в ярости, а в холодном, профессиональном бешенстве от того, что допустили такое. Четверо стражников набросились на двоих нападавших. Завязалась короткая, жестокая схватка — не бой, а подавление. Один из нападающих успел выхватить нож и ранить стражника в руку, но через секунду его уже скрутили, прижали к полу.       Именно тогда, когда с ними, казалось бы, было покончено, Тэхён заметил странное синхронное движение. Оба нападавших, которых уже держали стражники, одной и той же, выученной до автоматизма рукой рванулись не к оружию, а к своим поясам или складкам одежды на груди. Их пальцы выхватили оттуда маленькие, тёмные, похожие на чернильницы сосуды из тусклого металла или тёмного стекла.       — Оружие! — закричал кто-то из стражей, ожидая кинжалов или клинков.       Но это было не оружие против других. Это было оружие против себя.       Стражники, ослеплённые борьбой, не сразу поняли угрозу. А те уже поднесли сосуды ко ртам, запрокинули головы и одним глотком осушили их. Звук был тихий — лишь короткое бульканье. Пустые сосуды с глухим стуком упали на каменный пол.       Тэхён понял раньше всех. По тому, как они зажмурились, как содрогнулись всем телом, будто глотая раскалённые угли.       — Яд! — вырвалось у него, но предупреждать было уже не о ком.       Эффект наступил почти мгновенно. Их лица исказились не болью, а чем-то вроде горькой ужасающей ясности. Тела затряслись в жестоких, выгибающих дугой конвульсиях, изо рта хлынула пена с примесью тёмной крови, глаза закатились. Смерть пришла быстро, безмолвно и бесповоротно. Яд из маленьких, припасённых на такой случай, фляжек. Последний приказ, который они могли выполнить.       Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием стражников и предсмертным хрипом первого нападавшего у ног Чонгука...       Чонгук всё ещё стоял, сжимая окровавленный кинжал. Но он не смотрел на мёртвых, не смотрел на свою раненую руку. Его взгляд, острый и неотрывный, был прикован к Тэхёну. Он сканировал его лицо, его фигуру, выискивая малейший намёк на рану, на испарину страха.       — Тэхён… — его голос сорвался не на требовательную ноту, а на что-то низкое, сдавленное, полное голой тревоги. В этом одном слове не было приказа повелителя. Был страх. Настоящий, животный, неприкрытый страх за него. — Ты… не ранен? Говори!       Он сделал шаг вперёд, словно чтобы самому в этом убедиться, дотронуться, и тут его нога вдруг подкосилась, будто в колене перестали слушаться сухожилия. Он едва удержался, схватившись за спинку дивана, но его взгляд так и не оторвался от Тэхёна.       Только тогда, потеряв равновесие, он мельком взглянул на своё плечо. На рваную ткань и на тёмную, почти лиловую, кровь. От раны исходил слабый, но явственный горько-сладкий запах.       — Чёрт, — прошептал он, но это было не о яде, а о досаде, что это сейчас мешает ему добраться, убедиться. Он снова поднял глаза на Тэхёна, и в них, сквозь нарастающую муть, не было ничего, кроме панической, немой мольбы подтвердить, что с ним всё в порядке. — Ответь же… Цел?       — Цел! Я цел, — выдохнул Тэхён, уже подбегая к нему, его собственный голос дрожал от понимания, что этот страх — не за себя. Он видел, как взгляд Чонгука теряет резкость. — Не двигайся.       Но Чонгук, уже медленно оседая на колени, поймал его руку. Его пальцы сжали запястье Тэхёна с силой, в которой была не ярость, а последняя концентрация воли, направленной на одно. Веки дрогнули, пальцы разжались, и он грузно рухнул на бок, тело начало сводить судорогами. Но даже в этот момент, пока сознание не оставило его полностью, его помутневший взгляд, полный немого ужаса не за свою жизнь, а за жизнь Тэхёна, искал его лицо в наступающей темноте.