Звезда султанского гарема

      Тэхён не помнил, как упал на колени рядом с телом Чонгука. Весь мир сузился до рваной раны на плече, из которой сочилась тёмная густая кровь, пахнущая чем-то металлическим и сладковато-горьким. Этот запах кричал в его мозгу, перекрывая гул голосов и грохот сапог стражников. Яд. Сильный, быстрый, нервно-паралитического действия. Клинок был отравлен.       Руки Тэхёна уже двигались без команды разума, действуя по заученным за годы учёбы алгоритмам. Он рванул край халата, обнажив рану. Зрачки Чонгука были неровными, дыхание — поверхностным и хриплым, начинался отёк.       — Воды! Кипячёной и остывшей, и холодной! Чистые бинты, раскалённое железо из жаровни! И быстро! — его голос, резкий и чёткий, прорезал хаос. Он звучал не как голос напуганного омеги, а как приказы старшего ординатора в реанимации. Стражники замерли на миг, поражённые, но затем бросились исполнять.       Тэхён наклонился к ране. Нужно было удалить как можно больше яда. Мыслей о том, что это тело — тело Султана, не было. Были только повреждённые ткани, токсин и счёт, идущий на секунды. Он прижался губами к краю разреза и резко, с силой отсосал тёплый, горький комок крови, тут же сплюнув его на пол. Снова. И снова. Во рту горело, но он продолжал, пока на языке не остался лишь привкус своей слюны и чистой крови.       Слуги вбежали с кувшинами, бросаясь к ногам. «Сначала промыть, потом прижечь. Иначе яд останется внутри», — пронеслось в сознании сквозь панику. Он промыл рану кипячёной водой, смывая тёмную кровь. Только после этого схватил раскалённый докрасна железный прут, который стражник вынул из жаровни. Его рука не дрогнула. Он вспомнил хирургические практикумы, запах прижжённой плоти в анатомичке.       «Раскалённый металл коагулирует сосуды и разрушает остатки токсина в тканях. Больно, но необходимо».       — Держите его крепче, — бросил он стражникам, и те, ошеломлённые, зафиксировали тело Чонгука. Тэхён сделал глубокий вдох и быстрым, точным движением прижёг края раны.       Шипение, запах палёной кожи. Чонгук, даже без сознания, дёрнулся, издав сдавленный стон. Тэхён отбросил прут и тут же приложил к обожжённому месту смоченную в ледяной воде ткань, чтобы снизить боль и предотвратить глубокий ожог.       — Теперь бинты. Плотно, но не туго, чтобы не нарушить кровоток, — он командовал, а его пальцы сами совершали привычные движения — отматывали, фиксировали, завязывали узлы.       Только когда перевязка была закончена, он позволил себе вздохнуть и поднял глаза. Комната была полна людей. Стражники, слуги, перепуганные евнухи. На пороге стоял бледный, как смерть, Юнги, а за его спиной — Хосок, с глазами, полными ужаса. Все смотрели на него. На омегу в разорванном танцевальном наряде, с окровавленным ртом и руками, только что взявшего на себя право резать и жечь тело Повелителя.       — Всё, — голос Тэхёна сорвался. Он отполз на шаг, и его накрыла дрожь, отложенная адреналином. — Я… я сделал всё, что мог. Теперь нужен лекарь, который разбирается в местных ядах. Нужны противоядия, поддерживающая терапия…       — Лекарь уже в пути, — тихо сказал Юнги, входя в комнату. Его пронзительный взгляд скользнул по аккуратной повязке, по бледному, но ровному лицу Чонгука, и остановился на Тэхёне. В его глазах не было привычной насмешки или анализа. Было нечто вроде уважения, холодного и безоговорочного. — Но ты выиграл для него время. Которого, судя по фляжкам у этих тварей, у него почти не было.       В покои, расталкивая толпу, ворвался седобородый главный лекарь дворца с двумя помощниками. Увидев повязку и действия Тэхёна, он лишь резко кивнул, не тратя времени на вопросы, и тут же начал осмотр, щупая пульс, заглядывая в глаза.       — Рана обработана верно, — бросил он через плечо, и в его голосе звучало изумление. — Яд… сильный. Но часть удалена физически, часть нейтрализована прижиганием. Шансы есть.       Он начал бормотать что-то помощникам об отварах из чёрного тмина и корня аира, о компрессах. Тэхён слушал, машинально кивая, его мозг цеплялся за знакомые принципы — детоксикация, поддержка функций, наблюдение за симптомами.       Его отвели в сторону. Руки его дрожали. Кто-то подал ему кувшин с водой, и он с жадностью прополоскал рот, смывая горький привкус крови и смерти. Вокруг него сновали люди, убирали тела, стирали кровь с пола. Но все, кто проходил мимо, бросали на него быстрые, непонятные взгляды — уже не просто на наложника, а на того, кто держал жизнь Повелителя в своих руках. И держал уверенно.       Юнги подошёл к нему, протянув чистый халат.       — Переоденься. Ты весь в крови.       Тэхён молча взял халат, но не двигался с места, его взгляд был прикован к ложу, где лежал Чонгук.       — Он выживет? — спросил он, не ожидая правдивого ответа.       — Благодаря тебе — шансы высоки, — ответил Юнги неожиданно прямо. Он помолчал, изучая Тэхёна. — Откуда ты знал, что делать? Это не просто «из далёких земель». Это знание. Глубокое. Практическое. Тэхён закрыл глаза. Отступать было некуда. Да и не хотелось.       — Я… я учился лечить людей, — сказал он просто. — Там, откуда я родом. Это моя профессия. Была.       «Была». Слово повисло в воздухе, горькое и окончательное.       Юнги ничего не сказал. Он лишь кивнул, как будто сложил последний кусочек паззла в картину, которая давно его занимала.       — Тогда оставайся здесь, — распорядился он тихо, но властно. — Лекарь сделает своё дело. Но его глаза… они будут искать тебя, когда придёт в себя. Первым. После тебя он никого не захочет видеть. Я в этом уверен.       Тэхён остался. Он сидел в углу комнаты на низком табурете, накинув чистый халат поверх разорванного танцевального костюма. С него смыли кровь, но запах страха, дыма и лекарственных трав въелся в кожу. Часы тянулись мучительно медленно. Лекарь и его помощники сновали вокруг ложа, меняли компрессы, вливали в рот Чонгука какие-то отвары. Повелитель временами стонал, бредил, его тело била дрожь, но пульс под пальцами Тэхёна (он проверял его каждые полчаса, не в силах усидеть на месте) оставался устойчивым, пусть и слабым.       Ночь отступила, за окном посветлело. Тэхён не сомкнул глаз. Он наблюдал за дыханием Чонгука, за малейшим изменением в его лице. В какой-то момент, под утро, лекарь оторвался от пациента и подошёл к нему.       — Кризис миновал, — сказал старик, и в его усталых глазах читалось неподдельное уважение. — Ты правильно сделал, что не дал яду уйти глубже. Теперь организм борется сам, а мы лишь помогаем. Он сильный. Выкарабкается.       От этих слов что-то сжавшееся внутри Тэхёна наконец отпустило. Он кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности.       — Теперь иди отдохни, Хатун. Ты на ногах держишься.       Тэхён покачал головой.       — Я останусь.       Лекарь не стал настаивать. Он лишь принёс ему кувшин крепкого, горького чая и лепёшку. Тэхён выпил чай, но есть не мог. Горло сжималось.       Солнце уже стояло высоко, когда веки Чонгука дрогнули. Сначала едва заметно, затем сильнее. Он не открыл глаза сразу, а просто повернул голову на подушке, его брови нахмурились, словно от боли или от усилия что-то вспомнить.       Тэхён замер, затаив дыхание.       Пальцы Чонгука на одеяле шевельнулись, потом сжались в слабый кулак. Он медленно, с огромным трудом, приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим, блуждающим по потолку. Затем он медленно повёл головой, осматривая комнату. Мимо лекаря, мимо стражников у двери… и остановился на Тэхёне.       И в этот миг в его глазах, ещё затуманенных слабостью и болью, вспыхнуло. Не осознание своего положения. Не ярость. А чистое, немое облегчение. Он увидел его. Целого. Не тронутого.       Его губы беззвучно сложились в одно слово. По форме губ Тэхён понял: «Ты».       Он не выдержал. Встал с табурета и подошёл к ложу, преодолевая шаткость в собственных ногах. Опустился на колени рядом, чтобы быть с ним на одном уровне.       Чонгук с трудом поднял руку — перебинтованную, слабую. Он не потянулся к своей ране, не сделал властного жеста. Его пальцы, дрожащие и холодные, нашли руку Тэхёна и сомкнулись вокруг неё. Слабо, но с невероятной, сосредоточенной на этом усилии силой.       — Всё… хорошо? — выдохнул он, голос был хриплым шёпотом, едва слышным.       Тэхён кивнул, сжимая его руку в ответ, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но он не дал им пролиться.       — Всё хорошо. Ты жив.       Чонгук закрыл глаза, как будто этих слов было достаточно. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Его пальцы ещё немного сжали руку Тэхёна, а затем хватка ослабла, он снова погрузился в исцеляющий сон, но на этот раз — более спокойный, дыхание ровное.       Тэхён не отпускал его руку. Он сидел так, склонив голову, чувствуя под пальцами слабый, но живой пульс. Вокруг них продолжала крутиться жизнь дворца: шёпот, шаги, запахи лекарств. Но здесь, у этого ложа, существовал лишь маленький, хрупкий островок. Островок, который он, Ким Тэхён, бывший студент-медик, а теперь… что-то гораздо большее, только что отвоевал у смерти. Не силой оружия или интриги, а знанием и руками, умеющими лечить.       Чонгук медленно приходил в себя, его взгляд блуждал по шёлковым драпировкам покоев. Рядом, как верный страж, сидел Тэ, его рука нежно поглаживала лоб принца. С каждым прикосновением боль отступала, оставляя за собой лишь смутное воспоминание об ужасном пожаре и хаосе.       — Тэ... — прошептал Чонгук, его голос был хриплым.       — Тише, мой Султан, — мягко ответил Тэ, подавая ему кубок с прохладной водой. — Тебе нужно отдохнуть.       Пока Тэ заботился о нем, Чонгук чувствовал себя в безопасности. Он медленно пил, его взгляд случайно упал на небольшую, искусно вышитую золотую брошь со стилизованным полумесяцем и тонкой гравировкой в виде созвездий, которую Тэ носил на своем камзоле. Что-то в ней кольнуло в памяти Чонгука, словно отголосок далекого сна.       — Где ты взял эту золотую брошь? — спросил Чонгук, указывая на украшение.       Тэ удивленно посмотрел на нее.       — Я нашел её в своих вещах, когда пришел сюда. Кажется, она выпала из моего мешка. Мне показалось, что она была какой-то особенной, поэтому я решил ее сохранить.       Сердце Чонгука ёкнуло. Он помнил эту золотую брошь со стилизованным полумесяцем и тонкой гравировкой в виде созвездий. Когда-то, давным-давно, когда он был ещё совсем мальчишкой, он видел ее на своей тете, младшей сестре его отца. Но о тёте во дворце давно не говорили. Ее имя стало негласным табу.       Внезапная смерть её мужа, благородного воина, потрясла её до глубины души. Из жизнерадостной, всегда улыбающейся женщины, она превратилась в тень самой себя. Она перестала посещать пиры, избегала общества, а её единственным утешением стали книги и ночное небо. Она ушла в себя, погрузившись в мир звезд и древних манускриптов. Отец Чонгука, безмерно любящий свою сестру и беспокоящийся о её состоянии, выделил ей отдельную башню на краю дворцового комплекса, обеспечив её всем необходимым, и строго-настрого запретил кому-либо беспокоить ее. Со временем её имя стерлось из повседневных разговоров, она стала лишь бледным воспоминанием.       — Эта золотая брошь со стилизованным полумесяцем и тонкой гравировкой в виде созвездий... — произнес Чонгук, его глаза широко раскрылись. — Она принадлежала моей тёте.       Тэ вопросительно посмотрел на него.       — Моей тёте, которая живет в старой башне. Мой отец запретил её беспокоить, но... но я уверен, что это она.       В его голосе зазвучало неведомое предчувствие. Что-то подсказывало ему, что эта женщина, забытая всеми, могла иметь ответы на вопросы, мучавшие его семью. Он посмотрел на Тэ, в его глазах читалась мольба.       — Мы должны навестить её, Тэ. Нарушим приказ моего отца.       Тэ, всегда готовый поддержать повелителя, кивнул.       — Тогда пойдем.       Чонгук поправился в течение нескольких дней, восстанавливая силы после потрясения. Как только он почувствовал себя достаточно крепким, они с Тэ, не теряя времени, решили действовать. Они осторожно пробрались к старой башне, обходя стороной стражу. С каждым шагом атмосфера становилась всё более таинственной. Воздух вокруг башни казался плотным от старого знания и невидимых тайн. Наконец, они поднялись по винтовой лестнице и вошли в обитель тёти.       Комната была заполнена свитками, картами звездного неба и древними инструментами. В центре сидела женщина с седыми прядями, но с невероятно живыми, проницательными глазами, которые, казалось, видели сквозь пространство и время. Она подняла голову, и её взгляд упал на золотую брошь со стилизованным полумесяцем и тонкой гравировкой в виде созвездий на камзоле Тэ.       — Значит, ты здесь, дитя звезды, — прошептала она, её голос был низким и мелодичным. — А ты, мой племянник, наконец-то вспомнил о своей тете.       Чонгук упал на колени перед ней.       — Тётя, что здесь происходит? Эта золотая брошь... Тэ появился так внезапно.       Женщина слабо улыбнулась, и в её глазах мелькнула безмерная усталость и знание, тяжелее любого груза.       — В день, когда тьма впервые коснулась нашего дома, я поняла: нужна сила извне. Правил, не скованных нашими законами. Манускрипты говорили о пути сквозь свет солнцестояния... но не объясняли цены, — она посмотрела на Тэхёна. — Я не «призвала» тебя. Я лишь создала... мост. А брошь — путеводная нить и плата за проход. Я отдала её в том мире, чтобы найти в этом. Судьба свела вас. Остальное... было вашим выбором.       Чонгук медленно поднялся с колен, его лицо было каменным от осознания.       — Значит, Рустам Паша... Его «гибель» была нужна, чтобы оборвать ниточку, которая могла вести к Нурсалиму. Чистая случайность, превращённая в инструмент.       Тётя молча кивнула, и в этом кивке была вся горечь неизбежности.       — Беременность омеги стала для него неожиданным даром, — тихо, но чётко сказал Чонгук, глядя в пространство, как бы собирая воедино разрозненные куски мозаики. — Не план, а удачная возможность. Возможность ослепить меня ложной надеждой, посеять раздор, отвлечь внимание. Он не создавал эту ложь. Он просто... использовал её с гениальной безжалостностью.       В этот момент, когда Чонгук и Тэ пытались осмыслить услышанное, дверь башни внезапно распахнулась. На пороге стоял... Паша.       — Ваши люди спасли меня, мой Повелитель, — ответил Паша, тяжело дыша. — Я не умер. Я понял, что оставаться в тени — это мой единственный шанс. Я тайно расследовал все, что происходило. Убийства, покушения... это не случайность.       Паша протянул небольшой, искусно вырезанный из кости, жетон. На нем был выгравирован символ, принадлежащий только одному человеку во всем дворце.       — Этот жетон я откопал на месте покушения на охоте, — голос Паши был твёрдым. — Слуга, которого казнили, лишь подобрал его, чтобы замести следы. Но у него не хватило времени всё обыскать. А глина фляжек с ядом... её обжигают в мастерских, которые обслуживают только покои вашего дяди.       Наступила леденящая тишина. Вся картина сложилась воедино, как кусочки паззла.       — Он... — прошептал Чонгук, его голос дрожал от гнева и неверия.       — Да, — подтвердил Паша. — Ваш дядя. Он стоит за всеми этими ужасными событиями. Все эти годы он считал, что трон по праву должен принадлежать только ему. Он организовал покушения на вас, пытался устранить всех, кто стоял на его пути.       Астрономическая башня, наполненная запахом древних свитков и светом звезд, стала свидетельницей невероятного открытия. Тьма, что сгущалась над султанской семьей, наконец-то обрела имя. И теперь, когда правда была раскрыта, Чонгук знал, что пришло время действовать. С ним был Тэ, пришедший из-за звезд, и Паша, вернувшийся из небытия. Вместе они были готовы встретить врага.       Слова Паши эхом отдавались в тишине башни. Дядя. Человек, который всегда казался Чонгуку доброжелательным, пусть и немного отстраненным. Эта новость была ударом, но в то же время она принесла ясность. Пришло время действовать.       — Где он может быть? — спросил Чонгук, сжимая кулаки.       — Он всегда был осторожен, — ответила тётя, её взгляд скользнул по звездным картам. — Он прячется в тенях, но его амбиции тянут его к свету. Ищите его там, где сосредоточена власть, но где меньше всего ждут нападения.       Паша кивнул.       — Он скрылся в одном из тайных переходов под дворцом, ведущих к сокровищнице. Он, должно быть, планирует бегство или последнее сопротивление. Я знаю эти ходы.       Не медля, трое отправились в путь. Тэхён шёл рядом с Чонгуком, его присутствие придавало повелителю уверенности. Паша уверенно вёл их по лабиринтам тёмных коридоров, где каждый шорох казался угрозой. Наконец, они достигли скрытой двери, за которой слышались голоса. Паша бесшумно приоткрыл её. В небольшой, тускло освещённой комнате, заполненной сундуками с золотом, стоял дядя Чонгука, окружённый несколькими своими верными, но уже изрядно напуганными сторонниками.       — Предатель! — голос Чонгука прогремел в помещении.       Дядя обернулся, его лицо исказилось от злобы.       — Чонгук! Ты жив! Это невозможно! Я должен был...       — Ты должен был умереть, как и твой отец! — прошипел дядя, и в его глазах наконец вспыхнула неприкрытая ненависть. — Наш род слабеет, Чонгук! Вы позволяете омегам вершить судьбы империи, плодите интриги вместо того, чтобы править железной рукой! Я не предатель. Я — спаситель, который готов принять на себя бремя власти, которое ты несёшь так недостойно!       Стычка была короткой и беспощадной. Паша, стиснув зубы от боли в недолеченных ранах, сковал двоих стражников, приняв удар на свой щит. Тэхён, забыв всё, кроме уроков Чонгука, действовал не силой, а точностью. «Не фехтовать, а нейтрализовать. Самый короткий путь», — звенело в его сознании сквозь гул крови в ушах. Его короткие, резкие удары целившись в сухожилия и руки, выбивая оружие, оттесняя противников от повелителя.       Но центром бури были они двое.       — Жалкий мальчишка! — рычал дядя, разя тяжёлой саблей. — Трон нашёл тебя по крови, а не по праву!       Чонгук парировал удар кинжалом, и звон металла оглушительно прокатился по каменному подвалу. Он не отвечал. Весь его гнев, вся боль предательства сконцентрировались в холодной, хищной ярости его движений. Он видел не человека, а яд в кубке Юнги, страх в глазах Хосока, мёртвые лица стражников на охоте и бледное, искажённое болью лицо Тэхёна над его раной.       — За семью, — сквозь зубы выдохнул Чонгук, отступая под натиском. — За народ, — его кинжал брызнул искрами, скользнув по клинку дяди. — За каждую секунду, которую у меня украли.       Последний удар был не искусным, а яростным. Чонгук позволил сабле скользнуть по своему предплечью, открываясь, и вогнал свой клинок туда, где доспехи сходились у бедра. Дядя захрипел, глаза его округлились от неверия больше, чем от боли. Он рухнул на колени.       Чонгук стоял над ним, дыхание рвалось из груди. Не триумф, а ледяное, опустошающее отчаяние наполнило его. Это была не победа. Это было необходимое убийство.       Чонгук посмотрел на него, его сердце разрывалось от боли, но разум требовал справедливости.       — Ты предал нашу семью, наш народ. За это нет прощения.       Приговор был вынесен быстро. По законам Султана, за покушение на члена правящей семьи и государственную измену полагалась смертная казнь. На рассвете следующего дня, перед лицом всего двора, дядя был казнен. С его смертью тьма, окутавшая дворец, начала рассеиваться.

***

      Последовало несколько месяцев восстановления и примирения. Дворец медленно оживал, и наступила новая эра спокойствия. И вот, в один прекрасный день, радостная новость разнеслась по всему дворцу. Хосок родил здорового мальчика-альфу!       Чонгук и Тэхён были одними из первых, кто посетил счастливых родителей. Хосок, хоть и бледный, сиял от счастья, прижимая к груди крошечного сына. Рядом с ним стоял гордый Юнги, его обычно сдержанное лицо осветилось редкой теплой улыбкой.       — Он так похож на тебя, Юнги, — прошептал Чонгук, глядя на мирно спящего младенца.       — Как вы его назвали? — спросил Тэ.       — Асад, — одновременно ответили Хосок и Юнги, их голоса были полны нежности. — Наш маленький лев.       — Новый Шехзаде нашего дома, — с лёгкой, но заметной для всех присутствующих интонацией произнёс Чонгук, беря ребёнка на руки. — Кровь нашей династии течёт в его жилах. Пусть растёт сильным, мудрым и счастливым. Пусть его судьба будет долгой и светлой, не отягощённой бременем, которое выпало на долю его дяди и дедушки.       Это событие стало символом возрождения и будущего для всего империи.

***

      Вечера после этого стали наполнены новым смыслом. Чонгук часто проводил время с Тэхёном на балконе, глядя на звезды. Однажды вечером, когда полумесяц висел высоко в небе, а звезды ярко мерцали, Чонгук повернулся к Тэ, его глаза были полны нежности.       — Тэ, — начал он, его голос был немного хриплым. — Ты пришел ко мне из другого мира, стал моим щитом, моим светом. Ты спас меня, ты помог мне найти правду. Мое сердце принадлежит тебе.       Он достал из-под камзола небольшую коробочку из темного дерева. Открыв её, он показал Тэхёну изысканное серебряное кольцо, в котором сверкал крупный, глубоко-зеленый изумруд.       — Это кольцо моего папы, — сказал Чонгук. — Оно передавалось в моей семье из поколения в поколение. Изумруд — камень надежды и верности. Я хочу, чтобы ты носил его. Я хочу, чтобы ты остался со мной навсегда, как мой спутник, мой муж. Ты выйдешь за меня?       Глаза Тэхёна широко распахнулись. Он не ожидал этого. Он посмотрел на Чонгука, затем на кольцо, и медленно, но уверенно кивнул. На его лице расцвела улыбка ярче всех звезд.       — Да, Чонгук. Да!

***

      Свадьба состоялась спустя несколько недель. Это было торжество, не виданное в дворце многие годы. Весь двор был погружен в праздничное ликование. Сады дворца были украшены тысячами мерцающих свечей, расписными тканями и цветочными гирляндами, а воздух был наполнен ароматами жасмина, сандала и сладких пряностей. Легкая музыка уда и флейты ласкала слух, создавая атмосферу волшебства.       Чонгук в своем праздничном одеянии, расшитом золотом и драгоценными камнями, стоял под богато украшенным шатром, где восседал почтенный Кади, его сердце колотилось от предвкушения. Вскоре появился Тэхён, сияя в нежных шелках цвета морской волны, изумрудное кольцо сверкало на его пальце. Их взгляды встретились, и в них отразились обещание вечной любви, верности и нового будущего.       Церемония началась. Кади произнес древние слова благословений, призывая на них милость небес. Когда их руки соединились под покровом шатра, легкий ветерок принес аромат цветов и далёкий звон колокольчиков. Присутствие тёти Чонгука, которая тихо наблюдала из-за колонны, было ощутимо. Она улыбалась, зная, что её ритуал принёс не только защиту, но и истинную любовь.       После слов Кади и взаимных клятв, Чонгук и Тэхён теперь связанны священными узами. Вокруг них аплодировали, кричали от радости и бросали лепестки роз, смешанные с благовониями. В этот момент, под покровом звездного неба казалось, что сам космос ликовал, благословляя их союз.       На свадьбе Валиде Сокджин держался с привычным достоинством, но в его глазах, когда он смотрел на сына, читалась не только гордость, но и тихая, горькая усталость. Он проиграл свою партию. Но, видя, как сияет Чонгук рядом с Тэхёном, он, казалось, наконец смирился. Иногда проигрыш оборачивается победой — просто не твоей собственной.       Паша больше не носил форму дворцовой стражи. Теперь он командовал личным отрядом Чонгука — тихими людьми в тёмных одеждах, которых никто не замечал, пока не было поздно. Иногда Тэхён ловил на себе его взгляд — не подчинения, а глубокого молчаливого понимания. Они оба знали цену победы. И оба выбрали остаться, чтобы охранять этот хрупкий мир.       Тэхён иногда просыпался ночью, по привычке прислушиваясь к ровному дыханию Чонгука рядом. И тогда его пальцы находили на своей груди холодный металл броши, лежавшей в одной шкатулке с изумрудным кольцом. Ключ, приведший в этот мир. Мост, который оказался дорогой домой. Он больше не искал пути назад. Потому что обрёл нечто большее — не место, а человека, чьё сердце билось в унисон с его собственным под холодным светом тех же самых звёзд, что сияли когда-то над далёким и туманным Сеулом.