Я просто умру в своём Питере

      Федя быстро забывает случаи с работы. Необходимая мера. Если проживать историю каждого, можно ненароком сойти с ума.       Федя не любит суицидников: от них фонит какой-то ебаной тоской, которой у Феди и без внешних факторов навалом.       В квартире у Феди сантиметровый слой пыли. Пыли нет только в вазочке с ключами и под кружкой. Зато в кружке — новая форма жизни и такую проще выкинуть, чем попытаться отмыть. Федя проверяет питона, стучит по теплому стеклу, и Ваки поднимает голову и смотрит. Федя думает, что удивленно, но на самом деле Ваки плевать. И начальнику плевать. И людям с крыш прыгающим плевать, что Федя хочет по ночам спать. Маме только не плевать, как Федя ест и хорошо ли спит. И он каждый раз пиздит.       Федя выпивает стакан воды, швыряет шмотки, провонявшие притонами и бомжами, в стиралку и моется. Потом заваливается на кровать лицом в подушку и почти сразу засыпает. Федю будит звонок с работы. Слава орет, что у них новый убой, потом орет за просранный его же вещдок, потом спрашивает, где Федя хранит егерь и не верит, когда Федя говорит, что бросил.       — Скажи код от сейфа тогда.       Федя посылает его на хуй.       У Феди смена часов через двадцать. Федя собирается, чистит на автомате зубы, пьет стакан воды, закидывает джинсы и футболку на балкон и идет в магазин. На кассе Федя долго задумчиво смотрит на презервативы, и от одной мысли тело протестующе кричит.       — Пакет нужен? — спрашивает кассирша. У нее уставшее раздраженное лицо, и Федя спохватывается.       — Винстон синий. Две пачки.       «И желание жить», — думает Федя. В сейфе на работе он хранит личный пистолет и когда-нибудь точно заберет его. И егерь этот тоже. Чтобы потом при вскрытии эксперт написал, что от его желудка воняло спиртом. И что содержание этила в крови превышало норму. Федя — трус, чтобы погибнуть молодым и трезвым. Он оставит записку, чтобы дело закрыли в пределах суток, и обязательно пальнет в себя где-то между тремя и четырьмя часами дня, как раз после обеда.       Номер Андрея вбит с объяснения. Адрес Федя запомнил. Очень хорошо запоминаешь, когда приходится делать чужую работу: ебаные менты травили анекдоты с чуваками из труповозки. Анекдоты были про гречку и патологоанатома. Зато у Феди был кофе и мягкий теплый кот.       — Привет, — здоровается Андрей, открывая ему дверь, и по лицу несложно догадаться о том, что он не думал, будто Федя вернется. На Андрее та же футболка, что и утром. Федя ощущает время как будто со стороны. По его внутренним часам прошла неделя. К пространству вопросов нет. Все еще планета Земля, которая несется куда-то в пизду.       — Так, Андрей. Ебани-ка нам атмосферки, — требует Федя, оттесняя кота с прохода. Он выгружает продукты на чужой стол.       Андрей некоторое время молчит, стоя как неприкаянный перед столом, пока Федя закатывает рукава и начинает чистить картошку. Андрей уходит в комнату и возвращается с книгой, хотя Федя думал, что он просто включит музыку. Или радио там. Федя не видит автора на обложке и в целом оказывается, что книга — унылое говно, но Андрей читает хорошо, старательно, как первоклассник. Он прижимает ногу к груди, а второй болтает по полу, и кот цепляется в ступню и пытается задними лапами разгромить противника.       — Как кота зовут? — спрашивает Федя, засыпая шампиньоны в сковородку. Окна изнутри запотевают.       — Ра.       — Типа как бога или как у Пелевина? — уточняет Федя, и Андрей поджимает губы. Федя — следак. Он отследил тень улыбки. И пропавшую из позы напряженность.       — Типа как реактивная артиллерия, — серьезно отзывается Андрей и захлопывает книгу, — что еще у Пелевина ты читал?       Феде стыдно признаться, что в последние годы он ничего кроме своих бумажек и не читал. Иногда открывал УПК, иногда в порыве какого-то отчаянного бессилия листал вступительные программы второго диплома и думал, нахуй он выбрал эту профессию, если всю жизнь мечтал музыку писать? Федя думает о дешевых порно-романах в мягкой обложке, которые валяются в сейфе. И ему становится стыдно и тоскливо. Вся его жизнь — это движение от дела к делу, и в промежутках он, бывает, спит.       У Феди подгорают грибы и картошка становится размазней, без корочки. Федя поджимает губы, игнорируя вопрос Андрея, и ставит сковородку между ними на подставку под горячее. Андрей предлагает банку холодного флеша. Коту Ра перепадает два пакета перфект фита.       — Картошка охуенная, — комментирует Андрей. Федя смотрит, как тот дует на вилку, как убирает со лба волосы и как у него дрожат пальцы. Феде становится спокойно. Хотя бы потому, что он приехал к живому человеку, а не к холодному трупу под потолком, на кровати, возле толчка, в гнилостном состоянии…       — «Вторую жизнь Уве» читал. Давно. Три месяца назад. Не дочитал, — невпопад говорит Федя.       — Мне не понравилось. — признается Андрей, — было скучно. Поэтому не дочитал?       — Нет. Просто, — отзывается Федя и молчит про то, как три минуты в агонии барахтался в петле, а потом веревка порвалась, и Федя на следующий день надел свитер под горло и поехал в отдел. И как Слава стебал его всю последующую неделю, думая, что Федя снял свой целибат.       Андрей не следак. Но в его глазах мелькает понимание. Тень догадки. Может быть, тот его сосед напротив тоже вот так вот разговаривал с Андреем, а потом взял — и все. Только веревка у него не порвалась. На Федю свинцом наваливается усталость за все неудачи и тупые решения. Даже за невкусную картоху. Особенно за нее.       — Знаешь, — говорит Андрей неожиданно бодро и стучит пальцами по столу, — нахуй разговоры. Пошли кино посмотрим.       Наутро Андрей делает Феде кофе.