Свет Клинка в Ночном Сияние

Утреннее солнце едва касалось вершин кедров, когда тренировочный зал школы самураев уже оглашался звоном деревянных мечей и сдержанными возгласами. В эпицентре бури, как всегда, был Хотару Маруяма. Его высокий стан был воплощением безразличия, а длинные черные волосы, выбившиеся из небрежной косы, мелькали, как крылья ворона. Его светло-желтые глаза, холодные, как зимняя луна, методично выискивали слабости в противниках, сокрушая их одним-двумя точными ударами. Он был не просто силен; он был неумолим. С краю зала, прислонившись к столбу, стоял Эцуко Кавасаки. Его белые волосы, наполовину собранные в небрежный хвостик, казалось, светились в полумраке. На его губах играла привычная, слегка насмешливая улыбка. Он наблюдал не за техникой Хотару — ею он восхитился еще неделю назад, — а за ним самим. За его холодной маской превосходства. «Скучно же ему, бедняжке, — весело подумал Эцуко. — Все эти поклоны и падения. Надо скрасить его день». Когда последний самурай, потерпев поражение, удалился с покрасневшим от стыда лицом, в зале воцарилась тишина. Хотару медленно вытер лоб, его взгляд, полный скуки, скользнул по залу и остановился на Эцуко. — Кавасаки, — произнес Хотару, и его голос был ровным, без эмоций. — Твоя ухмылка режет глаза. Или ты нашел что-то смешное в пути воина? Эцуко оттолкнулся от столба и сделал несколько легких, почти танцующих шагов вперед. —О, великий Маруяма, — начал он с преувеличенной почтительностью, от которой у нескольких учеников задржали губы от сдерживаемого смеха. — Я просто восхищаюсь. Ваша техника... она такая мощная. Прямая. Как удар молота по гвоздю. Очень эффективно. И предсказуемо. Хотару не моргнул глазом. —Предсказуемость — удел тех, кто слаб. Сильные сами диктуют ход битвы. — Конечно, конечно, — кивнул Эцуко, подбираясь ближе. — Просто я подумал... Ваши плечи так напряжены после боя. Прямо каменные. Это от того, что вы никогда не расслабляетесь? Или от груза собственного эго? Должно быть, нелегко носить на себе целую деревню, включая крыши домов. По залу прошелся сдержанный смешок. Хотару сузил свои желтые глаза. Эта насмешливая муха начинала надоедать. — Твои шумы так же раздражают, как писк комара, Кавасаки. Если хочешь сразиться — делай это. Твое остроумие не заменит клинка. — А кто сказал, что я хочу его заменять? — Эцуко улыбнулся еще шире, принимая боевую стойку. — Я просто хочу его... разнообразить. Их поединок был не похож на предыдущие. Эцуко не пытался пересилить Хотару — это было бы безумием. Он был тенью, порывом ветра. Он уворачивался, изматывал, его движения были до ужаса ловкими и непредсказуемыми. Он парировал удары под немыслимыми углами, заставляя Хотару прилагать больше усилий, чем обычно. — Боже, какой натиск! — воскликнул Эцуко, грациозно отскакивая от очередного сокрушительного удара. — Вы так стараетесь, Маруяма. А все ради кого? Здесь нет ваших поклонниц. Только мы, простые смертные. — Замолчи, — сквозь зубы процедил Хотару, впервые за долгое время чувствуя, как по его жилам разливается не холод, а жар раздражения. — О, простите, я, кажется, задел за живое? — Эцуко парировал еще один удар, и их мечи на миг сошлись в упор. — Не волнуйтесь, ваша тайна в безопасности со мной. Под этой грозной маской скрывается парень, который просто очень хочет, чтобы его похвалили. Как мило. Это была последняя капля. С низким рыком, которого от него никто никогда не слышал, Хотару пошел в яростную атаку. Он больше не сдерживался. Его удары стали еще более мощными и резкими. Эцуко, увлекшись своей игрой, на секунду потерял концентрацию. Этой секунды хватило. Деревянный меч Хотару со свистом обрушился на запястье Эцуко. Тот вскрикнул от боли, и его собственный меч с грохотом полетел на пол. Хотару не остановился. Он двинулся вперед, заставляя Эцуко отступать, пока тот не уперся спиной в стену. Холодное лезвие тренировочного меча мягко легло ему на шею. Они стояли так, тяжело дыша. Боль пульсировала в запястье Эцуко, но еще сильнее горели его щеки от унижения. — Ну что, шутник? — тихо, но с леденящей душу яростью прошипел Хотару. — Где твои остроты теперь? Они не спасли тебя от поражения. Эцуко, задыхаясь, поднял на него взгляд. Насмешка с его лица исчезла, уступив место чистой, несгибаемой воле. —Это... было всего лишь первой партией, Маруяма, — выдохнул он. — Я еще не начал по-настоящему стараться. — Ты будешь стараться? — Хотару усмехнулся, но в его глазах уже не было скуки. Был интерес. Хищный, острый интерес. — Ради чего? Чтобы папочка-сёгун, наконец, бросил на тебя одобрительный взгляд? Я видел, как ты смотришь на него после тренировок. Ты как щенок, ждущий подачки. Эцуко сжал кулаки. Хотару, как всегда, попал в самую суть, в его самое больное место. —Это не касается моего отца! — его голос дрогнул. — Это касается тебя. Я превзойду тебя. Я сделаю так, что ты будешь смотреть на меня не как на досадную муху, а как на равного. Хотару медленно убрал меч от его шеи. Он отошел на шаг, окидывая Эцуко оценивающим взглядом, с головы до ног. —Хорошо, — тихо сказал он, и в этом слове был смертельный холод. — Превзойди. Попробуй. Покажи мне, на что способен сын сёгуна, когда перестанет прятаться за шутками и чужими ожиданиями. Я буду ждать. Он развернулся и ушел, оставив Эцуко одного на холодном полу, с трясущимися руками и горящим сердцем. С того дня в школе что-то изменилось. Каждый взгляд, который они бросали друг на друга, был не просто вызовом, а обещанием войны. Войны не только мечей, но и воли. И Эцуко поклялся себе, что его следующая шутка будет последней, которую Хотару сможет проигнорировать.