Принятие

      Му Цин никогда не признается, что ему доставляют пиздецкое удовольствие объятия Фэн Синя со спины. Особенно ночью.       Если так подумать, то они оба понятия не имеют, когда это началось. Хотя, если прикинуть, то, скорее всего, именно после событий на горе Тунлу. А может даже раньше. Может быть, их ненависть всегда была напускной? Они сами не знают. Ни Фэн Синя, ни Му Цина не волнуют больше эти вещи (Му Цина волновали, естественно, но виду он не подавал).       Но, как им обоим думалось, все началось именно с того момента, как испуганный, в абсолютном ступоре генерал Наньян вытащил Сюаньчжэня из пекла. Сам-то Му Цин мало что помнит о происходящем в тот момент: помнит резкий страх, помнит жар, испуг, невесомость, крепкую руку, протянутую в спасение и все. А вот у Фэн Синя въелась в память та сцена и тот сковавший его душу ужас, ужас от возможной потери. Он помнит, как был готов сорваться в этот огонь, он помнит, как спас бога Войны, помнит его пронзительные затуманенные глаза, помнит его тело в ожогах. Му Цин тогда почти сразу чуть ли не отключился, был то в горячке, то в бреду, но все равно иногда во время обработки ран ругался на своего давнего врага, уже будто по привычке и ради приличия.       С тех пор Фэн Синь старается почти не думать о том дне, который всплывает иногда в кошмарах. Прошло уже довольно много времени, почти все раны затянулись, душевные тоже. Но с тех пор он почти всегда старается хоть как-то обнять Сюаньчжэня, вот без разницы как: главное убедиться, что тот живой, все так же ворчит и закатывает свои до невозможности красивые блядские глаза. А Му Цин никогда не признается, что ему нравятся эти объятия. Вот ни за что он не расскажет, просто потому что гордый. Просто потому что потому.       Удивительно, как сам Фэн Синь еще этого не понял, но при своей жуткой нетактильности, Му Цин готов растворяться в каждом таком объятии, в каждом прикосновении к нему. Но только от Фэн Синя. Больше никому нельзя. Можно только генералу Наньяну, который иногда во снах видит срывающегося в пропасть Му Цина. Иногда, редко, но видит, и ему становится страшно до умопомрачения. И Фэн Синь не знает, что в такие моменты виновник его кошмаров, покоящийся рядом, тоже не спит — чувствует и просыпается. Виду не подает и тихонечко лежит, отвернувшись от тяжело дышащего генерала юго-востока на другой бок. И Наньян, успокаивая себя, поворачивается к нему, аккуратно перекидывает руку тому через талию и носом утыкается в шею, дрожащим дыханием опаляя затылок. И Му Цину такие моменты нравятся до безумия, он готов расплакаться от счастья, он невозможно рад, что стал чьим-то утешением. Не просто чьим-то: утешением человека, для которого тот сам им был.

***

— Не спишь? — шепотом спросил Му Цин однажды ночью Фэн Синя. — Нет, — выдохнул он, — прости, я тебя разбудил. — Ц, — Сюаньчжэнь закатил глаза, — будто бы в первый раз. — В смысле? — Фэн Синь приподнялся на локте, сверля затылок Му Цина в молчаливом вопросе. — Я всегда просыпаюсь, когда ты просыпаешься, кретин, — попытался перевести тему Сюаньчжэнь. — Вот как, — нахмурился Фэн Синь, — и давно? — Ну ты дурень, я же сказал, что всегда, — Му Цин развернулся корпусом к Наньяну, — или ты думал, что я тут сплю, пока ты по всей кровати катаешься? — Так, блять, ну во-первых, — прочистил горло Фэн Синь, — кровать, так-то, моя. — Нихуя себе, а еще что хочешь? — Мы в моем дворце, так что хочу и катаюсь, и никакая маленькая гадость мне высказывать на моей, нахуй, кровати, ничего не будет. — Это ты мне сейчас условия ставить вздумал? — возмутился Му Цин. — А че нет, кровать-то и вправду моя. — Нет не твоя, теперь моя. Нет бы сказать «наша». Это, с сегодняшнего дня, моя кровать. — Да с хуев твоя? — С больших, генерал «большой член». — Вот это тебя вроде бы всегда устраивало! — возмутился теперь уже Наньян. — Да улягся ты наконец, задрал, — закатил глаза Му Цин и отвернулся.       Ну Фэн Синь и улегся. На противоположный бок. — Не прихуел ли ты случаем? — развернувшись на сто восемьдесят градусов спросил Сюаньчжэнь. — Че прихуел-то опять? — не понял Фэн Синь. — Ну и ничего, иди нахуй. — Я нихера не понял, что тебе надо от меня? — Ничего не надо, — обиду в голове Му Цин скрыл своей гордостью. А вот намеки понимать надо. — Ебать, а можно словами через рот общаться нормально? Или у нас в три ночи игра «Угадай, о чем думает генерал Сюаньчжэнь»?       Му Цин буркнул что-то нечленораздельное и замолк. — Ну, — вздохнул тихонечко Фэн Синь, — попытка не пытка?.. — и повернулся к спине Сюаньчжэня лицом и обнял, как обычно. Вмиг успокоились оба, — и что, это все, что было нужно? — Недоумевал Наньян. — Заткнись, иначе полетишь в стену, — цокнул Му Цин и закрыл глаза. — И я тебя люблю, — выдохнул Фэн Синь, забываясь в спокойном сне.       А Му Цин никогда, запомните, никогда не признается, что ему пиздецки нравятся объятия. Особенно от Фэн Синя. Особенно со спины. Особенно ночью.