Eternity

      Атия была младшей дочерью Октавиана и Скрибонии, но едва ли её рождение принесло радость отцу. Ведь он так хотел сына — наследника. Не успела девочка сделать свой первый вдох, как Октавиан объявил о разводе с её матерью, будто её появление стало не благословением, а последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Впрочем, это мало что изменило: две его дочери — Юлия и Атия, всё равно оставались под властью отца.       Атия была очень красивой девушкой: с голубыми глазами, как у отца, и светлыми волосами, как у матери. Когда она научилась делать первые шаги, то сразу же была передана на воспитание мачехи — Ливии Друзилле, третьей жене отца, которая как раз и разрушила их брак с её матерью. Девочку обучали всем наукам, необходимым римской аристократке. Поскольку Октавиан Август желал видеть в дочерях образец истинной римлянки, Атию и её сестру учили даже прядению шерсти и вязанию. Однако именно Атия проявляла особый интерес к литературе и предметам искусства.       Отец контролировал каждый шаг своих дочерей: доступ к ним имели лишь те, кому он сам позволял. Но, несмотря на одну кровь, сёстры были совсем разными. Юлия отличалась гордым нравом и непокорностью, тогда как Атия, напротив, была кроткой и учтивой, чем больше располагала к себе отца.       Когда же он решил выдать дочерей замуж, женихи их были определены без лишних вопросов: Юлию он пообещал своему ближайшему другу — Марку Випсанию Агриппе, а Атию — родному племяннику — Марку Клавдию Марцеллу. Старшая дочь встретила это решение протестом, утверждая, что Агриппа слишком стар для неё. Атия же не сказала ни слова и покорно приняла волю отца. Возможно, утешением для неё было лишь то, что Марцелл был молод.       Когда было объявлено о помолвке, едва ли кто-то задумывался: а будет ли этот брак счастливым? Ведь Атия и Марцелл терпеть не могли друг друга с детства.       — Она же идиотка! — возмутился Марцелл, когда узнал, что его собираются обручить с кузиной.       — Она твоя будущая императрица, — спокойно ответила Октавия сыну.       С самого детства отношения между Марцеллом и Атией были холодными, даже отстраненными. Несмотря на то, что они были кузенами, между ними никогда не было той самой близкой связи. Общались они редко, а виделись ещё реже. Марцелла раздражал слишком мягкий и добрый нрав Атии. А её раздражала гордыня, спесивость и жестокость Марцелла. Когда он однажды предложил кузинам выкрасть и убить черепаху Тиберия, Атия назвала его дураком и рассказала обо всем отцу. Марцелл был вне себя от злости и хотел проучить ненавистную кузину, но не мог — его руки были связаны. Ведь обидеть её — вызвать гнев дядя, а вызвать гнев дяди — отдалить себя от трона.       Атия считала Марцелла чудовищем, не способным ни на одно хорошее чувство. Этот брак стал для неё золотой клеткой, а слова матери о счастливом браке — оковами.       Атия всегда мечтала стать верной женой и матерью. Но не женой Марцелла.       — Раздевайся.       В первую брачную ночь голос Марцелла прозвучал сухо, как треск сухой ветки. Ни намёка на нежность.       Пальцы Атии дрогнули, потянув лямки ночной сорочки. Ткань скользнула к ногам, оставляя её обнажённой перед тем, кого она не могла назвать мужем. Руки сами собой скрестились на груди, пряча то, что ей теперь казалось постыдным. Она отвернула лицо в сторону, глядя в пустоту. Внутри не было ничего, кроме отвращения: к нему, к себе, к этому мигу, который должен был стать началом счастья, а стал приговором.       Всё случилось слишком быстро, скомканно и пусто. Не было ни долгих поцелуев, ни нежных объятий, ни той страсти, о которой шептались служанки. Марцелл просто исполнял то, что считал своим правом, не заботясь о том, готова ли она.       Атия лежала под ним, чувствуя лишь сухую и жгучую боль, которая с каждым его движением становилась всё нестерпимее. Отчаянный стон вырвался сам собой, когда она не выдержала:       — Мне больно!       — Хватит ныть! — голос Марцелла прозвучал глухо и раздраженно. Его толчки оставались такими же сухими и резкими, лишёнными даже намёка на нежность. — Ты сухая, как пустыня.       От этих слов её бросило в жар от стыда. Пальцы Атии до побелевших костяшек вцепились в простыни, а острые ногти больно впивались в ладони. Физическая боль хоть немного отвлекала от душевной. По вискам, смешиваясь с испариной, текли горькие слёзы. Она вспомнила слова матери: «Первый раз всегда больно, но потом придёт удовольствие». Атия ждала, стиснув зубы, но обещанное «хорошо» не наступало. Вместо него была только нарастающая, пульсирующая агония, которая, казалось, никогда не закончится.       Марцелл чувствовал, как сухо и узко её тело сопротивляется ему. Не было ни долгих ласк, ни шёпота, ни той страсти, что могла бы подготовить её к нему. Он просто исполнял то, что считал нужно: холодно и без души. С каждым новым толчком ситуация не менялось. Ее тело отказывалось реагировать на него так, как женщина должна реагировать на мужчину.       С досадой, почти машинально, он опустил руку, коснувшись пальцами её клитора. Он гладил её, надеясь, что тело жены хоть немного откликнется, примет его, и эта пытка для них обоих закончится быстрее.       Но для Атии это стало ударом. Его пальцы, коснувшиеся её клитора, обожгли хуже пощёчины. Омерзение захлестнуло с головой.       — Слезь с меня! — выкрикнула она, и в голосе её звучал уже не стон боли, а ярость загнанного в угол зверя. — Слезь!       Она пнула мужа в грудь, пытаясь столкнуть его с себя. Марцелл явно опешил, так и не успев оставить в ней своё семя: лишь разорвал её невинность и сделал несколько мучительных для неё толчков, прежде чем её маленькие кулаки обрушились на него градом.       — Какая же ты идиотка! — выдохнул он и рывком поднялся с постели.       Тяжело дыша, Марцелл подхватил разбросанную одежду. Взгляд его упал на простыню, а именно на алое пятно, которое стало свидетельством его жестокости. В его взгляде было столько омерзения, словно он увидел не кровь девственницы, а грязь, к которой не желал прикасаться.       Не сказав больше ни слова, Марцелл вышел, оставив Атию одну в тишине, которая показалась ей чересчур оглушительной.       Она натянула одеяло до самого подбородка и свернулась в комок, пытаясь защититься от жестокого мира. И заплакала: громко и навзрыд, не сдерживаясь.       В эти минуты в её сердце зарождалась ненависть. Всепоглощающая ненависть к Марцеллу. Всем своим истерзанным сердцем она ненавидела кузена, который теперь был её мужем.

***

      Утром Атия не вышла к завтраку. И на следующий день тоже. Она слышала, как за дверью шушукаются служанки о прошедшей ночи супругов, как мать присылает гневные записки, виня младшую дочь в неподчинении мужу. А Марцелл молчал. Две недели они жили в одном доме, как враги, которых тошнит друг от друга. А потом Октавиан позвал всех на ужин, и пришлось надеть фальшивую маску.       — И Друз… Я вновь объединю две наши семьи, выдав за тебя свою младшую племянницу — малышку Антонию.       Атия взглянула на отца. Эта новость почему-то откликнулась в ней усмешкой, но она сохранила непоколебимость.       Атия лежала между мужем и Юлом — приемным сыном Октавии. Украдкой взглянув на Марцелла, она заметила, что сегодня он был поникшим, даже почти печальным. Причины она, разумеется, не знала: с мужем она почти не разговаривала. После брачной ночи прошло всего две недели, но Атии они показались целой вечностью. Иногда Марцелл приходил к ней ночью, но всегда пьяным. От него пахло сладким вином и дешёвыми женскими маслами, которыми обычно обливались городские шлюхи. Он молча делал своё дело, тяжело нависая над ней, а Атия в это время безразлично смотрела в потолок.       Марцелл всё так же посещал супругу без страсти и желания. Все его старания были направлены лишь на то, чтобы его жена как можно скорее забеременела. Атия терпела мужа с той же целью.       Они жили в одном крыле, но научились не встречаться. Выходили из комнат, только убедившись, что коридор пуст. Их тошнило друг от друга. Буквально.       Но при отце они вынуждены лежать рядом, как любящие муж и жена. Атия чувствовала, как напряжён Марцелл. Он боялся. Боялся, что она скажет правду или глупость. Или что угодно, что разрушит его образ идеального наследника.       — Но сперва она войдет в брачный возраст, — с улыбкой произнесла Октавия, взглянув на младшую дочь.       Антония смущенно улыбнулась, сжав свои пальчики до бела кожи.       — Благодарю, отчим, — ответил Друз и взглянул намеченную невесту.       Атия задумчиво постучала кончиками пальцев по кубку с вином и оглядела всех присутствующих. Её мать, сестра и Агриппа сидели напротив, а рядом с ними Ливия и её отец. Она же, как и полагалось, сидела рядом с мужем и его семьёй. И вдруг ей в голову пришла идея, которая могла обернуться чем-то нехорошим.       — Я хочу поднять кубок за свою кузину Антонию, — Атия поднялась со своего места и предвкушающе улыбнулась.       За столом воцарилась тишина       Наивная Антония с любопытством посмотрела на кузину, тогда как Марцелл лишь раздражённо выдохнул и провёл ладонью по лицу.       — Скоро ты выйдешь замуж, но это не так уж и плохо… — Атия мягко улыбнулась, замечая, как внимательно слушает её отец. — Мужу ты всегда будешь безразлична, кроме тех случаев, когда он пьян.       Повисла тишина. Странная и тягучая.       Октавиан медленно переглянулся с Ливией. Слова младшей дочери показались ему странными.       Скрибония, мать Атии, вспыхнула багровым румянцем. Стыд жёг её щёки хуже пощёчины.       А вот Агриппа громко рассмеялся, прекрасно понимая, что благодаря этому тосту его авторитет только растёт, тогда как Марцелл буквально тонет под тяжёлым взглядом дяди.       Марцелл сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки. Маска гнева медленно поползла вверх, заливая лицо. Или стыда? Он и сам не понимал. Атия раздражала его всегда. С самого детства. А теперь эта девчонка стала его женой. Ради трона. Поэтому ему приходилось терпеть. Но Марцелл знал точно: как только Октавиан умрет, а он займет его место, то первым делом разведется с этой глупой куклой. Отошлет её куда подальше, хоть на край земли, хоть в ссылку. Лишь бы не видеть больше не видеть её лица. Но до того дня нужно было играть свою роль.       Как только они остались наедине, Марцелл грубо схватил жену за локоть, разворачивая к себе. Пальцы впились в кожу так, что наверняка останутся синяки.       — Ты что полоумная?! — прошипел он. — Ты что за бред несла в зале?       Атия медленно опустила взгляд на свою руку. Там, где пальцы мужа сдавили локоть, разгоралась тупая, ноющая боль. Но она привыкла терпеть и молчать. Привыкла, что её тело принадлежит не ей, а обстоятельствам.       — Разве я сказала что-то не так? — она пожала плечами с пугающим спокойствием.       Она подняла глаза и увидела, как дрогнули брови Марцелла. Он явно не ожидал, что она способна на такие слова.       — Не смей больше позорить меня! — прошипел он, дернув её руку на себя. — Иначе я при первой возможности отошлю тебя в преисподнюю.       — Не отошлешь, — впервые за вечер в её голосе прозвучала сталь. — Ты боишься моего отца. Поэтому не посмеешь. Даже когда станешь императором, у нас уже будут дети. Ты привязан к своей матери и не посмеешь разлучить их со мной. Хотя… — она оценивающе оглядела Марцелла сверху вниз. — В нашем браке дети вряд ли появятся.       Она резко вырвала локоть из его хватки и прошла мимо. Каждый её шаг звучал приговором их союзу.       Марцелл замер на мгновение, переваривая услышанное, а затем в спину ей полетел вопрос:       — Детей хочешь, значит?       И в тот же миг Атия почувствовала, как Марцелл грубо хватает её сзади, швыряет на ложе и норовит овладеть ею сзади, точно последней рабыней.       — Нет, Марцелл, молю! — она попыталась воспротивиться, оттолкнуть его, но хватка его была слишком сильна. — Если ты возьмешь меня силой, я все расскажу отцу! И тогда он назначит преемником Агриппу!       И вдруг она ощутила, как Марцелл замер. Его руки, задиравшие край туники, застыли на ее бедрах, дрожащих от страха. Эти слова пронзили его грудь. Он отшатнулся от нее, а затем и вовсе покинут покои супруги.       Атия, едва дыша, рухнула на ложе и разрыдалась. Так горько, так невыносимо больно ей еще не было. Ее женское достоинство растоптали и втоптали в пыль. Навсегда.

***

      Уже полгода они были в браке. Октавиан не оставлял Марцелла в покое, засыпая его каждый день вопросами о долгожданном внуке. Но для Марцелла, как и для Атии, это был нежеланный брак. Они исполняли свой супружеский долг: нежеланно и скомкано. Но долгожданная беременность не наступала. Может, Боги нарочно не давали им ребенка, чувствуя фальш?       — Где мои внуки? — раздраженно, почти тяжело спрашивал Октавиан у Марцелла при каждой встрече. — Мне нужны наследники, Марцелл. И тебе в первую очередь.       Но парень глухо молчал и беспомощно оглядывался на мать, будто ища поддержки. Но Октавия в ответ лишь поджимала губы. Слуги докладывали, что Марцелл и Атия проводят ночи вместе, но пока безрезультатно. Это порождало грязные слухи, главным образом бросавшие тень на честь невинной Атии.       Вышивание было единственным занятием, спасающим от скуки. Склонившись над пяльцами, Атия увлеченно вышивала, намечая красивый узор на белой ткани. Вдруг она слышит отдаленные, но приближающиеся шаги. Она посмотрела в сторону двери и заметила проявившего в проходе Марцелла.       — Марцелл? Тебе что-то нужно? — безразлично спросила она, возвращая свое внимание к вышиванию.       — Почему ты не пришла вчера? — сказал он просто и требовательно.       Атия взглянула исподлобья на служанку и та, понимая накал ситуации, быстро вышла из комнаты, оставляя супругов наедине.       Девушка тяжело сглотнула, зажав иголку между пальцами.       — Потому что у меня болела голова, — она продолжила вышивать.       — Отчего она у тебя болит? От твоего безделья? — Марцелл подошел к супруге, выхватил из её рук вышивку и швырнул в сторону.       — Ты что творишь!? — возмутилась Атия и потянулась за вышивкой.       — Твой отец хочет внуков. Он от меня не отстанет.       — У нас всё равно не получается, Марцелл, — Атия подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Скорее твои шлюхи забеременеют от тебя, чем я.       Марцелл вздрогнул от злости. Порой он действительно звал к себе шлюху, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей. Атия знала об этом, но ни слова ему не говорила. Она была женой лишь по имени, но не сердцем…       — Уходи, Марцелл. Я не хочу делить с тобой ложе.       — Ты… — прошипел он, но услышал шаги.       В дверном проеме появился Тиберий. Атия сразу же оживились, взглянув на сводного брата, как на своего спасителя.       — Тиберий, — улыбнулась она. — Проходи. Марцелл уже как раз собирается уходить.       Тиберий взглянул на покрасневшего от негодования Марцелла. И, довольствуясь его недовольной физиономией, прошел мимо наследника и показательно сел рядом с его женой.       — Я вышивала бабочку, — она показала ему узор. — Как тебе?       Атия с детства неплохо ладила с сыновьями Ливии, чего уж нельзя сказать о кузене и родной сестре.       — Прекрасно, — ответил Тиберий, вглядываясь в прекрасное и невинное лицо свободной сестры.       И Тиберий, и Атия нарочно игнорировали присутствие Марцелла. Словно он уже давно ушел или вовсе не заходил сюда.       Марцелл кипел от яростной злости. Но все же он ушел. Ему так хотелось убить Тиберия, отрезать его голову и подарить своей горячо любимой жене. Однажды он так и сделает.

***

      — Мы просим Великого Сатурна, кому посвящены эти празднества, даровать нам здоровье и процветание. Не забывать о нашей семье и уберечь нас от врагов. Все присутствующие здесь навечно связаны друг с другом кровными узами, и нет на свете ничего важнее, — речь Октавиан звучала грациозно и властно.       Пока все внимали слову главы дома, Атия вовсе не слушала отца. Ее мысли была далеко отсюда, а разум забит тревогой. Она беспокойно сжимала свои пальцы, слыша, как хрустят суставы и смотрела вперед себя. Сбоку от неё лежал Марцелл и умело играл на публику: фальшиво улыбался словам тестя и иногда поглаживал Атию по спине, словно заботливый муж.       — За семью! — воскликнул Октавиан, подняв кубок.       — За семью! — ответили ему все остальные, поднимая свои кубки.       Атия подняла кубок со всеми, когда почувствовала легкий пинок локтем от Марцелла. Будь её воля, она бы вообще не приходила на семейный ужин. Строить из себя счастливую жену — настоящая пытка.       Ей уже хотелось как можно скорее покинуть семейный ужин, как вдруг она ощутила на себе чей-то взгляд. Атия подняла глаза и заметила, что всё это время Тиберий смотрел на неё: пристально, пронизывающе и изучающе. Мурашки побежали по её коже. Смущённая таким вниманием, она опустила взгляд.       Атия знала, что Тиберий с самого детства неровно дышал к ней. По крайней мере, девушке так казалось. Он всегда смотрел на неё по-хищному и опасно. И, если верить слухам, Ливия даже собиралась выдать сына за падчерицу, но Октавия успела опередить её.       Боковым зрением Атия заметила что-то мелькнувшее. Виноградинка угодила прямо в голову Тиберия.       — Отомри, Тиберий.       Голос Марцелла резанул по ушам. Атия посмотрела на мужа и поняла: именно он бросил виноград в сына Ливии. И в этом жесте не было ни забавы, ни издевательства. Нет. Там была ревность: жгучая и опасная. Но это не та ревность, что рождается из любви… совсем нет. Только гордость и чувство собственности пробудили в Марцелле эти эмоции.       — Иначе я выколю тебе глаза, как твоей черепахе.       Скрибония и Октавия, уловив накал страстей, мягко рассмеялись и быстро сменили тему, смягчив обстановку. Ливия же явно не пропустила эту угрозу мимо ушей.       Атия взглянула на мужа, но ответным взглядом не была удостоена. Наверно, ей должно было льстить, что муж приревновал её, пусть даже из чувства собственной гордости. Значит, Марцеллу всё же не всё равно на неё?..       Атия усмехнулась от собственной глупости и сделала глоток вина.

***

      Время шло. Неутолимо и долго. Атию стали замечать чаще с Тиберием, чем с родным мужем. И это злило Марцелла. Сильно злило. Он буквально выворачивался наизнанку: кулаки сжимались до боли, зубы сжимались так, что напрягались скулы. Все эти чувства он списывал на ненависть к Тиберию. Но действительно ли это было так?…       Однажды ночью Марцелл прогнал любовницу. Не хотел её видеть, не хотел слышать, не хотел ощущать. Впервые в жизни он почувствовал отвращение: к себе, к своему образу жизни…       Атия мирно спала в своей постели, укрывшись одеялом до подбородка. Рядом лежала её вышивка. Марцелл взял лоскут в руки и всмотрелся в неё. Черепаха. Чёртова черепаха, принадлежащая Тиберию.       Марцелл сжал вышивку в своих руках так сильно, что костяшки на пальцах побелели. Он швырнул узор в сторону, а сам же сел на колени перед женой, чтобы их лица поравнялись.       Атия улыбнулась во сне. Мило, почти по-детски. Кто ей снился? Тиберий? Или её глупые бабочки? А, может, Марцелл? Но тогда бы она не улыбалась, а кривилась от отвращения.       Только сейчас Марцелл рассмотрел в Атии милую и трепетную девушку, которая могла бы стать ему верной женой и прекрасной мамой их детей.       Слепо повинуясь странному порыву, Марцелл поцеловал Атию в губы. Она сразу же открывала глаза.       — Марцелл? — сонно спрашивает она. — Зачем ты пришел?       — Ты знаешь зачем, — он сразу же встал, принимая безразличный вид. Словно не любовался ей пару секунд назад, словно не обдумывал свои чувства, нахлынувшие так резко.       Атия приподнялась, упираясь локтями о постель. Первое время она выглядела задумчивой, будто пыталась понять: сон это или наяву. Но потом покорно выдохнула. Она поднялась с постели, сбросила с себя ночную сорочку, оголяя тело, и повернулась к мужу спиной. Атии уже надоели вопросы отца, нравоучения матери и постоянные хождения Марцелла по мукам. Пусть уже делает с ней, что хочет. Остается уповать на Богов, что она понесет в эту ночь и Марцелл больше не появится в её комнате.       Но вдруг Марцелл развернул её к себе лицом и осторожно, словно боясь нарушить этит хрупкий баланс, впился её в губы. Чувственно и нежно.       Атия растерялась. Она невольно приподняла руки, будто хотела оттолкнуть его. Может, внутри ей этого и хотелось. Но тело предательски подалось порыву, отозвалось на его поцелуй. Внизу живота медленно зарождалась такая сладкая, приятная волна, от которой кожа покрылась мурашками. Любое его нежное касание, любое его плавное движение вызывали в ней целую волну возбуждения. Возможно, это было из-за её гормонов… или из-за его необычной нежности и ласки. Утром она явно будет корить себя за эту слабость, но не сейчас.       Атия вжалась лопатками в кровать, пока Марцелл навис над ней сверху. Она хватает его за плечи, а потом нежно проводит пальцами по его спине ниже, останавливаясь на пояснице.       Марцелл впервые смотрит на неё, а Атия на него во время близости. Раньше они оба избегали взглядов друг друга, но не сегодня.       Пальцы девушки впиваются в кожу мужа, а с губ срывался глухой стон, когда его горячий язык очерчивал контуры её сосков, а затем скользил по шее и ключицам. Кожа покрылась мурашками, отзываясь по всему телом будоражащим импульсом. Потом Марцелл медленно вошёл в неё. С губ девушки сошел сладкий стон, который она мгновенно подавила, когда его губы накрыли её, заставляя стонать прямо ему в рот. Поцелуй теперь был наполнен уже не нежностью, а требовательной и огненной страстью.       Марцелл с каждым новым движением наращивал темп, заставляя Атию впиваться в его кожу сильнее. В первую ночь и последующие он брал Атию без желания, без эмоций и страсти, почти механически. Теперь все было иначе. Он хотел её. Хотел её тело, жаждал её стонов, её взглядов, сбивчивого дыхания и той слабости, которую она проявляла лишь в его руках. Ему было важно знать и видеть, что только он владеет кузиной: целует её в шею и в грудь, оставляет отметины на её коже, которые невозможно скрыть. Но больше всего его манила мысль, что в этот миг войдет Тиберий и увидит, как Марцелл владеет той, к кому сын Ливии давно неровно дышит. Как Атия стонет и прогибается именно под ним — под Марцеллом, а не под Тиберием. Ему хотелось смотреть, как тот задыхается от ревности, как она сжигает его изнутри от мысли, что Атия принадлежит только ему — Марцеллу.       Марцелл чувствовал, как приближается к кульминации. Тело напрягалось, дыхание сбивалось, и вот он замер над Атией, кончая в неё. Девушка сжала пальцы на его затылке, едва справляясь с нахлынувшим оргазмом. После этого Марцелл обессиленно лег рядом, стараясь восстановить ритм дыхания.       У Атии уже была близость с Марцеллом, но таких приятных ощущений она испытывала впервые. Ей было так хорошо, что сил произнести хоть слово не оставалось. Только тяжёлое дыхание и капелька пота, скатывающаяся по лбу. На мгновение ей показалось, что это сон, и вот-вот она проснётся. Но громкое, прерывистое дыхание Марцелла у её щёки подтверждало: всё реально.       Невольно она потянулась к губам Марцелла, но он резко встал и, не обратив внимания на супругу, оделся и молча ушёл. Как делал раньше.       Атия, прикрывая оголенную грудь смятой простыней, недоуменно смотрела в угол, где ещё несколько секунд назад стоял её муж. Марцелл ушёл так же резко, как и пришёл. Странные чувства сжимали грудную клетку, а сердце неустанно билось. Всё казалось до жути странным и непонятным.       Атия в очередной раз почувствовала себя шлюхой, которой воспользовались ради удовлетворения мужских потребностей, а в данной ситуации — ради наследников. Неужели она не интересна мужу совсем?..       Она снова легла в постель, укрылась одеялом и почувствовала, как по разгорячённой щеке скатывается слеза.       Видимо, что ей не суждено прожить в браке по любви.

***

      Дни тянулись слишком долго. Атия выходила из комнаты только убедившись, что коридор пуст. Марцелл делал то же самое — она почему-то знала это точно. Два раза они столкнулись лицом к лицу: в первый раз он просто прошёл мимо, даже не взглянув, во второй — замер на секунду, и ей показалось, что он хочет что-то сказать, но не сказал. Ушёл.       И в какой-то момент они в поймали себя на мысли, что до этой ночи им было куда проще выносить друг друга. Оба настолько запутались, что не знали, что думать и чувствовать. Раньше их объединяла ненависть и презрение друг к другу, и от этого казалось им легче жилось. Теперь же их сковало такое странное чувство, что они не могли дать ему определению.       Октавиан заметил напряжение между ними. Сложно не заметить. Через неделю он вызвал Марцелла к себе, и в тот же день объявил: племянник едет в Кампанию по делам на месяц. Ливия при этой новости странно усмехнулась, Октавия побледнела, а Атия… Атия не знала, что чувствовать. Облегчение?       Марцелл уехал на рассвете. Атия не вышла проводить — побоялась, что это будет выглядеть слишком фальшиво. Вместо этого она сидела в саду с вышивкой и думала о том, что теперь целый месяц можно не вздрагивать от каждого шороха за дверью.       — Скучаешь? — раздался насмешливый голос.       Атия подняла голову. Юлия стояла рядом, лениво обмахиваясь веером, и смотрела на неё с любопытством.       — Ты чего здесь?       — Пришла навестить младшую сестру. Мы ведь так редко видимся, — Юлия закатила глаза и плюхнулась на скамью рядом, коснувшись большого живота. — Да и Агриппа жутко надоел мне. А ты почему такая кислая? Муж уехал, радоваться надо.       — Я не кислая.       — Ну да, — Юлия сорвала виноградинку с вазы, которую держала служанка, и отправила в рот. — Слушай, да что ты страдаешь? Найди себе любовника и живи счастливо, в чем проблема?       Атия молча вышивала, не вслушиваясь в глупые советы сестры. Хотя, может в них и не было ничего глупого. Любовников и любовниц заводили все кому не лень. Редко встретишь брак, построенный на прочной любви.       Даже Марцелл заводил себе роман на стороне. Хотя, недавно служанки ей сообщили, что уже очень давно он засыпает в полном одиночестве. Неужели её муж избавился от вредной привычки? Или просто старая игрушка ему наскучила и он ищет новую?       — Что за вздор, девочка? — раздалось откуда-то сбоку.       Атия и Юлия обернулись. Скрибония стояла в двух шагах, поджав губы. Судя по всему, она слышала достаточно.       — Марцелл молод, красив и будущий правитель, — отчеканила Скрибония, глядя на Юлию. — Атия его жена и должна принадлежать только ему. Не смей давать ей таких советов.       — Кто бы говорил, — усмехнулась та, зная о увлечениях матери.       — Прикуси язык, Юлия! — грубо оборвала дочь Скрибония. — Что сказал Агриппа, услышав твои слова?       Атия продолжала молча вышивать, невзирая на разговоры матери и сестры. Порой она не понимала в кого пошла таким мягким и верным характером: ни ее мать, ни отец верностью супругам не отличались. Другая на её месте уже давно бы завела любовника и не знала горестей. Но для Атии это было позором. Даже в таком браке, как у неё…

***

      Месяц тянулся медленно. Атия вышивала, читала, гуляла в саду, разговаривала с Тиберием, который стал попадаться на пути подозрительно часто, и гнала от себя мысли о муже. Но по ночам, когда она ложилась в постель, то вспоминала ту ночь. Его руки, губы на её оголенной коже… И то, как он ушёл, даже не обернувшись. Она ненавидела себя за эти воспоминания. Но прогнать их не могла. При одном воспоминании её тело сразу бросало в жар, а рука невольно тянулась вниз. Атия ласкала себя, но представляла, что это делает Марцелл: что это его пальцы задевают её чувствительную точку так, что от удовольствия сжимаются бедра. Она не знала, почему представляла именно его, а не Тиберия, который крутился вокруг неё каждый день. Может, причина в том, что Марцелл её муж и другого девушка не смеет представлять. Не важно. Но сейчас Атия хотела Марцелла: не важно, как пройдет эта близость, но она хотела её. Хотела мужа.       Атия возвращалась из сада, где нарвала букет поздних роз для настоя, который ей посоветовала служанка от утренней тошноты. Сейчас её не было, но розы пахли так сладко, что кружилась голова. Или она кружилась не от роз?       Она завернула за угол и замерла. Тиберий стоял, прислонившись плечом к колонне, и явно ждал её. Не проходил мимо, не случайно оказался рядом, а именно ждал. В руках он держал какую-то небольшую деревянную шкатулку.       — Тиберий, — кивнула Атия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то случилось?       — Я ищу тебя, — просто ответил он и шагнул вперёд, сокращая расстояние.       Атия невольно сделала полшага назад. С тех пор как Марцелл уехал, Тиберий стал позволять себе то, чего раньше избегал. Он находил её взгляд на обедах, садился рядом, если освобождалось место, и однажды его рука слишком долго задержалась на её талии, помогая сойти с носилок.       — Зачем? — Атия подняла на него глаза. Холодно, как учила её мать.       Тиберий усмехнулся, но усмешка вышла кривой.       — Провести с тобой время, — Тиберий шагнул ещё ближе. Теперь между ними не осталось расстояния. — Потому что ты женщина, которую отдали не тому, — его голос стал таким тихим, что мурашки побежали по коже от внутреннего страха. — Тебя должны были отдать мне.       Он протянул руку и коснулся прядки волос, выбившейся из прически. Атию будто током ударило. Она отшатнулась, выставив перед собой букет, как щит.       — Тиберий, не надо...       — Почему? — в его голосе прозвучала тяжелая сталь. Он явно терял терпение. — Потому что ты у нас верная жена? Но ты ведь ненавидишь его, я знаю. А меня… я видел, как ты смотришь на меня.       — Я смотрю на тебя как на брата, — выдохнула она, чувствуя, как сердце слишком сильно забилось в груди. — И прошу тебя, уйди. Сейчас же.       Тиберий замер. Секунду в его глазах боролись гнев и что-то ещё — может быть, обида? Потом он резко разжал пальцы и сунул ей шкатулку.       — Это тебе. Из Испании. Ты же любишь безделушки.       Атия машинально взяла шкатулку. Дерево было гладким, с искусной резьбой — виноградная лоза, почти как живая.       — Мне ничего от тебя не нужно, — тихо сказала она, но руку не разжала.       Тиберий криво улыбнулся.       — Спрячь от мужа, когда вернётся. А лучше сожги, — он развернулся и, не прощаясь, ушёл.       Атия осталась стоять в пустом коридоре, сжимая в одной руке израненные шипами розы, а в другой — шкатулку, которую нельзя было принимать. Но внутри, в самой глубине, что-то предательски дрогнуло. Не от Тиберия. От мысли, что кто-то видит в ней не путь к трону, а женщину, достойную подарков и слов.       Вечером она спрятала шкатулку на дно сундука, под старые туники, которые уже не носила. И поняла, что теперь больше никогда не сможет останется с Тиберием наедине.       Уже несколько недель её неустанно тошнило, даже от обычного куска хлеба. И никакие травяные отвары не помогали унять это противное чувство. Возможно, она съела слишком много рыбного пирога.       Атия планировала провести весь день в постели: тошнота, слабость, иногда рвота одолевали её тело. Она была такой бледной, словно сама стена. Но самое печальное — мать не осталась рядом. Скрибония лишь мельком навестила дочь, посоветовала следить за питанием и ушла, пообещав вернуться вечером. Но вечером никто так и не пришёл. Кроме Ливии.       С мачехой у Атии были скорее нейтральные отношения, но всё же девушка была рада, что хотя бы Ливия не осталась равнодушной.       Ливия побыла в комнате намного дольше, чем родная мать, и даже принесла какой-то настой, который ненадолго унимал тошноту и облегчал самочувствие.       — А ты случайно не беременна? — как-то спросила Ливия.       Атия подавилась глотком воды.       Когда Ливия ушла, девушка осталась сидеть на краю кровати, глядя прямо перед собой.       Беременна.       Атия прижала ладонь к животу, но она ещё ничего не чувствовала. Ни толчков, ни движений. Только пустота и тошнота по утрам.       Но там уже рос ребёнок Марцелла.       Она думала, что почувствует ужас, отвращение или злость к ребенку, который теперь навсегда привяжет её к нему. Но вместо этого Атия вдруг улыбнулась.       Она вспомнила ту ночь: его губы, его ласки и трепетные прикосновения. То, как он смотрел на неё — не как на раньше: холодно и отстраненно, а возбужденно и желанно. И ребёнок, зачатый в ту ночь, казался ей теперь не наказанием, а чудом?       Атия поднялась, подошла к окну и посмотрела на небо. Где-то там, в Кампании, Марцелл занимался делами и думал о чём угодно, но только не о ней.       Вдруг девушка заплакала. Тихо, счастливо и горько одновременно.       И вечером же она сожгла шкатулку Тиберия.

***

      — Атия!       Тиберий окликнул девушку, когда она шла из своей комнаты в приемную.       — Тиберий, — Атия мельком взглянула на брата, а затем продолжила идти вперед. — Что ты хочешь?       Она вдруг заметила, как тот странно, почти хищно улыбнулся.       — Слышал, что Марцелл на днях должен вернуться, — он подошел непростительно близко и коснулся ладонью её щеки, останавливая.       Атия опустила глаза в пол, чувствуя, как большим пальцем Тиберий поглаживает ее кожу. Почему-то упоминание Марцелла отзывалось в ней такой сладкой горечью, что становилось не по себе.       — Тебя его приезд волнует больше остальных, — она пожала плечами.       Тиберий поджал губы и покачал головой.       — Плевать на Марцелла, — сказал он громко, не стыдясь своих слов.       И после этого Атия чувствует, как его губы с особой жадностью и страстью впитываются в её. Она невольно морщится, сжимает губы в тонкую линию, противясь этому поцелую, всеми силами пытается оттолкнуть его, но Тиберий уж очень сильно обхватил её талию, не оставляя попыток выбраться.       На последнем издыхании Атия сдается: перестает сопротивляться и разжимает губы, позволяя Тиберию углубить поцелуй. Но сделала она это, чтобы парень ослабил хватку и, может, ей тогда удастся выбраться из его хватки. Но события оказываются быстрее ее.       — Атия?… — голос Скрибонии позволяет Тиберию разорвать поцелуй и, наконец, отпустить девушку.       Атия, покрасневшая от произошедшего, поворачивается на голос матери и ноги её заметно подкашиваются.       Скрибония с явным удивлением смотрела на все происходящее, а рядом с ней стоял… Марцелл.       Он только вернулся и был немного удивлен, когда среди встречающих матери и сестер не увидел жену. Ненароком подумал, что может Атия приболела или чего хуже. Но все оказалось намного глубже.       Атия, сжимая края платья, хотела разрыдаться на месте. Что ей сказать? Как поступить? Она смотрела на Марцелла, видя, как его глаза почти пылают от злости, негодования и… ненависти. К ней, к Тиберию.       Но какая-то её часть успокаивала, говоря, что Марцелл заслужил этого. Заставляла вспоминать, как он изменял ей в браке, как игнорировал все это время.       Столько чувств переполняло девушку, что без объяснений она молча развернулась и ушла в свою комнату.       Сбрасывая украшения с пальцев и шеи на пол, Атия разочарованно села на кровать. Но не надолго. Тут она слышит приближающие шаги и следом громкий приказ всем выйти, заставляет её подняться вновь.       Марцелл врывается в комнату, как ураган. Его плащ развевается за плечами, глаза горят таким гневом, что Атия невольно вжимается в кровать.       — Ты… — начинает он, но голос срывается. Он делает шаг вперёд, затем другой. — Я всего на месяц оставил тебя. На один жалкий месяц, а ты, как последняя шлюха, полезла на член Тиберия!       Атия поднимается, пытаясь сохранить остатки достоинства. Её губы дрожат.       — Это не то, что ты подумал, Марцелл. Он сам…       — Не смей! — рявкает он так, что она замолкает на полуслове. — Не смей лгать мне! Я видел всё своими глазами! Как ты стояла, прижатая к стене, как позволяла ему…       — Я ничего не позволяла! — вскидывается Атия, и в её глазах вспыхивают слёзы обиды. — Я отталкивала его! Ты не видел моих рук? Я пыталась вырваться!       Марцелл замирает на мгновение. В его взгляде мелькает тень сомнения, но гнев тут же затаптывает её.       — Довольно! — обрывает он, подходя вплотную. — Я не затем пришёл, чтобы слушать твои лживые оправдания.       Он протягивает руку, хватает её за подбородок и заставляет посмотреть в глаза. Атия замирает, чувствуя, как его пальцы больно впиваются в кожу. Между ними напряжение, готовое взорваться. Марцелл смотрит на её губы, и в его глазах не только гнев, но и что-то ещё…       — Ты моя жена, — хрипло шепчет он. — Только моя. И я докажу это тебе. Сейчас и здесь.       Атия чувствует, как его другая рука ложится ей на талию, притягивая ближе. Она должна остановить это. Должна сказать сейчас, пока он не зашёл слишком далеко. Пока её тело снова не предало её и не откликнулось на его близость.       — Марцелл, подожди, — выдыхает она, упираясь ладонями ему в грудь. — Я не могу… Мы не можем…       — Ещё как можем, — его голос становится опаснее. — Я твой муж и имею право на твое тело.       — Я… я беременна.       Два слова. Тихих, почти безобидных. Но они падают в тишину комнаты, как камни в воду.       Руки Марцелла застывают. Сначала на её талии, а затем пальцы медленно разжимаются. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его зрачки сужаются.       — Что ты сказала?       Атия сглатывает, чувствуя, как слёзы всё-таки катятся по щекам. Она сама не знает, от чего плачет: от страха, от обиды или от отчаяния?..       — Я беременна, Марцелл.       Он отстраняется от неё, как от огня. Месяц назад была та ночь. Та самая, после которой он ушёл, даже не обернувшись. Но в голове у Марцелла крутится другая мысль: месяц. Его не было месяц. И сегодня он застал её в объятиях Тиберия.       Марцелл отступает ещё на шаг. Его лицо каменеет, превращаясь в маску.       — Это ублюдок Тиберия?       Атия застывает, не веря своим ушам. Машинально пальцами она прикрывает живот, словно боясь, что Марцелл может по нему ударить.       — Что? Ты… ты думаешь, что это…       — А разве нет? — голос его полон гнева и раздражения. — Еще до моего отъезда этот чертов идиот терся вокруг тебя — это заметили все. А теперь, когда меня не было месяц, я нахожу тебя, свою жену, зажатой им в коридоре, — он горько усмехнулся. — Сегодня он целовал твои губы, — наследник подошел ближе. — А во время моего отсутствия, наверняка, трахал тебя, как последнюю шлюху. Видимо, хорошенько трахал, раз ты так быстро понесла от него. И теперь ты хочешь выдать этого мелкого ублюдка в своем чреве за моего?       Пощёчина прозвучала громче, чем она ожидала. Атия стояла перед ним: дрожащая и бледная, но в её глазах горел такой гнев, такое презрение, что Марцелл на мгновение растерялся.       — Как ты можешь? — её голос дрожал от ярости. — Как ты смеешь кидать мне такие грязные обвинения? Я ни разу не изменяла тебе! Ни разу! Даже когда ты этого заслуживал! Я хранила тебе чертову верность! А ты… ты…       Она задыхается от слёз и гнева. Марцелл трогает щёку, всё ещё горящую от удара. Он мог бы ударить в ответ. Должен бы, но почему-то не может.       — Не трать слова впустую. Этот ребёнок не мой и усыновлять его я не буду, — он резко подошёл к ней. — Как только стану императором, то немедленно разведусь с тобой, а твоего ублюдка вместе с тобой сошлю на самый край света.       Марцелл вышел, хлопнув дверью так, что стены вздрагивают.       Атия осталась одна. Она медленно опустилась на пол, поджала колени к груди и зажала рот ладонью, чтобы никто не услышал её горьких рыданий.       Она беременна и носит под сердцем его ребёнка, но Марцелл не верит ей. И никогда не поверит.

***

      Октавиана не могла нарадоваться новости. Она любила единственного сына больше всего на свете, а сама мысль, что скоро у него появится сын, а нее внук — заставляла её светиться от радости. Женщина каждый день навещала свою невестку, поглаживая её живот. Она почему-то была уверена, что Атия носит сына, и очень этого желала. У Марцелла должен быть наследник, сын, чтобы точно утереть нос заносчивому Агриппе.       Но вот Атия уже ни в чем не была уверена. В последнее время она мало разговаривала и почти не улыбалась. Ссора с Марцеллом оставила в ней глубокую рану, которая по сей день не заживала.       Она медленно поглаживала свой живот и чувствовала, как в нем растет её кровь и плоть. Ощущала, как ребенок пинает её изнутри, говоря о том, как ему уже тесно. Предстоящее материнство радовало её, но Атия до жути опасалась Марцелла. Его злости и ненависти.       Марцелл по сей день отказывался признавать ребенка. Но в открытую об этом не говорил. При матери и дяде он строил из себя примерного семьянина и любящего отца, но стоило родителям уйти, как Марцелл бросал на Атию такой пронизывающий взгляд, что у девушки мурашки шли по коже.       Она знала, как Марцелл ненавидит Тиберия.       После той ссоры, Атия узнала, что между Марцеллом и Тиберием произошла ссора. Октавиан с трудом разнял отпрысков друг от друга. Оба оставили на лицах друг друга синяки, но служанки ей доложили, что Марцелл в порыве гнева крикнул сыну Ливии:       — Чтобы я тебя рядом со своей женой больше не видел!       Странно, но Атию почему-то задели слова. Понятно, что Марцелл сказал их не от большой любви, а из чувства задетой гордости. Но все же…       Марцелл навещал её редко. Все было как всегда. Пару раз они пересекались в коридорах, но ничего друг другу не говорили. Муж лишь бросал короткий взгляд на её выросший живот, а после уходил. Это расстраивало Атию.       Но однажды ночью произошло нечто странное. Она не могла понять: сон это был или наяву. Атия спала тревожно, ребёнок в ту ночь был особенно активен, пинал её безжалостно. Девушка не погружалась в полноценный сон, оставаясь в каком-то промежуточном состоянии между сном и бодрствованием. Брови её хмурились от каждого болезненного пинка ребенка.       Но вдруг она ощутила чью-то ладонь на своём животе. В полудреме она не сразу поняла, что это не её собственная рука. Сначала подумала на служанку, проверяющую активность малыша. Но именно в этот момент ребёнок вдруг перестал пинаться. От чужого прикосновения он успокоился.       Невольно Атия потянулась рукой к животу. И вместо живота накрыла чужую ладонь.       В тот же миг она открыла глаза и почувствовала грубость кожи. Это была не женская рука. Мужская. Кто-то находился в её комнате и слегка гладил её живот, и именно от этих прикосновений малыш успокоился. В темноте она не сразу смогла разглядеть лицо, а когда слегка приподнялась, мужчина быстро убрал руку и покинул комнату.       Атия неугомонно моргала, пытаясь прийти в себя. Она хотела окликнуть, спросить, но организм воспользовался спокойствием ребенка, и веки сомкнулись сами собой.       На утро она, конечно, задумалась о случившемся. Кто-то был в её комнате ночью. Она хотела поверить, что это был Марцелл, но здравый смысл твердил: нет. Он ненавидит её. Он называл ребёнка ублюдком. Зачем ему было бы гладить живот?       Тиберия тоже отбросила: после той ситуации он больше не приходил к ней.       Но кто же тогда?..       Этот вопрос остался без ответа.

***

      Последние недели беременности тянулись невыносимо долго. Атия больше не выходила из своих покоев — огромный живот мешал двигаться, а постоянные боли в спине изматывали до слёз. Она почти не спала, ворочаясь с боку на бок, и только по ночам позволяла себе плакать в подушку.       Мать навещала редко — Скрибония всегда плохо переносила виды беременности. Октавия приходила каждый день, гладила живот, говорила о внуке, но Атия чувствовала: свекровь ждёт не столько ребёнка, сколько наследника для Марцелла. А сам Марцелл…       Он не приходил. Совсем.       Иногда Атия ловила себя на мысли, что ждёт ночи. Ждёт того таинственного визитёра, чья рука однажды успокоила бунтующего малыша. Но ночи проходили в одиночестве, и Атия уже начала думать, что тот случай ей просто приснился.       Всё началось внезапно.       Атия как раз собралась лечь отдохнуть после обеда, когда вдруг почувствовала странную тянущую боль внизу живота. Она замерла, прислушиваясь к себе. Боль отпустила, и девушка уже решила, что показалось, как нахлынула новая волна — сильнее и дольше.       — Нет, — прошептала она, хватаясь за край кровати. — Ещё рано. Ещё две недели…       Но природа не слушала её молитв.       Марцелл узнал о родах случайно.       Он сидел в таблинии, делая вид, что изучает свитки, хотя мысли были далеко. Слишком далеко. В той комнате, где рос в животе его… Нет. Не его. Чужой.       Он зажмурился, прогоняя видение: Атия, прижатая к стене, губы Тиберия на её губах. И следом — другое: Атия под ним, в ту единственную ночь, её пальцы на его спине, её шёпот.       — Марцелл! — Юл вбежал в его комнату. — Атия рожает!       Марцелл застыл на месте. Сердце пропустило удар, а потом забилось невыносимо сильно.       Он остался ждать в своей комнате и смотрел в одну точку, пока крики жены доносились до него сквозь стены. Все внутри него безжалостно переворачивалось. А с каждым новым криком жены его кулаки сжимались сильнее.       — Девочка! Девочка! — раздался голос повитухи.       Атия, вся мокрая от потуг и слез, не могла поверить своим ушам.       Девочка… Дочь.       Но все ждали мальчика: начиная от прислуги и заканчивая её величественным отцом.       — Дай… дай мне, — прошептала она, протягивая руки.       Ей вложили в дрожащие руки маленький тёплый комочек. Атия открыла глаза и впервые увидела свою дочь. Красную, сморщенную, с тёмным пушком на голове. Малышка открыла рот и тоненько запищала.       — Моя малышка, — выдохнула Атия, и слёзы хлынули из её глаз.       Она прижала дочь к груди и забыла обо всём. О Марцелле, о боли, о ненависти. Был только этот маленький малыш, который пах новой жизнью.       Марцелл вошел в комнату, когда все успокоилось.       Он не мог объяснить себе, зачем пришёл. Ноги как будто сами привели его сюда. Стоял в дверях, смотрел на жену, лежавшую в постели, а рядом Октавия держала ребёнка, и не мог сделать ни шагу.       Атия вдруг подняла голову и заметила на мужа. Лицо у неё было мокрым от слез, но в глазах горел такой свет, какого Марцелл никогда не видел.       — Это девочка… — на одном дыхании произнесла Октавия. — У вас девочка.       У вас.       Это слово ударило его под дых.       — Она так похожа на тебя, мой мальчик! — заликовала Октавия, неналюбуясь внучкой. — Копия ты в детстве.       Марцелл сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к постели и замер, глядя на крошечное личико, видневшееся из-под одеяла.       — Возьми её! — Октавия не знала о ссоре между детьми, поэтому без всяких опасений передала сыну ребёнка.       Марцелл взял малышку так бережно, словно боялся раздавить. Маленькая, тёплая, живая. Она шевельнула губками, и у него внутри что-то перевернулось.       Октавия лучезарно улыбалась, глядя на сына, державшего свою первую дочь. Потом её взгляд скользнул к Атии — лицо невестки почему-то казалось недовольным, почти раздражённым. Октавия подумала, что, возможно, мешает молодым родителям, и тихо вышла из комнаты, чтобы сообщить брату о рождении внучки.       Атия смотрела на него и видела то, чего никогда раньше не замечала. Его лицо, обычно надменное и злое, сейчас было открытым и растерянным, почти детским. Он смотрел на дочь так, будто она была настоящим чудом.

Чудом, которое он раньше называл ублюдком.

Чудом, от которого он обещал отказаться.

      — Отдай ребенка, — холодно потребовала Атия.       Марцелл чувствовал, как внутри всё сжимается от странного, незнакомого чувства. Он смотрел на крошечное личико, на пальчики, которые шевельнулись во сне, и понимал, что не хочет отдавать.       Никому. Даже жене.       Но Атия смотрела на него раздраженно, и Марцелл, словно во сне, шагнул к ней, осторожно перекладывая ребёнка ей на руки. Дочь тут же заворочалась, ища тепло матери.       — Что ты здесь забыл? — почти без жизненным голосом спросила она, окинув мужа безразличным взглядом.       — Пришел навестить тебя, — сухо ответил он, не сводя глаз с новорожденной дочери.       — Навестил? Теперь уходи! — Атия крепче прижала дочь к себе и отвернулась от мужа.       Она не забыла, как он не поверил ей, как обозвал их ребенка ублюдком и давал обещание изгнать их из Рима. Марцелл понимал это и до жути корил себя. Все это время гордость не позволяла ему взять свои слова назад, не позволяла извиниться. Лишь поздними ночами он порой приходил в её комнату и гладил её округлившийся живот. Губы его трогала слабая улыбка, когда он ладонью чувствовал пинки ребенка. Этот простой жест вызывал в нем столько новых и странных чувств…       И сейчас, глядя, как Атия отворачивается, прижимая к груди их дочь, он понял: словами он не исправит ситуацию. Никогда.       Он вышел, так и не сказав ничего.       Атия, покачивая ребёнка на руках, посмотрела вслед мужу и почувствовала, как глаза наполняются слезами. Не так она представляла свой брак в детстве… не так…       Она взглянула на малышку, и слеза скатилась по щеке. Осторожно, почти трепетно, Атия поцеловала дочь в лоб и прижала её крепче.       Но в комнату вошёл Октавиан с женой Ливией, чтобы навестить дочь и взглянуть на новорождённую внучку. Следом зашла и счастливая Скрибония.       Атии оставалось лишь делать вид, что слёзы на глазах от счастья, а не от разбитого сердца…

***

      Рим встречал рассвет холодным розовым золотом. Марцелл стоял во дворе, кутаясь в плащ, и слушал, как рабы грузят вещи в повозки. Октавиан вновь отправил его в Галлию. Несмотря на просьбы Октавии оставить сына, так как Атия только родила и Марцелл должен быть рядом с женой и дочерью, её брат остался непоколебимым. Восстание местных племён Октавиан счел достаточным поводом, чтобы проверить племянника в деле.       — Покажи, на что способен, — сказал Октавиан вечером, вручая ему свитки с приказом. — Наследник должен уметь не только принимать почести, но и проливать кровь, если потребуется, Марцелл.       Марцелл молча принял поручение дяди. Да и что он мог сказать? Что не хочет уезжать?       Три месяца. Три долгих месяца в холодной Галлии. Марцелла это раздражало, хотя раньше такие поручения радовали его. Ведь это был шанс надрать нос наглому Агриппе, который до сих пор не признавал его наследником.       Он мог бы уехать, не прощаясь, как в прошлый раз. Но ноги сами понесли его обратно в дом: мимо таблиния, мимо пустых коридоров.       Дверь в комнату Атии была приоткрыта. Марцелл замер на пороге, даже боясь дышать.       В колыбели у кровати жены спала дочь. Маленький комочек в льняных пеленках, с тёмным пушком на голове и кулачком, засунутым в рот. Она чему-то улыбалась во сне — той самой невинной улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.       Марцелл осторожно шагнул к колыбели, словно боялся разбудить. Он смотрел на дочь долго. Очень долго. А потом его губы сами собой дрогнули в улыбке — такой робкой, неумелой, какой он не улыбался никогда в жизни. Марцелл хотел коснуться её, но побоялся разбудить. Вместо этого перевёл взгляд на постель.       Атия спала, отвернувшись к стене. Тёмные волосы разметались по подушке, одеяло сползло с плеча, открывая бледную кожу. Она казалась такой беззащитной во сне.       Черствое сердце Марцелла болезненно сжалось. Как же он ненавидел себя. Ненавидел за то, что с самого начала обращался с Атией холодно, безразлично и ненавистно. Ненавидел за то, что необоснованно обвинил её в измене и назвал их ребенка ублюдком. А ведь все могло быть иначе…       Марцелл тяжело вздохнул. Он смотрел на жену и не мог оторвать взгляд. Три месяца. Три месяца он не увидит её лица, не услышит её голоса, не почувствует запаха её волос, который почему-то преследовал его даже в военных лагерях.       Рука сама потянулась вперёд. Кончики пальцев замерли в миллиметре от её щеки. Он чувствовал тепло её кожи, чувствовал, как она дышит: ровно и спокойно. Стоило лишь чуть-чуть наклониться и он коснулся бы, разбудил бы её и сказал бы что-то важное, то, что не решался сказать уже полгода. Но пальцы сжались в кулак.       Марцелл резко развернулся и, стараясь ступать бесшумно, вышел из комнаты. Только на пороге задержался на секунду: бросил последний взгляд на колыбель и на Атию.       А потом дверь закрылась.       Атия резко открыла глаза. Она проснулась не от звука, а от странного чувства, что в комнате кто-то был. Сердце тревожно забилось в груди, когда она медленно повернула голову. Дверь только что закрылась. Она успела заметить край плаща, мелькнувший в проёме.       Марцелл.       Она села, прижимая одеяло к груди, и посмотрела на колыбель. Дочь спала, посасывая кулачок. Всё было как всегда. Кроме этого странного, щемящего чувства внутри.       Он решил зайти к ним перед отъездом… Глаза предательски защипало.       За окном послышался шум отъезжающей повозки. Атия снова легла в постель, уткнулась лицом в подушку, чтобы не разрыдаться в голос.       Дочь спала, а рассвет медленно вставал над Римом. А Марцелл уезжал в Галлию по воле Октавиана, так и не сказав самого главного.