Chapter II.
9 марта 2026 г., 19:14
— Как быстро она растет.
Октавиан держал внучка так бережно, словно хрупкую амфору. Аврелия, как назвала дочку Атия, уставилась на него, нахмурила лоб, а потом внезапно схватила его за палец и сжала в своей крошечной ладошке.
Октавиан улыбнулся. Аврелия была его первой внучкой, а совсем недавно Юлия родила мальчика.
— Она похожа на тебя в детстве.
Мужчина взглянул на внучку и заметил, как её губы дрогнули в улыбке.
Атию действительно это позабавило. Пока Октавия на весь двор твердила, что её внучка — копия Марцелла, Октавиан же говорил, что — копия Атии.
Он осторожно, почти трепетно коснулся пальцем щёки малышки. Та улыбнулась той самой улыбкой, от которой таяли даже каменные сердца.
— Марцелл возвращается, — вдруг сказал Октавиан, не глядя на дочь.
Атия замерла. Она тревожно вцепилась в кольцо на пальце, словно искала опору. Три месяца пролетели почти незаметно. И не было бы ни дня, чтобы она не вспомнила о муже. Как бы не противилась, как бы не хотела, но вспоминала.
— Знаю..
Октавиан протянул ей внучку, и Атия приняла дочь обратно, чувствуя, как от отцовских рук на пелёнках осталось тепло. Девочка тихо закряхтела в руках матери.
— Надеюсь, что у вас с ним всё хорошо?
Вопрос повис в воздухе. Атия не знала, что на него ответить. Но, наверно, что и всегда: ложь.
— Можешь в этом не сомневаться, отец, — Атия улыбнулась натянуто, почти неестественно.
Октавиан внимательно посмотрел на дочь. Он любил всех своих дочерей, но Атия занимала в его сердце особое место. Порой он даже жалел, что младшая дочь не родилась мальчиком — тогда без раздумий назначил бы её своей преемницей.
Вдруг в комнату вошли слуги и сообщили, что прибыл Марцелл. У Атии перехватило дыхание, и она крепче прижала дочь к себе. Вместе с отцом и ребёнком они направились в главный зал, но стали свидетелями странной сцены.
Марцелл с матерью и сестрами, Агриппа и сыновья Ливии находились в общем зале. Атмосфера была напряжённой.
Октавиан и Атия пришли уже к середине ссоры и не сразу поняли, что послужило причиной недовольства Агриппы.
— Ты давно не держал меча в руках, это будет нечестно, — обратился Тиберий к Агриппе.
Октавиан с дочерью остались в стороне, наблюдая за происходящим. Никто не заметил их появления.
— Ну на пару взмахов я ещё способен, — колко ответил Агриппа, продолжая взглядом испепелять Марцелла.
Атия знала, что между Марцеллом и Агриппой царили напряжённые, почти ненавистные отношения. Они никак не могли поделить титул преемника Октавиана.
— Да, способен, — ухмыльнулся Марцелл и принципиально отвернулся от Агриппы.
Для Агриппы это было оскорблением.
— Не смей поворачиваться ко мне спиной, мальчишка!
— Я тебе не мальчишка! — резко повернувшись к нему лицом, ответил Марцелл.
Оба были заведены, как звери, не поделившие добычу, и наверняка набросились бы друг на друга, если бы не вмешательство Октавиана.
— Агриппа! — воскликнул он.
Все замерли. Взгляды сразу устремились к хозяину дома.
Марцелл обернулся. И в ту же секунду гнев в его глазах померк, сменившись чем-то совсем иным. Он смотрел не на дядю, а на неё. На них.
Аврелия на руках Атии заворочалась, почувствовав напряжение матери, и тихо пискнула.
Марцелл смотрел на дочь. На свою дочь, которая за три месяца превратилась из сморщенного комочка в пухлощёкое чудо со светлыми глазами — его глазами.
Атия почувствовала, как тело сковало напряжение. Каждая мышца, каждая жилка — всё превратилось в камень. Она стояла в двух шагах от мужа, которого не видела три месяца, и не могла сделать ни шагу вперёд.
Слишком уязвимая.
Марцелл смотрел на них и в его глазах происходило что-то, чему Атия боялась поверить. Что-то тёплое, почти испуганное.
Это было невыносимо.
Рука, придерживающая Аврелию, дрогнула. Девочка мирно уже посапывала, уткнувшись носом в грудную клетку матери, и даже не подозревала, что сейчас решит судьбу этого мгновения.
Атия сжала зубы и несильно ущипнула дочь за ручку — ровно настолько, чтобы та удивлённо распахнула глаза, наморщила личико и зашлась в громком, отчаянном плаче.
Звук расколол тишину зала, как молния.
Все вздрогнули. Октавия охнула, прижимая руки к груди. Тиберий дёрнулся, но остался стоять на месте. Агриппа перевёл взгляд с Марцелла на ребёнка и обратно.
А Марцелл…
Марцелл сделал шаг вперёд, но замер. Рука его сжалась в кулак, словно он пытался остановить сам себя.
— Отец… — выдохнула она, склоняя голову в быстром, почтительном поклоне.
Атия быстро развернулась и, прижимая заходящуюся в плаче дочь к груди, почти побежала по длинному коридору прочь из зала.
Служанки, опомнившись, пошли за ней.
Атия шла быстро, каждый шаг отзывался в висках глухим стуком. Аврелия плакала всё громче, захлёбываясь, и Атия шептала ей на ухо:
— Прости, прости меня… — находу она поцеловала дочь в ручку.
Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь перед носом у служанок и только тогда позволила себе выдохнуть.
Атия села на край постели, пытаясь успокоить дочь. Аврелия наконец затихла, и теперь засыпала, изредка всхлипывая во сне. Маленькая ручка всё ещё сжимала край материнской туники.
Взгляд Атии упал на эту ручку. На крошечное красное пятно. В груди что-то сжалось. Так сильно, что стало трудно дышать. Атия поцеловала ручку дочери, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.
Она струсила. Все эти три месяца ей было куда легче, но теперь, когда Марцелл вернулся — все стало намного сложнее. Какие-то странные чувства вновь копошились в душе, делая состояние почти невыносимым.
Атия всхлипнула, взглянув на дверь.
Она вдруг захотела, чтобы он пришёл. Прямо сейчас. Чтобы открыл эту дверь, вошёл, сел рядом. Чтобы взял её руку и сказал хоть что-нибудь — даже неправду, даже ложь, даже очередное «ты моя жена и точка». Но лишь бы не молчал.
Но дверь была закрыта. И за ней — оглушительная тишина.
***
Вечер наступил быстро. Атия ломилась от усталости, мечтая только об одном: упасть в постель и провалиться в сон. Тело гудело, веки тяжелели, а мысли путались. Она уже протянула руку, чтобы поправить покрывало, когда за спиной раздались шаги: тяжёлые и медленные. Такие знакомые, что сердце пропустило удар. Атия замерла, а пальцы сами собой впились друг в друга до хруста. Она медленно обернулась. Марцелл стоял на пороге. — Марцелл? — голос Атии прозвучал тихо. — Зачем ты пришёл? Он перевёл взгляд на неё, потом снова на колыбель. Губы его дрогнули в улыбке — грустной и неуверенной, какой она никогда у него не видела. — Ты моя жена, — сказал он тихо. — А это мой ребёнок. Атия горько усмехнулась. — Твой? — она шагнула ближе, и в этом шаге было больше вызова, чем страха. — Разве не ублюдок Тиберия? Ты так говорил, кажется. Марцелл дёрнулся, будто от пощёчины. Прикусил щёку изнутри и опустил голову. Его язвительность куда-то резко исчезла. Теперь он стоял и не мог выдавить из себя ничего, кроме тяжёлого, разрывающего грудь вздоха. — Я.. — выдохнул он. — Я был не прав, возможно. Атия вздернула бровью, скрестив руки на груди. — Возможно? — Хорошо, — Марцелл поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Не прав полностью. Но согласись, у меня были основания… — У тебя не было никаких оснований! Голос её сорвался, но она вовремя прикусила язык и взглянула на колыбель, где спала Аврелия. Понизила голос до шипения, от которого у Марцелла мурашки пошли по коже. — Это у меня были основания, — выделяя каждое слово, произнесла она. — Я могла изменить тебе с Тиберием. У меня были и повод, и возможность, и он сам этого хотел. Но я не сделала этого. И никогда бы не сделала. Она резко отвернулась к окну. Не хотела, чтобы он видел её слёзы. Марцелл смотрел на её спину и внутри всё переворачивалось. Он вспомнил, как ненавидел её в детстве. Как раздражала эта её кротость, эта мягкость, эта дурацкая манера всегда быть правой. Он поклялся себе, что разведётся с ней, как только станет императором, отошлёт куда подальше и забудет, как страшный сон. А теперь не мог забыть даже на минуту. Он перевёл взгляд на колыбель. Аврелия спала, раскинув ручки. Маленькая, беззащитная. Его кровь, его родная дочь. Марцелл горько улыбнулся. — И ничего уже исправить нельзя? — спросил он тихо. Атия замерла. Слова вонзились в грудь раньше, чем она успела понять суть этих слов. Она почувствовала, как губы дрожат, как язык немеет, как предательская слеза срывается с ресницы и катится по щеке. — Нет, — выдохнула она в темноту окна. — Уже слишком поздно, Марцелл. Слишком. Он кивнул сам себе: своей глупости и своей гордости. Развернулся, сделал шаг к двери, но вдруг остановился. — Аврелия, — сказал парень, не оборачиваясь. — Красивое имя. И вышел. Дверь закрылась беззвучно: он придержал её, чтобы не хлопнуть. Атия продолжала стоять у окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. Смотрела на небо и ничего не видела. В груди разливалась такая тяжесть. Раньше она бы даже не расстроилась такому исходу и выдохнула бы с облегчением, заперла дверь и легла спать с чувством выполненного долга. Но сейчас... Почему же так больно?…***
Утро выдалось ясным. Впервые за долгое время Атия позволила себе выйти в сад без дочери на руках. Её няня, пожилая рабыня Летиция, клятвенно заверила, что присмотрит за Аврелией как за собственной. Она сидела на скамье у старого фонтана, глядя на воду, и думала. Думала о вчерашнем вечере. О его словах.«И ничего уже исправить нельзя?»
— Пойми, дитя… Жизнь так коротка, — начала Скрибония, заметив, что между дочерью и её мужем лежат непреодолимые горы. — И тратить её на пустые ссоры и глупые обиды… — Глупые? — Атия резко взглянула на мать. — Он назвал нашу дочь ублюдком, а меня — шлюхой Тиберия! — девушка встала со скамьи и отошла от матери на два шага. — Сначала он был холоден со мной, потом мне показалось, что между нами что-то зарождается, а потом снова он оттолкнул меня…И после этого я должна прощать его? Скрибония поджала губы. Наверно, она не лучший советчик в семейной жизни, но Атия была её дочерью. — Когда вас поженили, Марцелл был ещё мальчишкой, а ты — девочкой, — женщина поднялась с места. — Вы оба не знали, что такое брак и на чём он строится, были неопытны… Это нормально. Не у всех брак начинается с красочной любви и страстных ночей. Нужно время. — Время? — усмехнулась Атия. — А как же брак Ливии и отца? Все говорят об их великой любви. Атия сказала это в порыве злости, почти забыв, что это больная тема для матери. Ведь именно Ливия разрушила брак между её отцом и Скрибонией. — Какая великая любовь! — воскликнула Скрибония. — Эта Ливия чертова ведьма! Одурманила твоего отца со своей шлюхой-служанкой, вот он и бросил меня! Атия виновно прикусила губу и коснулась плеча матери. — Прости, мам.. Скрибония лишь коснулась дочери в ответ и тяжело вздохнула. — Люди меняются, Атия. Тебя поменяло материнство, а Марцелла отцовство. Ребенок связал вас крепче, чем узы брака. Когда он был в Галлии, то прислал письмо Октавии и спрашивал про тебя и дочь. — Прислал Октавии, но не мне. — А ты бы ответила? Атия усмехнулась, но ничего не ответила. Наверно, нет… Не ответила бы. Скрибония кивнула и обняла дочь за плечи. — Подумай над моим словами, дочка. Марцелл правда изменился. Атия закрыла глаза, приглушая внутреннюю бурю внутри. Сколько времени она сидела в саду — уже не знала. Слова матери предательски все ещё звучали в голове, заставляя сердце предательски сжиматься. Солнце поднялось слишком высоко, стало припекать. Атия поднялась, отряхнула тунику и медленно побрела обратно в дом. В коридоре было тихо. Подходя к комнате, она заметила, что дверь приоткрыта. Странно. Летиция всегда закрывала дверь, чтобы никто не тревожил ребёнка. Вдруг Атия услышала из комнаты тихий мужской голос. Сердце пропустило удар от странного страха. Она заглянула в дверную щель. В комнате был Марцелл. Он сидел на краю кровати и на руках держал дочь. Впервые за всё время Атия видела, чтобы дочь смотрела на кого-то с таким интересом. Обычно Аврелия хмурилась, кривилась и требовала мать. Но сейчас её светлые глаза были широко распахнуты, маленькие ручки тянулись к отцу, а на губах играла детская улыбка. Марцелл улыбался в ответ. Не той натянутой и официальной улыбкой, которую Атия видела на пирах, а другой: настоящей, растерянной и счастливой одновременно. — Ты будешь такой же красивой, как твоя мама, да? — тихо спросил он дочь, покачивая перед ней какую-то игрушку, которую она раньше у дочери не видела. Атия стояла за дверью и прижала ладонь ко рту, чтобы не всхлипнуть. Она смотрела, как этот человек — тот, кто называл её дочь ублюдком, тот, кто клялся развестись и сослать их на край света — прямо сейчас держит на руках их ребенка и нежно целует в лоб. И улыбается при этом так, будто держит в руках всё сокровище мира. Атия захотела войти. Захотела сесть рядом с ним и просто быть. Вместе. Семьей. Впервые за всё время, но гордость была сильнее. Тут она замечает, что Марцелл отдает ребенка служанке, а сам выходит из комнаты. Атия едва успела отпрянуть и спрятаться за выступом стены. Марцелл прошёл мимо, не заметив её. Лицо у него было уставшее, но светлое. Таким она его тоже никогда не видела. Атия смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри все переворачивается вверх дном.***
Прошла неделя с того утра. Атия постоянно думала над словами матери, пытаясь найти выход из этой запутанной ситуации. С каждым днём её душа все больше тянулась к Марцеллу, но боялась обжечься. Боялась вновь испытать эту душевную боль. К дочери он приходил каждый день. Сначала ненадолго: заглядывал, смотрел, уходил. Потом задерживался дольше. Садился на пол, играл, разговаривал с Аврелией о чём-то своём. Атия делала вид, что её нет и оставляла их наедине. Но однажды вечером она задержалась. Аврелия уже спала. Марцелл стоял над колыбелью и смотрел на дочь. Атия вошла тихо, но он услышал. Поднял голову и они посмотрели друг на друга в полумраке детской. — Ты всегда будешь уходить, когда я прихожу? — тихо усмехнулся он. Атия молчала — не знала, что ответить. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, а затем встала рядом с ним: впервые за всё время на одном уровне. — А что мне надо делать? — она взглянула на мужа. — Остаться здесь и играть счастливую жену? Марцелл провёл рукой по лицу, будто сбрасывая усталость. — Я столько всего наговорил и столько всего сделал. Я не знаю, как это исправить. Я не умею просить прощения. Меня не учили. — Я тоже не умею прощать, — тихо сказала она. — Меня тоже не учили. Напряжение стало таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Атия сжала пальцы почти до боли — лишь бы не сорваться, не убежать и не заплакать. И вдруг она почувствовала его руку. Марцелл коснулся её пальцев — осторожно, будто боялся обжечься. Атия замерла и подняла глаза. Он смотрел на неё так, как не смотрел никогда. В его взгляде не было привычной надменности, не было злости. Был только страх. Он боялся, что она оттолкнёт. Боялся, что потерял её навсегда. Боялся, что ребёнок в колыбели вырастет, не зная отца. Затем он трепетно коснулся её щеки, словно она была стеклянной. Большим пальцем провёл по скуле, стирая слезу. Атия даже не заметила, как слёзы потекли по щекам. Ее сердце и душа не выдержали напора чувств. И сдались. Сдались в плен Марцелла. Он подошел ближе и убрал выбившуюся прядь волос с её лица. Задержал ладонь на затылке, а затем он наклонился и поцеловал её. Не так, как в первую ночь. Не так, как тогда, в единственную хорошую ночь. По-другому: медленно и осторожно, будто спрашивая разрешения. Атия ответила. Руки сами обвили его шею, а пальцы зарылись в волосы. Поцелуй становился глубже, отчаяннее. Марцелл притянул её к себе, и Атия подалась навстречу, забыв обо всём: о боли, о страхе, о том, что за дверью целый мир, который снова может их разлучить. В колыбели тихо посапывала Аврелия, а за окном догорал закат, окрашивая комнату в тёплые, прощающие тона. — Пойдём ко мне, — прошептал он в её губы. Атия замерла на мгновение. Столько ночей она глубоко в душе ждала этих слов. Столько раз представляла, что ответит — гордо, холодно, но с достоинством. Но сейчас, глядя в его глаза, полные страха и надежды, она могла только кивнуть. В спальне Марцелла горел только ночник. Он целовал её медленно и бесконечно долго, словно заново пробуя на вкус. Его губы были мягкими, тёплыми, совсем не такими, как в ту первую ночь. Атия обвила его шею руками и прильнула всем телом, чувствуя, как напряжение последних месяцев отпускает её. Марцелл потянул завязки её туники и ткань упала к ногам. Атия осталась обнажённой перед ним и впервые не чувствовала стыда. Только лёгкую дрожь от вечернего воздуха и от его взгляда. Атия протянула руку и коснулась его груди — там, где под тканью туники угадывались мышцы. Помогла ему раздеться. Когда ткань упала, она провела ладонями по его плечам, по груди, по животу. — Скажи, что скучала по мне, — шепнул он. Атия взглянула на него, но промолчала. Лишь прижалась к нему всем обнаженным телом. Сердце к сердцу. Он гладил её спину, целовал плечи, шею, ключицы. Медленно, бесконечно долго, будто навёрстывая все пропущенные месяцы. Она легла на постель, глядя, как он нависает сверху. Марцелл вошёл в неё осторожно, почти робко. Не так, как раньше — не беря, а спрашивая. И она ответила движением бёдер, тихим стоном и пальцами, впившимися в его плечи. Он двигался медленно и плавно. Каждое движение было продуманным и осторожным, будто он боялся причинить ей боль. Атия чувствовала, как внутри разгорается медленное, тягучее, растекающееся по всему телу тепло. Она притянула его ближе, впиваясь пальцами в его спину. Ногти оставляли следы — не от боли, от желания удержать и не отпустить. Он понял. Ускорился совсем чуть-чуть, меняя угол, и Атия сорвалась на слишком громкий, но сладкий стон. Мир сузился до этой комнаты. Не было прошлого и обид. Было только сейчас. Только он и она. Атия ощутила, как её тело напрягается, как дыхание сбивается, как мир начинает плыть перед глазами. Она закусила костяшки пальцев, чтобы не закричать — в соседней комнате спала Аврелия. Марцелл перехватил её руку, убрал от лица. Сплёл их пальцы вместе, прижал к подушке рядом с её головой. Атия чувствовала, как приближается что-то большое. Оно росло внутри с каждым его движением, с каждым толчком, с каждым касанием губ там, где кожа особенно чувствительна. Дыхание сбилось, а сердце невыносимо сильно забилось в груди. Пальцы судорожно сжимали простыни, потом его плечи, потом снова простыни — она не могла найти опору, потому что всё плыло. Спазм прошёл по всему телу: от сведённых судорогой пальцев ног до затылка, откинутого в подушку. Внутри всё сжалось и разжалось одновременно: горячо, влажно и нестерпимо сладко. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать — в соседней комнате спала дочь. Марцелл чувствовал, как она дрожит под ним, как её тело сжимается вокруг него в сладкой судороге, и это зрелище — её запрокинутое лицо, закушенная губа, капельки пота на висках — ударило сильнее любого толчка. Внутри что-то оборвалось. Он кончил резко, почти грубо — не сдержался. Прижался к ней так сильно, будто хотел провалиться сквозь кожу, остаться внутри навсегда. Простонал ей в шею глухо, отчаянно и по-звериному. Марцелл замер, уткнулся лицом в её волосы и позволил себе то, чего не позволял никогда. Просто чувствовать и любить. Когда волна удовольствия отпустила их, они посмотрели друг на друга и вновь их губы сошлись в медленном, тягучем поцелуе. — Очень скучала.. — тихо прошептала она ему в губы и заметила его слабую улыбку. Впервые за все годы их брака Марцелл никуда не ушёл. Он лежал рядом: тяжёлый, горячий, всё ещё прерывисто дышащий. Рука его лежала на её талии, будто он боялся, что она исчезнет или окажется сном. Атия тоже не шевелилась: боялась спугнуть этот миг. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, гулко, прямо под её ухом. Как вздымается его грудь, как пальцы на её талии чуть заметно поглаживают кожу — машинально, неосознанно, будто он сам не замечал, что делает это. И впервые за всё время они почувствовали себя по-настоящему счастливыми, оставляя старые обиды далеко за дверью.***
Прошло два года. Казалось, что это слишком много, но все эти дни пролетели как один. Отношения Марцелла и Атии стали лучше. Намного. Словно никогда не было между ними той жгучей ненависти и презрения, что всегда витала в детстве. Теперь их можно было назвать счастливой семьей. Аврелия росла и крепла. С каждым днём она становилась все более красивой и походила больше на отца: как лицом, так и характером. Марцелл проводил с ней достаточно времени, поэтому девочка очень привязалась к отцу и всегда тянулась к нему. Атия смотрела на них и улыбалась. Два года назад она не могла и представить, что все будет так — идеально. Они часто уезжали семьей на виллу Октавиана в Галлии, где проводили время вдали от дворцовых интриг, от вечного напряжения Рима, от Ливии и её сыновей, от Агриппы с его тяжёлыми взглядами. Но в этот раз спрятаться там не удалось. Отношения между Марцеллом и сыновьями Ливии оставались натянутыми. Марцелл не скрывал своей ненависти к Тиберию, а тот отвечал ему холодной усмешкой и взглядами, от которых у Атии мурашки бежали по коже. Однажды вечером, лёжа в постели, Марцелл вдруг сказал: — Я убью их. Как только взойду на трон. Атия замерла. Повернулась к нему. — Не говори так. — Почему? Ты думаешь, они пощадят меня? — он горько усмехнулся. — Тиберий только и ждёт, когда я оступлюсь. А Друз… Друз просто пляшет под материнскую дудку. Она не знала почему, но эти слова отозвались в ней тяжёлым предчувствием. Сердце забилось быстрее, когда за шторой что-то упало. Марцелл долго ворочался в ту ночь, прежде чем заснуть. А Атия лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пытаясь унять странную тревогу внутри. Семейный ужин на следующий день проходил в спокойной атмосфере. Аврелия, которой уже исполнилось два года, сидела на руках у отца и тянулась ко всему, что стояло на столе. — Хочу! — требовательно потянулась девочка к тарелке Марцелла с мясом в соусе, который ест только он. Атия ненавидела этот красный соус с детства. Для неё он был каким-то горьким и пресным, но мужу нравился. Марцелл тепло улыбнулся. Он окунул кусочек мяса в соус и протянул дочери. — Не нужно! — вдруг воскликнула служанка. Все замерли. Служанка побледнела так, что даже губы потеряли цвет. Руки её дрожали, глаза метались по сторонам в поисках спасения. Она явно сказала это не подумав, и теперь ужаснулась собственной дерзости. Марцелл медленно перевёл на неё взгляд. В глазах его зажглось то, что Атия не видела уже два года — холодная и тяжёлая ярость. — Что ты сказала? — Господин, простите, я… я только… детям нельзя такое… — залепетала служанка. — Ты смеешь указывать мне, что можно моему ребёнку, а что нет? Атия осторожно коснулась его напряженного плеча, чувствуя, как дрогнули мышцы мужа под тканью. — Марцелл, соус действительно слишком горький, у Аврелии потом может разболеться живот. Он перевёл взгляд на неё. Ярость медленно угасала, сменяясь чем-то другим, но уже не гневом. — Лучше я уложу дочку спать, — мягко сказала Атия. Она поцеловала мужа в щёку и поднялась, забирая Аврелию. Марцелл помахал дочери, а она помахала ему в ответ с детской и любящей улыбкой. Но на пороге Атия обернулась. Служанка стояла, вжав голову в плечи, и смотрела на Марцелла с таким страхом, будто он был самим демоном. Атия заметила, как дрожат её пальцы, сжимающие подол туники. Странно. Очень странно. Но она списала это на усталость и ушла в детскую. Аврелия засыпала долго — постоянно ворочалась и не хотела спать. Атия все это время сидела рядом с её кроватью, гладила дочку по голове и думала о том, как же хорошо, что эти два года были такими тихими и счастливыми. Но вдруг раздался крик. Надрывный и материнский. Такой, от которого кровь стынет в жилах. Атия вскочила. Сердце сжалось от страха в груди. Она вбежала в спальню, из которой исходил крик, и замерла. Октавия, которая видимо только приехала в Галлию, стояла на коленях перед кроватью. Из её груди вырывались те самые крики — раздирающие и нечеловеческие. А на кровати лежал мертвый Марцелл: бледный и неподвижный. Он умер быстро. Яд стремительно разлился по его телу, отравляя каждый дюйм организма. Спустя полчаса после отравленного соуса он сначала почувствовал легкое удушье, а затем кровь резко наполнила его рот и лёгкие. Яд словно разрывал его внутренности на куски. Последним, что успел сказать Марцелл перед самой смертью, было имя его жены. — Атия.. — тихо произнёс он, а затем в последний раз закашлялся кровью и навсегда затих. Но она никогда об этом не узнает. Не узнает, что именно о ней он подумал в последние мгновения своей жизни. Атия с ужасом прижала ладонь ко рту. Весь мир рухнул. Она почувствовала, как горькие слёзы хлынули их глаз, но не смогла даже пошевелиться. Не могла подойти. Не могла принять. Он же только что сидел за столом. Только что улыбался. — Марцелл… — прошептала она одними губами. Ноги подкосились, и Атия опустилась на пол прямо у порога, не веря тому, что видит. Лицом зарылась в ладони и горько разрыдалась. В груди так сильно заболело, так сильно защемило сердце, что Атия скрутилась почти пополам, не в силах вынести эту боль. Октавия кричала. Слуги метались, а Атия сидела и горько плакала. Она чувствовала, как вместе со слезами из неё уходит всё тепло, всё счастье, весь свет, который появился в её жизни за последние два года. Лишь спустя время, когда кричащую мать удалось увести от тела сына, у Атии хватило сил подняться. Ватными ногами она подошла к холодному телу мужа, дрожащими губами поцеловала его мраморный лоб и трясущимися пальцами сжала его окаменевшую ладонь, которая ещё вчера ласково касалась её лица. — Я люблю тебя, Марцелл, — всхлипывая, тихо проговорила она, гладя его по голове. — Всем своим сердцем люблю… Пожалуйста, не оставляй меня… Атия вновь горько разрыдалась и прижалась лицом к его холодному, неживому лицу. Она сжимала его руку так крепко, словно пыталась своим теплом вернуть ему хоть частичку жизни. В начале брака они действительно не ладили, даже ненавидели друг друга. Но теперь всё было иначе: в их сердцах пробудилась любовь. Поначалу болезненная, но со временем такая крепкая и искренняя. Атия не хотела его терять. Не хотела жить без него. Не хотела встречать рассвет без его объятий. Теперь они больше не будут гулять по пляжу вместе с дочерью, не будут разговаривать обо всём на свете, никогда больше не коснутся друг друга. Атия захлёбывалась собственными слезами. Она всё ещё прижималась лицом к Марцеллу, промакивая его холодную кожу горькими, но любящими слезами. Аврелия же спокойно спала в своей колыбели. И даже не знала, что уже больше никогда не увидит своего отца…***
— Отец любил меня? Голос Аврелии прозвучал тихо, почти болезненно. Она не отрывала грустного взгляда от статуи отца — холодного камня, который должен был заменить ей тёплые объятия, которых она даже не помнила. Шестнадцать лет. Ей уже шестнадцать. Аврелия стала совсем взрослой — красивой, гордой, с тем же упрямым взглядом, что был у Марцелла. Да и лицом она больше похожа на отца, чем на мать. Атия медленно подошла к дочери и нежно коснулась её плеча. Совсем недавно ей исполнилось уже тридцать четыре года. Женщина посмотрела на статую первого мужа: сердце её сжалось в привычной и тоскливой боли. Четырнадцать лет. Четырнадцать лет без Марцелла. Она никогда не думала, что будет так скорбеть по нему. В первые годы их брака она мечтала о свободе, а теперь готова отдала всё, чтобы ещё раз увидеть его улыбку, услышать его голос, почувствовать его руки на своей талии. Не было ни дня, чтобы Атия не вспоминала его объятия, его касания, его поцелуи. Тот гордый, чуть насмешливый взгляд, который достался их дочери по наследству. Каждую ночь, вот уже четырнадцать лет, Атия тихо плакала в подушку, вспоминая Марцелла. Пока сбоку от неё спал второй муж. Тиберий. После смерти Марцелла отец позволил ей лишь год держать траур, а потом под натиском Ливии заставил дочь выйти замуж за её сына. Как бы Атия ни противилась, как бы ни сопротивлялась — всё уже решили за неё. Если в первый год с Марцеллом она думала, что он — худшее, что может с ней случиться, то глубоко ошибалась. Марцелл любил Атию, а Тиберий был просто одержим ею. Его поцелуи, его грубые, почти властные прикосновения оставляли на ней синяки и отметины. Казалось, так он хотел показать всем: Атия принадлежит только ему. Он был груб с ней, а иногда брал силой, когда она противилась близости. Тиберий был настоящим чудовищем, одержимым её красотой и добротой. Он закрыл её в золотой клетке и пообещал: если она захочет выбраться, то сразу вырвет ей крылья. Жизнь с ним была невыносима. Порой Атия думала о том, чтобы отравить его. Как Ливия отравила Марцелла. Правда вскрылась лишь спустя три года после его смерти. Для Атии это было настоящим шоком. Ведь пока она носила траур по мужу, Ливия успокаивала и поддерживала её. А теперь, после свадьбы с Тиберием, эта новость ударила её под дых. Атия чувствовала себя предательницей: именно её новая свекровь убила Марцелла. Это было невыносимо больно. Атия едва не сошла с ума от этой мысли. — У вас два сына, — произнесла она сквозь слёзы, обращаясь к мачехе. — Как бы скоро вам не пришлось хоронить одного из них. Ливия лишь плакала и молчала. — Ты тоже мать, Атия. И ты должна понимать: ради детей мы готовы на всё. Даже на убийство. Но Атия не могла понять и не хотела понимать такой жестокости. Именно в ту минуту она решила отравить Тиберия. Это могла бы быть идеальная месть. Но единственное, что остановило её, когда она поднесла яд к тарелке Тиберия — дети. Их общие дети. В браке с Тиберием у неё родилось двое детей: сын — Друз Младший и дочь — Альфидия. Только дети удерживали её от тяжкого греха. Она видела, как сильно страдала старшая дочь от потери отца, как каждый день ходила к его статуи и разговаривала с ним, словно с живым, и потому не хотела такой же участи младшим. Атия пожертвовала собственным счастьем ради счастья детей. — Конечно, — мягко ответила она, погладив дочь по волосам. — Что за вопросы? Ты была его единственным и любимым ребёнком. Аврелия грустно улыбнулась и посмотрела на мать. В глазах её блестели слёзы, которые она упрямо сдерживала — вся в Марцелла. — Почему он тогда так говорит? — Кто? — Отчим.. — Аврелия поморщилась, будто само это слово было ей противно. — Он сказал, что отец никогда не любил меня и даже презирал. Атия отчаянно замотала головой. Коснулась лица дочери, погладила большим пальцем её бледную кожу: такую нежную и гладкую. — Не слушай его, Аврелия. Тиберий ненавидел Марцелла. Он специально врёт тебе, чтобы ты тоже его ненавидела. Аврелия молча кивнула и опустила взгляд. Она так сильно ненавидела отчима, что одно его присутствие вызывало у неё приступ тошноты. Пускай Тиберий удочерил её, но для Аврелии он никогда не станет настоящим отцом. Никогда не сможет заменить ей родного, хотя девушка даже не помнила Марцелла. Но любила отца. Глубоко и сильно. Атия поцеловала дочку в щёку, солёную от слез. — Иди к брату с сестрой. На улице уже прохладно. Аврелия послушно кивнула и пошла в дом. У двери она обернулась, бросила последний взгляд на статую отца и скрылась внутри. Атия проследила за дочерью, а потом снова посмотрела на статую мужа. Её приказала изготовить Октавия в честь единственного сына. Мраморный Марцелл смотрел куда-то вдаль, гордый и красивый, каким она его запомнила. Губы Атии дрогнули, а глаза медленно наполнились слезами. Она глубоко вздохнула, сжала пальцы в кулак и заставила себя уйти.***
— Зачем ты это сделал? Тиберий поднял взгляд от свитков. На лице его застыло привычное раздражение. — Сделал что? — Травишь Аврелию своей ложью про Марцелла. — Ах, ты про это, — усмехнулся он, медленно закручивая свиток в трубочку. Откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — И что же я такого сказал? — Ты прекрасно знаешь. Атия стояла перед ним, прямая как струна. Гнев переполнил чашу терпения. — Ты испортил мою жизнь, — голос её дрогнул, но она продолжила. — Но я не позволю тебе портить жизнь моему ребёнку. — Твоему ребёнку? — Тиберий подался вперёд, и в глазах его вспыхнул злой огонь. — У тебя есть ещё дети. Или ты забыла? Атия выпрямилась, будто получила удар хлыстом по спине. Тиберий всегда так делал. Всегда упрекал, что к их детям она относится хуже, чем к дочери Марцелла. Но это была ложь. Атия любила Друза и Альфидию. Любила всем сердцем, несмотря на то, что ненавидела их отца. — Я не забыла, — ответила она тихо. — Именно поэтому ты ещё жив. Тиберий замер. Воздух между ними загустел, стал тяжёлым, почти осязаемым. — Если бы не наши дети, — продолжала Атия. — Я бы ещё очень давно отравила тебя. Как твоя мать отравила Марцелла. Она сделала шаг вперёд. — Только благодаря нашим детям ты всё ещё жив. Я не хочу, чтобы они страдали по тебе так же, как Аврелия страдает по Марцеллу. Тиберий медленно поднялся. Глаза его потемнели, а на скулах заходили желваки. Он был в ярости — Атия видела это по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край стола. Но ей было всё равно. Впервые за тринадцать лет — всё равно. — Я ненавижу тебя, Тиберий, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Всем своим сердцем. Ненавижу. Она кивнула, будто подтверждая собственные слова. — Если ты ещё раз посмеешь пудрить моей дочери голову своим грязным враньём — клянусь Богами, я лично вырву твоё лживое сердце. Она осадила мужа злым взглядом, развернулась и вышла, оставив Тиберия в одиночестве. В коридоре она тут же прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце бешено билось в груди, но впервые за столько лет брака она ощутила настоящее облегчение. — Мама! Атия открыла глаза и обернулась на голос. По коридору, смешно перебирая маленькими ножками, бежала Альфидия. Её младшей дочери было всего десять лет. Розовощёкая, запыхавшаяся и с такой счастливой улыбкой, что у Атии на миг перехватило дыхание. — Моя милая, — выдохнула она и опустилась на корточки, раскрывая объятия. Альфидия влетела в них с разбегу, чуть не сбив мать с ног. Обхватила тонкими ручками за шею, прижалась, засопела в плечо. Атия поцеловала дочь в висок и обняла покрепче. У неё были глаза Тиберия. Та же форма, тот же разрез и тот же тёмный оттенок. Но в них не было ни капли той жестокости, что у отца. Только невинность, доброта и детская любовь. Краем глаза она заметила движение. Чуть поодаль, у поворота коридора, стоял Друз. Ему было двенадцать лет. Почти взрослый. Он смотрел на мать и младшую сестру с той особенной мальчишеской застенчивостью, когда уже хочется быть взрослым, но всё ещё тянет к материнскому теплу. Атия протянула ему руку. — Иди сюда, Друз. Друз помедлил лишь секунду, ведь возраст уже не позволял ему бежать в объятия, как маленькому. Но потом шагнул вперёд, подошёл и позволил матери обнять себя. Неловко, по-подростковому, но прижимаясь всё же. Атия обняла обоих сразу. Прижала к себе, поцеловала каждого в щеку и почувствовала, как слёзы снова текут из глаз. Тиберий постоянно твердил, что она не любит их детей. Ложь. Она любила их так сильно, что готова была гореть в аду этого брака каждый день. Любила так, что пожертвовала собой своим счастьем, покоем и своей свободой — лишь бы они не знали той боли, что знала Аврелия. Лишь бы они не теряли отца. Разве это не высшая материнская любовь? Пожертвовать собой ради счастья детей. За спиной послышались шаги. Атия не обернулась. Она и так знала, кто это. Тиберий вышел из комнаты и замер в дверях. Она чувствовала его взгляд на своей спине: тяжёлый, прожигающий, полный той самой одержимости, от которой хотелось бежать без оглядки. Друз первым заметил отца. — Папа! — мальчик высвободился из объятий матери и подошёл к Тиберию. — Смотри, что мне Аврелия подарила! — он показал отцу книгу. Тиберий перевёл взгляд с Атии на сына. Лицо его смягчилось почти незаметно, но Атия видела. К детям он был добр. Им он был настоящим отцом. Альфидия тоже отлипла от матери и подбежала к отцу, требуя поднять её на руки. Тиберий подхватил дочь, усадил на сгиб локтя, и та сразу же принялась рассказывать что-то про птичку, которую видела в саду. Атия смотрела на них и чувствовала, как внутри разрывается сердце. Они любили его. Друз и Альфидия любили своего отца. Для них он был идеальным: сильным и заботливым. Они не знали, что он делал с их матерью по ночам. Не знали, как она плакала в подушку. Не знали, что каждое его прикосновение причиняло ей боль. Они были детьми. Им не нужно было этого знать. Пока дети увлечённо обсуждали подаренную Аврелией книгу, Тиберий бесшумно приблизился к Атии. Она почувствовала его раньше, чем увидела. Этот холод, исходящий от него, эту тяжёлую ауру, от которой всегда хотелось сжаться в комок. Его пальцы резко впились в локоть. Атия замерла. Боль пронзила руку, разлилась онемением по всему предплечью. Она знала, что завтра на этом месте расцветёт синяк — багровый и уродливый, который придётся прятать под длинными рукавами. — Сегодня ночью я буду выбивать дурь из твоей головы, — прошептал он ей на ухо, почти ласково. — А то в последнее время ты уж слишком дерзка со мной, дорогая жена. Он поцеловал её в щеку. Атию аж передёрнуло. Этот поцелуй обжёг сильнее любой пощёчины. Ей хотелось содрать кожу с того места, которого он коснулся. Содрать с мясом до костей, лишь бы не чувствовать больше эту гадость, разливающуюся по телу. Тиберий ушел. Атия осталась с детьми в коридоре, вцепившись здоровой рукой в больную. Локоть пульсировал жаром, отдавая тупой болью в плечо. Она посмотрела на детей. Друз показывал сестре картинки в книге. Альфидия ахала и тянула пальчик к нарисованной птичке. Они ничего не видели и не поняли. Для них папа просто подошёл к маме, поцеловал её и ушёл. Атия отвернулась и плечи её затряслись. Она зажала рот ладонью, чтобы не всхлипнуть, но слёзы хлынули потоком: горькие, солёные и бесконечные. Она плакала беззвучно, стараясь не привлекать внимания.***
Атия стояла у окна в своих покоях и смотрела на закат. За спиной, в огромной постели, спала Альфидия — прибежала ночью после страшного сна и уснула, прижимаясь к матери, как делала это с самого раннего детства. В соседней комнате тихо посапывал Друз. Где-то в другом крыле дома спала Аврелия, наверно, сжимая в своей ладони кольцо покойного отца. Она уже была такой взрослой, но для Атии она навсегда оставалась её маленькой девочкой. Дом затих. Тиберий уехал в Галлию по делам. Несколько недель она могла дышать спокойно, хотя синяки на её запястьях и бедрах от его грубых прикосновениях предательски напоминали о нем. Атия прижалась лбом к прохладному стеклу. Перед глазами проплывала вся жизнь. Детство… такое холодное и пустое, где единственным тёплым воспоминанием были книги и вышивка. Отец, всегда занятой Римом, и мать, которая появлялась и исчезала, как тень. Первые годы жизни с Марцеллом, наполненные ненавистью друг к другу. Она не знала точно, когда всё изменилось. Может, в ту ночь, когда он впервые посмотрел на неё не как на врага народа. Может, когда она увидела его у колыбели. Может, когда он остался и не ушёл, как делал всегда. Губы Атии дрогнули в слабой улыбке. Четырнадцать лет. Четырнадцать лет без него. Как же она безумно скучала по Марцеллу… Она всё ещё помнила каждое мгновение, проявленное с ним. Его редкую, но такую тёплую улыбку, когда он смотрел на дочь. Его мягкие прикосновения, от которых перехватило дух. Его трепетные поцелуи, пробуждающие в ней каждый дюйм тела. Слёзы покатились по щекам. Атия не вытирала их. Здесь у окна можно было позволить себе плакать. Никто не видел, кроме луны за стеклом. Альфидия во сне перевернулась на другой бок, что-то пробормотала и Атия подошла к ней. Взяла её маленькую ладошку в свою и сжала осторожно. Такая тёплая и родная. А Аврелия… Ее старшая дочь, похожая на отца — как две капли воды. Атия любила её всем сердцем. Такая же гордая, такая же упрямая, такая же красивая, как Марцелл. Она уже почти взрослая. Скоро выйдет замуж — Октавиан, наверняка уже подыскивает подходящую и достойную партию любимой внучке. Атия лишь надеялась, что Аврелия будет счастливее, чем она. Что её брак не станет клеткой и муж будет любить её так, как Марцелл любил саму Атию — наперекор всему, наперекор судьбе. Звёзды за окном мерцали холодным светом. Атия перевела взгляд на тёмный сад, где когда-то она беззаботно вышивала или читала книгу. Как давно это было. Как будто вчера… Тишина поглотила дом. Атия поцеловала спящую дочь в висок, осторожно высвободила руку и посмотрела на кольцо на своей руке, подаренное много лет назад Марцеллом. Женщина коснулась его подушечкой пальцев и заплакала. Она плакала о нём. О Марцелла. О том, что могло бы быть, если бы не яд. О годах, которые они могли бы прожить вместе. О дочери, которая росла без отца. О себе — о той девочке, которая ненавидела его в детстве, и о той девушке, которая полюбила его так сильно, что этой любви хватило бы на всю жизнь. На всю жизнь, которой у них не было… Слёзы кончились не скоро. Атия легла рядом с дочерью и прижала её к себе. В соседней комнате сопел Друз, а в другом крыле крепко спала Аврелия. За окном медленно вставало солнце. Новый день начинался. Атия закрыла глаза. И впервые за долгое время ей приснился Марцелл. Живой и улыбающийся. С маленькой Аврелией на руках. Он смотрел на неё тем самым взглядом — тёплым, любящим и прощающим. И во сне Атия вновь улыбнулась Марцеллу, вновь коснулась его руки и ощутила то забытое тепло — и его болезненную, но такую крепкую любовь. Однажды они снова будут вместе. Снова смогут обняться и почувствовать, как их сердца бьются в унисон. Но уже в другой жизни. В той, где нет боли. Где есть только их любовь и вечное счастье.
