Adrift

Центральная часть Тихого океана.

1983 год.

             Влага иглами впивалась в тело, пронзала насквозь и разгоняла по каждому сантиметру кожи тупую боль. В мраке закрытых век скакали пятна — тёмные, грязные, смывающиеся в одну большую кляксу и затягивающие в свою пучину забытья. Писк, принадлежавший, казалось, монитору контроля гемодинамики, смешался с плеском и противным скрежетом.              Но это была не больница, пропитанная медикаментами и хлоркой. Намного хуже.              В открытый рот попала солёная вода, неприятно смачивая язык и каплями скатываясь в глотку. Спазм тисками сдавил горло, и Феликс закашлял, ладонью обхватывая шею. Всего раздирало. Будто бы острые когти впились в плоть и прорезали её до глубоких ран. И на те беспощадно давили, размазывая кровь и дробя кости.              Ли открыл глаза. Смазанная пелена и тьма, тянущаяся из-за углов, застелили взор. Влажные ресницы дрожали, искусанные до крови губы ловили воздух.              Где он? Что происходит? Почему всё болит?              Пальцы переползли к голове и коснулись влажных волос. Ликс зашипел — словно по затылку хлёстко ударили камнем и лишили его сознания. Только сейчас оно пробудилось. Нутро затопилось паникой от вида оставшейся на фалангах крови. Феликс инстинктивно отпрянул, спиной ударяясь о стену позади и слыша очередное хлюпанье воды.              Она была везде. Доходила почти до половины пояса, скрывала ноги, диван, часть полок стеллажа. Подбивала к одинокой фигуре ящики, промокшие насквозь подушки, не успевшие уйти на дно книги и тетради. На одной из бумаг размазавшиеся чернила хранили едва различимые следы слов.              «Сан-Диего.» … «День Рождения.» … «22.54.43.11.» … «Сидней.»              Феликс тяжело задышал. Дезориентированный, посмотрел по сторонам, цепляясь взглядом за тяжёлую, напитанную влагой ткань штор, ушедшие в плавание предметы интерьера. Ощущал, как о лицо разбиваются стекающие с потолка капли. Быстро. Мелко.              Такие же гулкие удары сердца, норовящие пробить рёбра.              Ли схватился за края ящиков и поднялся, еле как удерживаясь от падения. Яхту качало. Из стороны в сторону на волнах не отошедшего от шторма океана. Жёлтый дождевик напоминал жалкое подобие защиты — рукава разодраны вдоль предплечий, замок расходится, оторванный кусок ткани бился в колени, гонимый жидким кристаллом, защитное крепление стискивало грудь. Феликс моргал, пытаясь собрать рой мельтешащих в голове мыслей в единую кучу. Там пустота. Гнетущая чёрная бездна, в которой лишь пробелами мелькает свет. Его детство, первый шрам на колене, победа в состязании по тхэквондо, отцовские глаза, смотрящие с теплом, обгоревшая кожа от жарких температур, первая морская болезнь, чей-то смех…              «Ёнбок, прекрати.»              Кто-то, нависший над самым лицом, оставлял тепло касаний. Ему было так хорошо, так спокойно. Почему сейчас разрывает? Что это такое?              «Иди ко мне.»              Феликс зажмурился и помотал головой. Куда? К кому? Зачем? Десятки вопросов не находили свой ответ, рассыпаясь крупицами и утопая. Он положил руку на грудь — прямо туда, где звучно билось сердце.              «Джинни, отпусти.»              Джинни… Веки распахнулись. Прогремел колокол осознания, разнося душащей вибрацией страх.              — Хёнджин.              Голос сорвался на хрип. Карамельные радужки заскакали по пространству, попытались выцепить среди бьющихся друг о друга предметов тело, но его не было.              — Хёнджин, — уже громче крикнул, на слабо держащих ногах пробираясь к выходу.              По венам разлился страх — животный, страшный, паутиной оплетающий артерии. Всё равно стало на себя, на то, что случилось и что может случиться. Значение имел один человек, который не отзывается, не пытается пробиться навстречу, пока Феликс зверем воет из-за неподдающейся двери. Заевшая, она сопротивлялась ударам, наваливающемуся телу и мольбам распахнуться. Тонкая полоса света просачивалась внутрь, и Ли выкрикивал имя, которое раньше отдавало сладостью и теплом. А теперь лишь ужасом и дрожью.              — Твою мать, — Феликс пнул ногой деревяшки, и те жалобно звякнули в петлях, но не пустили.              Заставили в беспомощности сползти по ступеням и окунуться в воду. Феликс поджал губы, не в силах сдерживать скапливающуюся в уголках глаз соль. До побеления подушечек пальцев впивался в ткань штанов и поддавался одолевающей тряске. Каждый сантиметр организма походил на вихляющийся под ногами неопытного акробата канат.              Вот-вот и упадёт.              Вода большим сгустком разбилась о ящик, и Ли зрачками вцепился в открытый люк, из которого она вылилась. Тёмно-серое пятно облаков потянуло на себя, заставляя судорожно подняться и быстро расстегнуть страховочное крепление. Феликс выпутался из лишней одежды, бросил её в сторону и, хлюпая босыми ногами, стал пробираться к единственному пути. Поскальзывался и ударялся о плавающие предметы, испуская стоны боли, но тут же поднимался, приближаясь к спасению.              К Хёнджину.              Он, наверняка, должен быть снаружи. Обязан был быть там.              Ли зацепился за края люка и подтянулся. В лицо тут же плеснула волна, окатила вывалившееся наружу тело и рассыпалась на палубе сверкающими алмазами. Нависшие над головой тучи и необъятный, бурлящий угрозой океан ударили веснушчатую щёку невидимой пощёчиной, а затем прямо под дых, когда на выжившей после шторма яхте Феликс не увидел его.              — Хёнджин, — завопил отчаяннее, крутя головой из стороны в сторону, но видел перед собой лишь мокрые доски, разбросанные вещи, снесённые мачты и пустоту на месте шлюпки.              Грудную клетку пробили насквозь выстрелом неверия; сжимающиеся лёгкие перестали поглощать кислород. Он теперь словно был ядом, отравляющим его изнутри, и антидот мог дать только один единственный взгляд, одна такая в мире самая мягкая и трепетная улыбка, неповторимый голос, который Ли из тысячи узнает.              Взглядом мельтешил по каждому метру, но нигде не было. Нет. Его нет.              Нетнетнетнетнетнет.              Волны разбивались о борта, пытались утянуть за собой упавший парус, но тот из последних сил цеплялся за звенящие под вой ветра крепления…              Сердце пропустило удар.              Крепления. Феликс, сдирая сквозь ткань колени, подполз к краю, схватился за трос и, моля всех богов, существующих в мире, потянул его на себя. Полнящимися слезами глазами смотрел на тёмные воды, ожидая, что сейчас появится Хван. Ликс затащил бы его на борт, вновь вдохнул бы в него жизнь и придержал бы заходящееся в приступе кашля тело. Обо всём подумал бы потом: о том, где они оказались, что случилось, что им делать дальше.              Им двоим, а не ему одному.              Где-то вдали сумрак облаков разрезался громом, а здесь всё задышало свежестью уходящего шторма. Он покидал это богом забытое место, довольный проделанным бесчинством, и только у одного душа бесновалась в клетке плоти: скакала по всем органам, приливала слёзы и паникой устилала разум.              Сам океан усмехался в лицо. Разевал чёрную пасть и позволял из глубин вытягивать надежду. Она слабо светилась, барахталась, захлёбываясь, и Ликс уже бы готов её поймать и никогда больше не отпускать. Под нос безостановочно шептал «Пожалуйста», и было непонятно, что стекало по щекам: соль отчаяния или следы синих вод.              Рывок.              «Пожалуйста, Хёнджин.»              Рывок.              «Пожалуйста, вернись.»              Рывок.              «Пожалуйста, не бросай.»              Феликс вопросил бы ещё тысячу раз, но меж пальцев мелькнул металл зажима. Пустой. Совсем легко выскочил, разнося брызги, и посмотрел с издёвкой, холодя подушечки пальцев. Феликс не верил в то, что видит, едва мотал головой из стороны в сторону, не отводя от железки взора. Словно в ту же секунду из воздуха должен был соткаться силуэт и упасть прямиком в руки, придавливая весом и горячим дыханием.              Но всё, что прибило Ликса к палубе — метнувшиеся стрелы отрицания и острой боли. Они прошли насквозь, разорвали органы и отравили смертельным ядом каждую частицу. Глотку разрезал вопль, утонувший в бескрайних просторах. Подбитый, раненый зверь не сдерживал съедающих его страданий. Подпитывал их проносящимися мимо картинками, где задутые свечи в небо унесли желание до конца идти рука об руку, где десятки совместно встреченных закатов затмили тёмные небеса, где любовь обрела материю и связала их цепями, сказанным «Да».              Но всё это распалось на осколки реальности, и Ли, ногтями царапая доски, глотал стекло. Одеяло воды укрывало теплом, соскальзывало, следом обнажая кожу перед порывами кусачего ветра, и мурашки бежали по ней, доводя до неконтролируемой дрожи.              Феликс не мог найти сил, чтобы подняться. Прожигал мутным взглядом стихию и погибал. Его жизнь оборвалась вместе с этим пустым тросом в четыре часа дня посреди Тихого океана. И легче было подтянуть себя к краю и уйти на самое дно, чтобы прекратить мучения и освободить налившуюся свинцом голову.              Но Ликс не мог. Картинка медленно расплывалась перед ним, веки опускались и подбивали его вновь вернуться в пучину дрёма. Губы едва двигались в попытке произнести разрезающее душу имя, и их орошала влага.              Хёнджин. Хёнджин. Хёнджин.              Оно отскакивало от досок, тонуло и врезалось в уши криком. Внутри сердце ревело, снаружи тело болело. В углах зоны видимости уже стоял мрак — тянул костлявые руки и затмевал реальность. И Ли Феликс не сопротивлялся ему, окончательно опуская веки и в последний раз шепча одно имя, в надежде, что его услышат.              

???

Семь месяцев назад.

Папеэте, Таити.

1983 год.

             — Мам, всё в порядке, — Феликс прислонился спиной к стене кабинки и посмотрел на висящие напротив бумаги — реклама, обновлённый тариф, карта города и кричащие в лицо цифры. Он вздохнул, слыша уже в третий раз один и тот же вопрос. — Да, добрался без происшествий, всё правда хорошо…              В почтовом отделении гремели разговоры вместе со скрипом дверей. С одной стороны от Ли безостановочной рекой лился смех; громкий, писклявый голос давил на слух, отчего приходилось закрывать одно ухо и плотнее прижимать к себе трубку. Но с другого края ничто не могло заглушить надрывный плач. До него обрывками доносились разговоры, брошенное работником: «Следующий», и щёлканье. В распоряжении лишь семь минут перед тем, как всё опустеет и уйдёт на заслуженный получасовой перерыв. Снаружи его должны были уже ждать, и Ли не терпелось выбежать, чтобы увидеть человека, ради которого он переплыл часть земного шара. Но беспокоящаяся мать не отпускала.       — Не волнуйся, мам. Мне уже двадцать пять, — взмолился он, и по ту сторону обречённо донеслось: «Не могу, я ведь тебя люблю. Ты всегда для меня будешь маленьким».              Улыбка коснулась веснушчатого лица.              — Даже когда у меня будет вставная челюсть?              — Даже тогда.              Ли хмыкнул. Так было всегда — мама в нём видела ребёнка, не готового ко взрослой жизни и этому миру. Покрытый морями и океанами, усыпанный нескончаемыми землями и пустынями, он был полон опасностей и непредсказуемости, поэтому лучше всего, по её мнению, было осесть где-нибудь неподалёку и просто жить, не придумывая себе лишних проблем.              Вытоптанная поколениями и годами дорога: школа, секции, университет, работа, семья, дети, внуки, счастливая старость — ждала его на своём пути. Если с первыми двумя пунктами всё сложилось, то на третьем идеально скроенная для обычного человека система дала сбой, а затем макет «идеальной» жизни вовсе разорвался.              Проблема заключалась в том, что Феликс «обычным» не был, относясь к меньшинству тех, кто на планету смотрел через другие очки. Они не были розовыми и не идеализировали каждый клок суши, но и не были теми, в которых всё выстраивалось по чётким правилам и предписаниям. Ликс видел всё в своём настоящем проявлении, утопая с головой в картинках в учебниках географии, в чёрно-белых фотографиях, сделанных отцом во время путешествий в прошлом, в виде уходящих за горизонт кораблей, паруса которых развевались на ветру, а палуба заливалась закатом. Он подолгу сидел на пляже, смотрел на океан и подставлял лицо под слабые удары ветра.              Его одолевало желание стать рыбаком, который на своей лодке мог уплыть куда угодно — сложность была лишь в том, какое расстояние выдержит судно. Хотелось войти в ряды тех мореплавателей, истории которых ему довелось услышать лично вместе с дворовыми мальчишками у вечернего костра. В собственных зрачках горело пламя, которое вздымалось всё выше и выше, ведь мозг рисовал картины стран, городов, островов. Насколько же прекрасно запечатлеть их красоту своими глазами. Сбежать куда-нибудь далеко и оказаться там, где никто не достанет…              Ликс чувствовал, что его место не здесь, но объяснить ощущение не мог. Оно просто существовало в нём и разрасталось древом на плодородной почве, листьями ласкало нутро и подталкивало к действиям, ведь насытившийся рассказами и изображениями, он хотел переворачивать страницы жизни, а не книжки.              Спусковым крючком стало объявление о наборе на шхуну, держащую курс на Индонезию. Феликс тогда шёл с одногруппником в библиотеку за справочными материалами, но наткнулся взглядом на висящую на столбе бумажку. Чёрным по белому рябило о том, что собирался экипаж количеством в двенадцать человек, требовались повара и готовые к тяжёлой работе молодые руки. Ликс застопорился, не слыша, как его зовут по имени. Просто подошёл, сорвал нарисованный парусник и смотрел, казалось, вечность, до тех пор, пока его не затормошили за плечо.              Это был шанс оторваться от Сиднея хотя бы ненадолго, а дальше… Дальше всё само сложилось бы, так далеко в будущее он не смотрел, ведь в настоящем ещё разобраться не успел.              Ему необходимо было сосредоточиться на учёбе и подготовиться к тесту, но среди стеллажей по кусочкам собирался новый мир: вместо текста по праву видел мачты и паруса, вместо затхлости книг чувствовал запах соли, слышал шум прибоя вместо шуршания бумаги. Одногруппник только и чиркал в тетрадке, скача со строки на строку, а у Ли ручка так и не двинулась с места, оставив жирную кляксу в самом начале клетки.              Не его. Это всё не его.              Каждый день приходя в университет, он чувствовал себя там лишним. Вся юридическая терминология не лезла в голову, законы умело перекраивались прямо на парах, отчего пристыженный Феликс оседал за парту, слыша в очередной раз: «Плохо подготовились, Ли.» Разве «плохо» — это по минимум четыре часа сидеть за кипами домашней работы, барахтаться в непроглядном море пособий и тратить время, предназначенное для сна, на то, чтобы ошибиться один раз и получить обесценивание всего труда? «Плохо» — это отказываться от нормальной жизни, полной развлечений, и позволять себе отдыхать только в течение дрёма? Ради чего он всё это делал? Ради чего ему нужно было добиваться книжки специалиста и вышагивать по дороге, для него не предназначенной?              Феликс мечтами о путешествиях жил, ведь именно в них он находил свою отдушину — одной мыслью, что вырвется из всей этой рутины хотя бы на неделю, две, подышит другим воздухом, застанет иные рассветы и в людях вокруг различит не натянутые на лица маски, а искренность от разделяемого обоюдно чувства свободы.              Хотя бы на ничтожно малое время пожить, а не существовать в пути между пунктом А и Б. Разве он так много просил?       Вторым шагом стали как раз забранные из университета документы. Ли пережил этап тряски ещё ночью, когда сидел на кровати, смотрел на листовку, вспоминая, как успел зайти после учёбы в порт и встретиться лично с Мистером Питерсом, под чьим руководством собиралась плыть «Кенгуру». Оставалось три места, и руководящийся сердцем, а не мозгом, Феликс попросил придержать одно и сказал, что точно придёт. Пока не знал, как именно и что необходимо будет пережить, но понимал, что если сейчас не попробует, то будет жалеть об этом и изгрызать себя мыслями.              У Ли были деньги в заначке, был рюкзак, переживший с ним последние несколько лет, вещи, стремление, смелость и молодость. Что ему ещё требовалось?              Наконец, третьим самым болезненным поступком стал разговор с матерью. Подписанный об отчислении приказ и помятое изображение парусника легли на обеденный стол. Полная чашка чая полетела, осколками усыпая пол и заливая его влагой, и вилка с тортом так и не дошла до рта. Феликс навеки запомнил вскочившую мать, которая дрожащими руками взяла бумаги и в неверии посмотрела на сына.              Обманчиво спокойный голос сменился криками — женскими и следом глубокими басами отстаивающего себя подростка. Покрасневший Ликс порывался сбежать в свою комнату, ведь все его слова улетали в стену, но идущая попятам мать орала, что завтра же они пойдут в университет и всё вернётся на свои места, а эту дурь из головы быстро выбьют занятия.              — Да не нужны они мне! — Феликсу проще было разбить голову прямиком о стену наград, чем пытаться объяснить то, что варилось в душе. — Мам, я не хочу быть юристом, мне всё равно на то, что дедушка был лучшим специалистом по городу, дядя крутится в этом всём. Я не они. Я хочу быть собой, — заглядывал в голубые глаза и ощущал, как по телу бежит дрожь. — Понимаешь? Собой. У меня есть свои мечты и цели.              — Ты про что вообще говоришь, какие мечты?! Хочешь на корабликах плавать? А потом что будет, ты подумал? Вот это, — палец ткнул прямиком на силуэт парусника, который Ли уже вживую видел и на борт которого собирался ступить. — Это не даст ни денег, ни стабильности, и закончишь, как всякий сброд, который побирается сейчас. Это лишь временное развлечение и всё, а в будущем что? Что ты дашь своей жене и детям?              Феликс шумно выдохнул и запустил пальцы в волосы, готовый их уже рвать.              — С тобой бесполезно говорить, — Ликс прошмыгнул мимо неё в свою комнату и захлопнул дверь, прижимаясь к ней спиной и скатываясь на пол.              — Не смей уходить, пока я с тобой разговариваю, Ли Феликс! — Начала дёргать ручку, но деревяшка намертво застряла и не поддавалась. — Открой!              Феликс не собирался. Он прижал колени к груди и обхватил их руками. В голове лишь одна навязчивая мысль, что если бы тут был отец, то он бы встал на его сторону и утихомирил бы быстро взрывающуюся мать.              — Тебе на что себя кормить? — голос проникал сквозь мелкие щели и затапливал комнату. — Я не вечная, деньги не всегда смогу давать, а чем платить за дом? Ты знаешь, сколько вообще уходит на счета, продукты, свадьбу, вещи для малышей, их образование… — перечисляла безостановочно так, что мозги уже кипели.              Почему он слышит о том, как за него уже всё решили? С чего вокруг взяли, что именно так он будет жить? Почему мать продолжает расписывать то, что его ждёт, если Феликс сам не знает этого?              — Да не хочу я детей и жена мне никакая не нужна! — рявкнул так, по ту сторону тихо стало. — Я сам решу, что мне делать, с кем мне делать и когда мне делать. Может, ещё тыкнешь пальцем на того, кого я должен полюбить, и скажешь, сколько у тебя должно быть внуков?              Точка невозврата, когда злость вместе с тряской застелила его изнутри, а молчать уже не хотелось вообще.              — Мне не нужно всё это. Я не хочу ходить в то место, которое мне не нравится, работать там, где кроме бумажек меня ничего не ждёт, постоянно задолбавшимся возвращаться домой, просто сидеть перед телевизором и менять пелёнки. Не. Хочу. — По словам чеканил, повернув голову. — Я ждал от тебя поддержки, мам, а вместо этого ты… Ты ведь меня даже не слышишь, — плечи опустились, и Ли гулко сглотнул. Сердце разрывалось, всё стучало и стучало так, что уже болело: в теле, висках, душе.              В человеке за дверью те же процессы, только крики — форма растерянности и попытки удержать всё так, как было. Но разрушенное сделать цельным уже невозможно — рано или поздно заклеенные трещины дадут о себе знать. Слой защиты сотрётся, сдерётся, и всё начнётся вновь. У Феликса из головы уже не выбить клином засевшую мысль. Момент его ухода настал бы потом — после окончания учёбы, но тогда всё уже было бы не тем. За пазухой остались бы бесцветно прожитые годы, которые разбавлялись бы иногда вылазками в бары и клубы с однокурсниками, экскурсии, поездки в другие города Австралии, чтобы хоть как-то развеяться на каникулах, но…              Ему бы всё равно пришлось возвращаться в серость. Безэмоциональную, высасывающую силы, заставляющую жить от одного дня до другого, а не всю неделю полноценно. Феликс отчаянно желал наполнять сутки красками и не упускать самое ценное, что дано человеку — время. Постоянно спешащее, ускользающее из пальцев и крутящее людские тела, как марионетки. Никто не знал, сколько ему отведено, когда наступит момент полной тьмы и кровь окончательно отхлынет от тела. Но чем больше кто-то заковывал себя в клетку чужих ожиданий и суждений, тем больше он терял возможностей.              Невозможно прокрутить всё вспять и сделать другой выбор, ведь время не давало второго шанса. Оно предлагало один единственный, а потом лишь жизнь указывала на возможные пути решения, исходя из одного поступка.              — Да я же как лучше хочу, дорогой… — совсем тихо.              — И я хочу для себя как лучше, мам… — усталость вуалью легла на него, придавила невидимым весом, и лоб уткнулся в предплечье.              Разошедшиеся в разные части дома, они молчали до самого вечера. Но когда стрелка часов пробила десять, мама постучалась, зашла внутрь и обняла сидящего за столом сына. Прижалась подбородком к плечу, ладони уместила на руках, сжимая их, и прошептала, что всё бы отдала, чтобы видеть его каждый день, знать, что он в тепле и безопасности, обеспечен и рядом с ним есть любящие его люди. Ей было больно от одной лишь мысли, что она потеряет Ликса и история, ставшая её личным кошмаром, повторится… Она вновь будет рыдать и её покалеченное сердце окончательно разобьётся.              Но к себе невозможно никого привязать, поэтому приходится учиться отпускать.              С душащими слезами. С дробящим рёбра сердцем. С тихой молитвой, слетающей с губ. С последним сказанным: «Береги себя, дорогой» — перед тем, как корабль превратился в размытое пятно и на песке пропали следы ног.              Тяжело прощаться с близкими, особенно на долгое время и в первый раз. Внутри надоедливые мысли скребут о том, что не нужно было это делать и следовало остаться дома. Однако закат, встреченный среди бьющихся о судно волн, затмил собой всю тяжесть расставания и мрак сомнений. Морской ветер щекотал кожу и перебирал пряди, уходящие лучи солнца мягко целовали лицо. Ликс расплывался в блаженной улыбке, опирался подбородком на лежащие на перилах предплечья и осознавал, что за той линией, где солнце поглощается морем, в ожидании томится его будущее. Не без проблем, отчаяния, злости и боли, но то, какое он выбрал для себя сам. И, даже если страшно, отрекаться от него нельзя.              На карте извилистой линией можно было проложить путь его странствий: Индонезия, Филиппины, Гавайи, Энсенада, побережье Нижней Калифорнии, Ла-Пас, Тодос-Сантос, Масатлан, Пуэрто-Вальярта, Сан-Сальвадор, Сан-Хосе, Панама. Каждый пункт назначения отпечатался в сознании и показал, что всё вокруг не обязано ограничиваться рамками города, страны, острова. Это выходило за пределы и тянуло за собой, желая показать целую планету в её полном обилии красок и культур.              Они смешивались, бросали из одного менталитета в другой, заставляли восхищаться и ужасаться. Этот терпко-сладкий коктейль испивал Феликс, наслаждаясь послевкусием изученных территорий и стремясь поглотить больше новых. Мать же молилась, чтобы очередное передвижение сына стало крайним, чтобы он наконец-то сказал: «Я остаюсь здесь» — и внутри всё перестало бы купаться в океане крови и страха, что корабль попадёт в шторм и ей однажды сообщат о смерти единственного ребёнка.              Ножом полосовали в те моменты, когда по телефону тихим, надломленным голосом мать просила образумиться и хоть где-то уже остановиться, но его тянуло дальше и подсказывало, что ещё рано. Словно, что-то ждало совсем рядом, оттого Ликс пробирался сквозь тернистые пути и прокладывал новые маршруты.              Один из них привёл прямиком в Папеэте, где воздух был густым, пах морем и сладковатой вязкостью спелых манго. Дверь кабинки задрожала под стуками, и Ли посмотрел на упитанное лицо, очертания которого виднелись через чёрное стекло.              — E nehenehe anei outou e vitiviti? E fatata mai te taime faaearaa i te mau minuti atoa!              Брови свелись к переносице — Ли совсем не знал языка, лишь со словарём мог сказать пару фраз, но беглая речь походила на шум барахлящего прибора. Ни черта не понятно, но ясно, что лучше здесь не задерживаться.              — Мне, кажется, идти надо, — неуверенно протянул, отворачиваясь от силуэта и подхватывая сумку.       — И мне, дорогой. Итак, уже на работу опаздываю, —с грустью протянула мама.              Не хотела прощаться. Желала слышать больше слов от сына — совершенно любых: будь те про путешествия, самые вкусные и отвратные блюда в забегаловках и стритфуд, попытки межкультурной коммуникации, его ласкающий струны души и успокаивающий нервы смех. Пыталась создать видимость того, что он рядом за закрытыми веками, но стоило их поднять, как образ расплывался, и неизменно всегда звучало: «Пока, мам. Люблю тебя.»              Гудки оборвали звонок. Феликс повесил трубку и вышел наружу, тут же сносимый вихрем залетевшей внутрь женщины. Он поправил футболку и направился к выходу. Лопасти вентилятора лениво разрезали воздух, не охлаждая его, а лишь перемешивая запах старых бумаг, принесённого из дома обеда и застоявшейся жары; в выстроившейся очереди назревал бунт — одна старушка махала письмами и лепетала так быстро, что мужчина, почти дошедший до работника, развернулся и стал тыкать в газету. Ли поспешил скрыться и от наседающих на уши голосов, и от духоты.              Но на улице ситуация не лучше: аномальное пекло, из-за которого многие ходили с распахнутыми рубахами, в тонких майках, коротких шортах. Цветные пятна одежд тянулись вдоль бульвара Помаре, неспешно вышагивали в одиночку и компаниями. Никто никуда не торопился, словно здесь это было нормальным — чувствовать время в замедленном темпе и идти с ним рука об руку, а не бежать попятам, не имея возможности догнать и сделать перерыв.              Но среди всех людей Феликс высматривал одну темноволосую макушку. Вставал на носочки, щурился, прикладывая ребро ладони к глазам.              Сильно ли он изменился? Узнает ли его друг? Пришёл вообще или всё ещё в пути?       Вопросы забивали голову, отчего Ли выдохнул и перевёл взгляд дальше — на затянутую полупрозрачными облаками синеву неба, бирюзовую лагуну с покачивающимися на волнах яхтами, яркими красками, бьющими в глаза. В Папеэте всё кричало о цветах — будто бы целую палитру акварели выплеснули на холст и та не перемешалась в одно грязное пятно, а, напротив, сохранила десятки оттенков. Ликс не видел такой красоты вживую. Хотя для него почти каждый уголок на планете казался произведением искусства, созданным самым великим художником всех поколений — природой.              Наполненный покоем и трепетом, Феликс не скрывал улыбки. И она стала ещё шире, когда среди народа мелькнули каштановые волосы, над рядом идущих голов поднялась картонка с жирно выведенным «Масатлан». Смех завибрировал в горле, и Ли схватил ручки сумки. Бросив едва не врезавшейся в него женщине «Извините!», перебежал дорогу и помчался навстречу тому, ради кого и ступил на землю Таити.              Причина прибытия всматривалась в мелькающие лица, хмурилась и вздыхала, не прекращая оборачиваться вокруг своей оси и выше поднимать табличку. Так, что мышцы уже за успели затечь. Сдувал попадающую на глаза чёлку и думал о том, как беспощадно палит солнце. А ещё о том, что в доме уже стынет обед и не выключенное радио разливает мелодию по комнатам.              — Хан Джисон! — низкий бас заставил обернуться и обнажить зубы.              — Ли Феликс! — табличка улетела на землю, а руки обхватили плечи, начиная трепать из стороны в сторону подобно тряпичной кукле. Так, что даже сумка упала наземь.              От сильной хватки спёрло дыхание. Ли пару раз похлопал по плечу и попросил отпустить, но слова прошли мимо чужих ушей, растворясь в шуме улицы и моря. В него вжимались и что-то говорили. Обрывками долетало: «Неужели… Ну наконец-то увиделись… Это правда ты» — и всё равно стало на палящее солнце, на жар, на снующих людей. Значение имела маленькая точка на карте мира, где две души наконец-то встретились спустя долгое время разлуки.              Их дружба взяла начало на Тихоокеанском побережье Мексики за длинной линейкой барных стульев. Феликс не думал искать на вечер компанию: он просто прогуливался по горящим огнями улицам, когда взгляд зацепился за белый плакат с выведенным «Edgar’s Bar». Хотел было пройти мимо, но пометка «Только для взрослых» подогрела интерес, и Ли, почти не задумываясь, ввалился внутрь.              Ударившая в уши джазовая музыка перемешивалась со звоном кружек, гоготом, мужскими басами и редкими женскими голосами. Ли отыскал свободное место у бара и тут же начал изучать карту напитков, где особое внимание привлекла колонка с алкоголем. Он хотел просто выпить «Палому» и добраться до набережной Малекон, но все планы разбились вдребезги с залетевшим внутрь помещения парнем.              Подобный смерчу, незнакомец едва не сшиб стул, извинился несколько раз перед мужчиной, которого задел свисающим с плеча рюкзаком, и перегнулся через стойку, окликая бармена и прося «Закат». От него разило энергией в каждом движении: нетерпеливом стучании ноги по полу, верчению головы из стороны в сторону, с целью осмотреть каждый угол нового места. И этот красный кирпич стены, и бутылки алкоголя на висящих полках, и длинные лозы вдоль потолка, и забитые в середине столики, и сидящего по правую сторону Феликса. Тот пить прекратил, и с трубочкой, зажатой во рту, глянул в ответ.              Зрачки зацепились за разрезавшую пухлые щёки улыбку. Ли обернулся — позади лишь два деда играют в карты, и больше никого. Перевёл внимание опять на незнакомца и тот наклонился чуть ближе, бросая: «Хочешь одну смешную ситуацию из Чили расскажу?» Неуверенный в том, действительно ли испытывает желание, Феликс всё же кивнул.              — В Сантьяго мужчина ночью нарядился монахиней и украл у домовладельца деревянную доску. Он просто пришёл и забрал её, — уголки губ дрогнули, и Ликс поморщился — зачем кому-то она нужна?              — Только одну?              После кивка вопросов стало ещё больше, но его добили фразой: «Этот преступник ещё в тигра и супергероя наряжался, с ёлкой один раз, вроде, ушёл, но я уже не помню… Тем более местных не понял. Может, с кактусом, если они там есть».              В конечном счёте Феликс из бара не сбежал, а до самого закрытия сидел там, заливаясь не только алкоголем, но и смехом. Он прятал в руках покрасневшее лицо и запрокидывал голову, когда Хан Джисон без капли сомнений рассказывал казусные истории из прошлого, приправленные чёрным юмором и анекдотами. Больше всех запомнился про укуренного ежа и белку. Ли блестящими глазами видел искусно нарисованные словами пейзажи: и вот перед ним уже голубые воды, обрамляющие Пуэрто-Айора, тянущиеся лентой горы в Боготе, высокие башни с шиферными шпилями Кафедрального собора Лимы, усыпанный золотом во время заката пляж в Ла-Серене.              Это всегда так удивительно: находиться в новом месте одному, но одиноким себя не ощущать. Огораживаться от внешнего мира невидимым куполом, внутри которого по щелчку пальца создаётся своя атмосфера. И проскочившая первоначально мысль: «Он какой-то странный» — будто бы вовсе никогда не забредала в разум.              В окутавшей Масатлан ночи они брели вразвалку и пели — Джисон волок по земле рюкзак, пока Ликс тащил его и сохранял от падения. С языка срывались строки и подхватывались вторым голосом, разносясь по пустым улицам. Куда шли? Не знали. Сколько времени было? Вообще без понятия. Просто пытались держать курс вперёд, хотя один раз умело сменили направление и упали в кусты.              — Оставь меня здесь, тут тепло, я спать хочу, — икнувший Джи подтянул к себе рюкзак и обнял его, пока Ли поднимался и отряхивал себя от листьев.              — Нет, — помотал головой и взялся за чужую ладонь, начиная поднимать вяло сопротивляющегося Хана. — Ты скажи, где живёшь. Доберёмся… Как-нибудь, — огляделся, осознавая, что вообще не имел представления, где они оказались.              Дорога, дома, изобилующая природа и ни черта больше. Как до своего отеля добраться-то, было бы славно понять, а потом уже кому-то помогать, но оставлять здесь уже закрывающего глаза человека нельзя. Феликс взялся за вторую руку, и Джисон против воли выпрямился.              — Да я только сегодня… Уже вчера приплыл, — вздохнул, путаясь в мыслях. — В одном отеле сказали, что мест нет. Ну я пошёл другой искать, а потом наткнулся на бар, — блаженная улыбка от выпитых шотов, коктейля и шлифанувшего пива расплылась на лице. — Думал, забегу быстренько и потом дальше отправлюсь, но встретил тебя. И вот я оказался здесь.              Где именно было не понятно — в конкретной точке Масатлана, в этом кусте с поломавшимися ветками, в состоянии полной дезориентации. Но будто бы его всё устраивало. Джисон положил руку на плечо Ликса и чуть сжал.              — Спасибо за вечер, правда спасибо, — так резко качнул головой, что не сразу смог её поднять, — не думал, что будет так весело, но теперь пора уже расходиться. Хорошего тебе дня. То есть ночи… Может, ещё свидимся, — похлопал по руке и на заплетающихся ногах поплёлся в ту сторону, откуда они пришли.              У Феликса загрузка длилась пару секунд, а потом он подхватил оставшийся на земле рюкзак и нагнал Джисона. Остановил его и предложил добраться до хостела, в котором поселился, уверяя, что там найдётся ещё одно односпальное место. На крайний случай, можно попросить раскладушку, правда, за её целостность ручаться было нельзя. Засиявший Хан вмиг согласился и побежал вперёд паровоза, но споткнулся о камень и распластался на дороге вновь. «Да ёб твою…» — бросился на помощь Ликс, понимая, что пьяного Джи нигде лучше не оставлять одного.              Ли думал, что проведёт пару месяцев в Масатлане в одиночку, но планы, как всегда, нарушились. Жившие сначала порознь, они съехались в один номер под прищуренный взгляд консьержки спустя неделю, облазили весь город и выбрались за его пределы. Подрабатывали на пляже и в кафетериях, чтобы было чем платить, говорили до бесконечности долго, сидя на пляже или лавке в парке, наслаждались тишиной ночи, валяясь без задних ног, и занимались сёрфингом. Много. Очень много. Рассекали просторы моря, летали на волнах, захлёбывались водой и орали: «Ты видел?! Я её покорил!» или «Я сейчас эту доску к чертям сломаю.»              Джисон оказался лёгким на подъём, Феликс таких людей обожал, но редко с кем получалось перепрыгнуть со ступени «Знакомые» до «Друзья». С ним вот получилось, и выражалось это в мелких деталях, подмеченных за завтраком, записавшихся на подкорку словах о любимом вкусе мороженого и самом отвратном времени года, данных друг другу обещаниях обязательно смотаться куда-нибудь ещё и встретиться вновь, разделённых на двоих проблемах и переживаниях, которые из головы никак не уходили.              Джисон оставил номер домашнего телефона на Таити, где жил уже второй год, и попросил Ли обязательно звонить, не пропадать. Особенно печально это звучало во время последних объятий перед отплытием Хана. И, казалось, что всё их общение должно было прекратиться, но клочок бумаги с выведенными цифрами надёжно хранился, трясся в заходящихся нетерпением пальцах, когда в трубке шли гудки, и облегчением прятался в кармане, ведь по ту сторону слышалось: «Алло?»              В большом мире их совершенно случайно нашло общение, которое не каждому повезёт обрести за пять, десять, двадцать, тридцать лет. Им не нужен был фундамент для дружбы — они будто бы имели уже по половине, соединили всё в единое целое во время первой встречи и уверенно прокладывали дорогу дальше, создавая совместные моменты.              А сейчас взрастили там целую крепость разделённых на двоих секретов, ситуаций, эмоций и планов. Джисон до хруста костей стискивал Феликса, с которым виделся последний раз в Масатлане, и не мог поверить, что слышит его голос не через барахлящую связь, а так — прямо на ухо, настоящий, без помехов и перебоев.              — Ты меня убьёшь раньше того, как приведёшь домой, — беззлобно прошипел Феликс и так же в ответ сомкнул руки, накреняя на себя Хана и заставляя того оторваться от земли.              — Я тебя приволоку туда в любом случае, — рассмеялся он и, оказавшись вновь на асфальте, отошёл.              Улыбка никак не сходила с лица, зрачки обводили каждый сантиметр тела. Не хватало только слов: «А ну, покрутись».              — Что случилось с тем хилым мальчишкой с короткими тёмными волосами и щеками?              Феликс закатил глаза и обнажил зубы.              — А что случилось с низкорослым шаром?              — Эй, я всего на два сантиметра ниже, — возмутился Джи, дёрнув бровями. — И тогда у меня был гормональный сбой.              — Зато сейчас всё в норме, — хмыкнул Ли от того, как в мгновение все морщины на лице разгладились, а подбородок приподнялся.              — Ещё бы, я, знаешь ли, не только работаю, — Хан подхватил сумку друга и забросил руку на плечо, вынуждая развернуться и отправиться вслед за ним, нырять меж тянущихся рядов толпы и мимолётно извиняться за случайные столкновения. — Но ради тебя я сегодня отложил даже зал.              Ли хмыкнул.              — Какой же великой чести я удостоен, — не хватало отвесить поклона, но посреди дороги это было сделать неудобно.              Мелкие камни зашуршали под подошвой, тень пальмовых листьев накрыла землю и неспешно плетущихся друзей. Феликс дышал полной грудью, и на лёгких будто бы оседали солёные капли моря. Он любовался каждой улицей, глазами фотографируя быстро ускользающие мгновения, и никак не мог отодрать улыбку, растянувшуюся до боли в щеках. Он запрокидывал голову и заливался смехом, стоило Джисону рассказать о едва не уплывшей яхте, которую волнами стало сносить подальше от причала, о девушке из соседнего дома, которая постоянно пекла пироги, но в последний раз решила попробовать приготовить торт и тот в итоге оказался у Джи на лице. Совершенно случайно, потому что прямо посреди дороги кто-то уронил и растоптал фрукты.              — И я даже знаю, кто, — насупился Хан, смахивая падающую на лоб чёлку. — Выше от меня в гору один дед постоянно ящики вот такие таскает, — он развёл руки в стороны и выпучил глаза. — Я не понимаю, как он всё успевает поесть один. Я бы уже давно в манго или ананас превратился, если бы у меня такое было.              Ликс хватался за плечо Джи и просил его остановиться, но тот всё больше добивал своими возмущениями по поводу транспорта, очередей, болтающих с ним о рыбе бабушек на рынке. Вот, чего ему не хватало — этой живости, лёгкости и ощущения безмерного тепла от встречи с дорогим человеком. Особенно с таким — другом, а не простым знакомым, ради которого пересечь континент, два, три не было проблемой. Тем более завтра был важный день, и Ли действительно хотел оказаться рядом с Джисоном не посредством телефонной связи, а так — вживую, рядом.              — Кстати, какие у нас планы? Ты мне ничего не сказал, — опомнился Ликс, когда на горизонте показался дом с развеивающимся на верёвках бельём и обрамлённый пальмами. Тот самый, где жил Джи, и к которому в спину уже подталкивали.              — Грандиозные, — друг дёрнул бровями, а Ли в ответ прищурился. — Мы пойдём в «Vertigo».             

???

      — Mauruuru, — два широких бокала с пестрящим алкоголем опустились на столик, и официант удалился на кухню.              Феликс обхватил трубочку и отпил коктейль, прикрывая глаза от наслаждения. Апельсиновый сироп взорвался сладостью после обжегшего глотку рома, и на языке осел привкус смешанного с гренадином лайма. Как же давно он не пил вот так — не заботясь о количестве, о том, что подумают остальные, ведь был не один, а с тем, кто его тотально поддерживал и опережал в количестве.              Заказ на их столик регулярно повторялся, ведь рука Джисона и не думала опускаться. Он тыкал в карту напитков и постоянно просил по две порции. Какой это по счёту? Четвёртый? А, может, шестой? Ли порывался сначала остановить друга, но тот цокал и говорил, что слово именинника — закон, а на замечание, что день Рождения наступит только через три часа, отмахивался и всучивал в руки алкоголь.              Феликс с сомнением смотрел на ярко-розовую жидкость, с ужасом на горящие шоты, а потом с проснувшейся жаждой на напиток цвета голубой лагуны. И уже Джисон хмыкал, когда Ли сам перенимал меню и спрашивал у официанта про состав коктейлей и самые лучшие, которые может приготовить бармен. Ли готов был руки целовать тому, кто делал эти напитки, потому что они по душе разливали умиротворение и он сам растекался в кресле, смотря на утопающий в сумерках город. Цеплялся взглядом за блестящую водную гладь, покрытые зеленью верхушки холмов и считал расплывающиеся на небе звёзды. Его тело окутывало невидимое одеяло прохлады, но сознание пылало десятками огней.              Они потеряли счёт времени. Кажется, уже через час должен был быть день Рождения Джисона, и Ли еле как держался, чтобы не вручить ему подарок раньше положенного. В сумке под боком теплилась небольшая коробка, в которой хранился фотоаппарат с подписью: «Не закапывай свои желания». Хан когда-то хотел сохранять рассветы, закаты, парящих в небе птиц, рассыпающиеся на песке алмазами волны не только в собственной памяти, но и на маленьком экране с датой в углу, чтобы потом пересматривать и ощущать те же самые чувства, захватившие его в первый раз. Но Джисон такую покупку не мог себе позволить — откладывать с зарплаты не всегда получалось, а накопленное он хранил на чёрный день в случае болезни, увольнения или, не дай бог, смерти близких. В последнее время вовсе перестал об этом говорить — смысл, если не появится?              Но теперь будет, и совсем скоро первые снимки прогонят пустоту на новом устройстве.              — Скажи, здесь хорошо, — Джисон прикрыл глаза и вздохнул. — Давно я так ни с кем ни сидел. Нашу первую встречу вспомнил, аж тепло стало.              — Ага, тут классно, — Ли повернул голову в сторону толпящихся в центре людей.              Пятна цветных одежд кружились в вихре танца. Они следовали ритму музыки, качались под ударами барабанов, трепетно замирали в затишье мелодии, чтобы с первым аккордом взметнуться и разрезать пространство топотом. Феликс, не скрывая блеска глаз, наблюдал за счастьем людей, которое перестало быть нечто абстрактным. Оно ощущалось физически под зашедшим недавно солнцем и захватившей небесное полотно ночью. С звёздами рассыпались барьеры прямо к босым ступням, и тепло укрыло своим одеялом бар у моря.              Здесь не было рамок. Тут была свобода — такая хрупкая, нужная, необходимая каждому в мире, в котором правила диктуются на постоянной основе под надзором власти. Сейчас их не было, и то ли дело было в алкоголе, стёршем барьеры, то ли в том, что Таити — спрятавшийся от мира политики и гонкой за деньгами остров. Оказаться здесь означало забыть о проблемах жизни хоть на какое-то время. И Ликс был только рад, что судьба привела его к этой маленькой точке на планете.              — Знаешь, я в один момент подумал, что наша первая и последняя встреча была в Масатлане, — хмыкнул Джисон, заставив отвлечься от созерцания окружающей среды и вернуть расшатавшийся фокус на него. — Ну что? Мало ли, ты бы позвонил, а я в этот момент был не дома или смотался бы куда-то? Ещё бы подумал, что не хочу поддерживать контакт.              — Так ты и так не брал сначала.              — Давай не будем вспоминать ошибки прошлого, — махнул рукой, но потом упёрся кулаком в подбородок и мечтательно протянул: — Хотя я бы хотел повторить нашу поездку в Эскуинапу.              Меж бровями пролегла складка кожи. Ликс на ленте воспоминаний прокручивал все те места, где они успели побывать, и, наконец, нужное зажглось яркой картинкой.              — Когда мы ещё в конкурсе по поеданию креветок участвовали? — подался вперёд, и Джисон спешно закивал. — Ты же тогда ещё выиграл палёную медаль.              — Да, а ты блевал дальше, чем видел!              — И я морепродукты перестал поэтому есть!              Они засмеялись, откидываясь на спинки. Как же им этого не хватало — будто бы и не было тех долгих дней, разделявших их друг от друга. Словно вчера только познакомились, а на деле время отняло годы, испещрив лица едва проступающими морщинами, закалив души ветрами морей и заставив иначе посмотреть на жизнь.              Джисон устал метаться из стороны в сторону — в прошлом найдя затесавшийся в океане остров, он понял, что ему здесь всего хватает — и спокойствия, и красоты природы, и общения. Работа была в свободном доступе, пляж в пятнадцати минутах ходьбы, дом свой — не такой красивый и оснащённый, как одни из тех, что находятся в центре города, но свой, полный уюта, тепла и желания вернуться обратно. Будучи юношей, он колесил, рассекал просторы, но с годами Хан не молодел, а старел, и постоянные странствия стали утомлять. Душа просилась найти пристанище, оттого среди всех мест Папеэте было самым идеальным.              Но сидящий напротив человек, сам того не понимая, в большом мире потерялся. Полагая, что для него нет разницы, где жить, внутри он всё равно метался, рвался, но никак не достигал желаемого. Это ощущение было свойственно почти всем странникам, Джисону ли не знать. Он искренне хотел, чтобы Ли где-то обосновался, но понимал, что вряд ли это случится в ближайшее время. Не задержится здесь и метнётся дальше, к сожалению.              — И куда ты теперь? — он отпил принесённый коктейль и облизал губы, на которых осели капли.       — Не знаю, Джи, — Феликс упёрся локтями в стол и снова посмотрел на танцующий ворох одежды, на счастливые лица, на переплетения рук, на пары, что прижимались друг к другу в такт музыке и одними глазами оставляли поцелуи на любимых чертах.              Внутри скреблось что-то странное, сжимая грудную клетку и не давая сделать нормальный вдох. Он тоже так хотел — ощущать эту лёгкую, пьянящую радость и находить её не в новом городе и стране, а в ком-то. Но это было невозможно. Сама его жизнь делала это невозможным.              Находясь при полной, абсолютной свободе действий и передвижений, Феликс обрёк себя на вечное одиночество и уже к нему привык, не представляя рядом с собой кого-либо. На плёнке прошлого у него лишь обрывки: первый поцелуй, первый секс, мимолётные связи и никогда ничего по-настоящему стоящего. Кто всерьёз согласится бросить всю свою привычную, налаженную жизнь, чтобы ходить по острому лезвию риска? Кто предпочтёт существовать в настоящем, а не ориентироваться на будущее, не выстраивать его кирпич за кирпичом, не просчитывать десятки ходов наперёд, страшась любой неопределённости?       Вся его действительность была покрыта густым туманом — все дороги заволокло молочной, непроглядной пеленой, и приходилось идти наугад, думая только об этом моменте, о завтрашнем дне, но никак не о следующем месяце или годе. И уж тем более не о том, чего ему никогда не видать: о доме, в который он возвратится после работы в каком-нибудь портовом офисе, и где ему на шею со смехом бросится ребёнок, и жена, пахнущая порошком и приготовленной едой, подойдёт следом и поцелует.              Это была не его история. Свою он видел в шуме прибоя за окном, в сумке, стоящей у двери, в сменяющих друг друга десятках видов и покое, который настигал каждый раз, как приевшееся место оставалось за спиной, а впереди были ещё сотни, тысячи других, до которых он пока не добрался.              Однако сейчас пришла очередь Папеэте оказаться временным пристанищем.              — Я думал остаться тут ненадолго, — перевёл взгляд обратно на Джисона, отмечая, как у того в зрачках зажглись огни.              — Серьёзно? — приятное удивление патокой разлилось по нутру.              Ли качнул головой.              — Деньги на первое время, чтобы снять комнату, у меня есть, а дальше я хотел попробовать устроиться на пирс.              — Может, ко мне в бар лучше? — предложил Джи, уже представляя, как они работали бы в тандеме, как в старые добрые времена. — Нам как раз требуется официант, а там с твоими умениями и до управляющего добрался бы… Хотя нет, — сощурился и помотал головой. — Тебя бы с руками и ногами унесли на кухню.              Желудок готов был заурчать от одного упоминания стряпни Ликса — когда они были в Масатлане, Джи постоянно вертелся у готовящего возле старенькой плиты друга. Всё заглядывал, спрашивал: «А скоро уже? Ну скоро? А сейчас готово?» — и потом бежал за стол с горячим блюдом. Золотое было время.              — Нет, — Ли сразу же отмёл предложение. — Я последний год часто работал с яхтами, не хочу бросать. Тем более сейчас сезон.              Хан разочарованно вздохнул, но потом отвёл взгляд в сторону и задумался.              — Помнишь, про Фрэнка рассказывал? Ну, который ещё мне помог снаружи дом отстроить, — друг кивнул. — Он как раз там кто-то типа начальника… Хер его пойми, каждый раз забываю. Могу поговорить с ним, поможет, чтобы ты точно был уверен, что без работы не останешься. Тем более, за ним ещё должок есть, — Джисон коварно улыбнулся.              — Ты серьёзно? — Феликс чуть подался вперёд, и улыбка заиграла на лице. — Не шутишь?              — Не-а, — довольно пролепетал Хан, и поднял стакан, призывая сделать то же самое в ответ. — За нас, нашу встречу и счастливое будущее!              Стекло зазвенело, и Феликс отпил алкоголь, ощущая, как на сей раз водка обжигает гортань. Только вот Джисон и глотка сделать не успел: поднёс напиток к губам, да замер, взглядом зацепившись за что-то в стороне. Брови сдвинулись к переносице, а губы распахнулись:              — Что б меня черти побрали! — Хан вскочил, и кресло отъехало назад, едва не падая.              Феликс вздрогнул и повернул голову туда, куда ринулся друг. Тот отвёл руку в сторону, чтобы не разлить коктейль, а второй вцепился в чьи-то плечи, подталкивая к себе и заставляя вжаться в грудь. Свесившиеся чёрные волосы закрыли часть лица, но от взгляда не укрылось, как ладони легли на лопатки и слабо побили по ним, призывая отпустить. У Хана это уже было привычкой — выплёскивать радость от встречи в удушающих объятиях и безостановочно бурчать на ухо первое, что приходит на ум.              — Серьёзно ты, или мне алкашка уже в мозг дала? — отстранившись, Джисон пошарил блестящими глазами по чертам.              — Два в одном. Решил напиться раньше дня Рождения и повторить фурор прошлого года? — бровь изогнулась, а мягкий голос потонул в звуках разливающейся мелодии. — Хотя ты вряд ли уже это переплюнешь.              Хан засмеялся, забрасывая руку на шею и заставляя наклониться ниже.              — Ай, узнаю моего Джинни.              Джинни.              Красивое имя для того, чью красоту за малые секунды успел оценить Феликс. Высокий силуэт, облачённый в бежевый льняной костюм, под хваткой друга приблизился к столику, и тогда лицо больше не пряталось за свисающими прядями, а открылось перед Ли.              И дыхание как-то перехватило.              Растянутые в улыбке пухлые губы обнажили ряд ровных зубов, на щеках показались едва различимые ямочки, а полумесяцы глаз смотрели на Хана с той же рвущейся наружу радостью. Но потом этот взгляд перетёк вбок на сидящего в кресле Феликса, и, казалось, музыка басами перестала отдаваться в сознании, уступая ударам сердца. Таким, что Ли подвис на карих радужках, опавших уголках губ, медовой, тронутой солнцем коже, и затягивающих омутах зрачков.       — Познакомишь? — Джинни повернул голову к Джисону, но смотреть на Феликса не перестал.              Опьянённый эндорфином и алкоголем мозг не сразу понял вопрос, но потом сигнал всё же дошёл.              — Да, конечно, чёрт, — Хан зашипел, разлив на ногу коктейль, и от греха подальше решил поставить стакан на столик. А затем указал на вставшего с места парня. — Это Ли Феликс — мой всем сердцем обожаемый и лелеемый друг, — подмигнул в ответ на покачивание головы. — А это Хван Хёнджин — морской волк, скала, кремень…              Ликс перестал слушать и слышать, какими словами Джисон так горячо одаривал стоящего под его боком Джинни, ведь тот протянул руку. Широкую ладонь с длинными пальцами, носившими следы маленьких шрамов, и вихляющимся на запястье браслетом. Глядел в ожидании, и Феликс не мог противиться: ответил на рукопожатие, которое приятельским нельзя было назвать. Лишённое давления и жёсткости, оно окутало покалыванием и жаром кожу, и задвигавшиеся губы мягко обволокли нутро одним:              «Рад познакомиться, Феликс».