Adrift

                        Семь месяцев назад.

Папеэте, Таити.

             Время стекало по венам — спешно ускользало и забирало день за днём, за спиной оставляя вереницу чередующихся событий. Там перемешаны десятки эмоций и чувств, раздирающих грудь и ласкающих сознание нежными касаниями. Они опускали веки и заставляли прожить всё вновь: трепет первого путешествия, неловкость межкультурной коммуникации, новые знакомства, часть из которых сохранилась во вспышках фотокамеры и на маленьких картинках, прикреплённых к доске. Дыхание перехватывало от одних лишь видов раскинувшихся лесов, пенящейся вуали голубых вод, которая рассыпалась серебром на берегах, высоких скал, покрытых мхом и тянущихся рядов заасфальтированных дорог и домов.              Это всё было прекрасным. Каждое мгновение, оставившее после себя удовлетворённость и осознание, что ничего не было сделано зря.              Начавшийся в деревне Чхонгсапо маршрут пролёг по Восточно-Китайскому морю, дошёл до Филиппин, очертил Индонезию с Новой Гвинеей и метнулся к островам Тихого океана, чтобы в конце обойти береговую линию Северной и Южной Америки. Больше восьми лет одно и то же судно, построенное в прошлом своими руками, преодолевало тысячи миль и останавливаться не собиралось. Оно должно было от Пуэрто-Айорта добраться до Огненной земли Аргентины, но путешествие в месяц с периодическими остановками в других городах оборвалось всего лишь из-за одного события, ради которого штурвал крутанулся в сторону и курс упал точно на Таити.              На чужую землю в прошлом, которая стала родной в настоящем. Знакомые очертания гавани, верхушек холмов и заполненного суднами пирса прогоняли лишние мысли и заливали сознание наслаждением долгожданного возвращения. Дом всегда был внутри — в самом себе, в небольшой яхте, но на карте совсем маленькая точка тоже была им.              Тишина Папеэте, его спокойная, разморенная солнцем неспешность обволакивали всего, заставляя в наслаждении растягивать улыбку. Здесь, стоя на твердой земле, он чувствовал то же самое, что и в открытом море: полное, абсолютное умиротворение. Оно накатывало в те самые мгновения, когда длинные пальцы сжимали штурвал, солёный ветер бил в лицо, а огненный шар солнца растворялся в линии горизонта. Никакой спешки, беготни, страхов. Только шум волн, несущий вперёд парус, и спокойствие внутри.       — Но только до тех пор, пока не нагрянет шторм, — хмыкнул Хван, отпивая коктейль, и не сводящий с него глаза Феликс дёрнул уголком губ.              — Там вся команда сразу же превращается в тараканов: все бегают и бегают, — подтвердил Джисон, скрещивая руки на груди, и посмотрел на тёмное небо, — Вспоминаю, как мне до того, как я жил тут, предлагали отправиться в Тасманию, но я выбрал Французскую Полинезию. Незабываемо, во всех смыслах…              Наполненный тягучестью голос унёс в прошлое: туда, где нога ступила на трап, по палубе разлились голоса команды, земля превратилась в смазанное пятно и исчезла вовсе. Хан мелодично рассказывал историю, знакомую его слушателям, и заново проживал на себе радости путешествия, улыбаясь и прикрывая веки, и вновь ощущал лижущий затылок язык смерти, тяжело сглатывая. Хёнджин впитывал каждое слово, но взглядом был прикован к сидящему напротив Феликсу, который подпёр кулаком щёку и внимал.              Однако радужки цвета карамели периодически двигались, и зрачки впивались точно в Хвана. Они с интересом скользили по его силуэту, останавливались на острых чертах лица и будто бы касались, после себя рисуя следы ожогов. Так, что застилало реальность, и от обоюдного разглядывания их с трудом отрывал Джисон, толкая в плечо.              — М? — Хёнджин облизнул губы, и с неохотой повернул голову.              — Говорю, как в Пуэрто-Айора? Понравилось?              Хван качнул головой, и от одного упоминания ветер будто бы принёс с собой рокот вьюрков, сидящих на деревьях; вместо бара теперь белоснежный песок длиной в километры, за которым раскинулись мангровые заросли, и бирюза лагуны ласкала взор.              Пару недель на Галапагосских островах обернулись привычным интересом к каждому клочку суши, который тянул магнитом к себе и заставлял исследовать территорию. Хёнджин делился всем, но не мог показать тот мир своими глазами: только слова рисовали в головах кратеры в туманное утро, кактусовый лес в заливе Тортуга, дощатые настилы, ведущие к гигантским черепахам, «Корону Дьявола» и пылающие розовым крылья фламинго.              Тяжело было ощутить тот же восторг, но, казалось, его понимали и видели то же, что и он. Задержав дыхание, слушали, лишь редко звеня стаканами, ощущали, как с ушедшей в затишье музыкой и разлившейся медленной мелодией тела наполняет лёгкость. Рассказ оборвался, когда к столику подошёл официант и поинтересовался, желают ли они ещё чего. Хан смело заказал «Черри», не обращая внимание на состав, а Хёнджин и Феликс одновременно произнесли: «Ничего». Взгляды обратились друг к другу, и вновь это тянущее чувство.              Переставать смотреть не хотелось. Будто бы в глазах — созвездия, которые на небе не находятся, а сосредоточены всего лишь в одном цвете и чёрной бездне.              — Куда отправишься следом? — Хан икнул и посмотрел в сторону бара.              — Пока не знаю… Думал тут побыть немного, повозиться с «Хэнбоком», а потом уже решу, что да как.              Джисон замер. Медленно повернул голову, и хитрость нарисовала на лице ухмылку. Он уместил ладонь на плече друга и подпёр щёку кулаком. Хван уже предчувствовал неладное.              — Тогда ты не откажешься в четверг отправиться на вечеринку на «Иден»?              — Нет, точно нет, — замотал головой Джинни, как только услышал название яхты, а друг недовольно вздохнул.              — Брось, будет весело. Встретишься со всеми — там почти все наши, только Дерек не прикатит — в кругосветке ещё, — махнул рукой, а потом похлопал ресницами. — Это желание именинника!              — Я уже его исполнил, — кивнул на покоящийся возле новенькой камеры билет на концерт «The Police».              — Это был твой искренний порыв сделать мне приятно, — выкрутился, бросая очередное «спасибо», ведь любимая группа наконец-то будет петь не по радио, а в реальности — прямо на стадионе ради тысячи пришедших людей уже в августе. — Это другое.              — Нет, Джисон.              — Ну, Джинни…              — Я же говорю, что не пойду, — свёл брови к переносице, и Хан обиженно отвернулся, упираясь локтями в стол.              Ставший свидетелем сцены Феликс опустил взгляд и начал рассматривать узор на футболке. В моменте почувствовал себя лишним — захотелось уйти на танцпол, чтобы не мешать, хотя среди покачивающихся пар он был бы лишним звеном. Неплохо бы было подойти к бармену и попросить простой воды. На край он мог сбежать в туалет и пробыть там пару минут в надежде, что с его приходом напряжение схлынет. Но только лишь Ли успел подумать о том, как хорошо, что его не замечают, как Джисон вскинул голову.              — Вот даже человек, не имеющий к компании никакого отношения, пойдёт, потому что я ему рассказал, как мы обычно отрываемся. И даже в «СМР» согласился сыграть.              Феликс замер и поймал на себе сразу два взора: один из них глубокий, с читаемым: «Неужели?» — а второй с плохо скрываемым: «Спасай давай».              — А… — прокашлялся и чуть выпрямился в кресле. Не имея ни малейшего представления о том, что говорил Хан, сказал: — Да, это… классно. Мне стало интересно. Жаль, если ты не придёшь.              Хёнджин наклонил голову, а Ликс понял, как прозвучала последняя фраза, оттого поспешно добавил: «Чем больше человек, тем веселее». Джисон едва заметно кивнул, благодаря, а потом припал к трубочке принесённого коктейля, косясь в сторону. Там два состояния боролись внутри, и менее здравая подтолкнула к тому, чтобы сказать: «Я подумаю» — вместо категоричного отказа.              Джисон протянул: «Ну слава богу» — и завёл разговор на другую тему: о ремонте дома и о том, как много сил высосала из него ванная, об увольнении из старого кафе и устройстве в бар, где успел уже подружиться с коллективом, кроме одной сующей куда не надо свой нос уборщицы. Рассказывал всё случившееся за последние две недели, но в конце язык подвёл его — перестал вовсе ворочаться, и в горле пересохло. Спина прижалась к креслу, голова откинулась назад, зато стакан из-под «Черри» сверкал пустотой.              Под последние аккорды песни на улицу вывалились трое: смеющийся Джисон одной рукой хватал Ликса за майку, второй трепал Хёнджина по волосам и говорил о том, как сильно благодарен жизни, что она познакомила их всех.              — Вы же знаете, что я вас люблю? — заикнувшись, пробормотал в никуда. — Ликс, помнишь, как мы колесили по Масатлану? Я так скучаю, так скучаю, — ноги заплетались, тело тяжелело и Феликсу приходилось сильнее цепляться за бок, пока Хван поддерживал спину. — Мы же тогда реально счастливые были… Бедные, спящие в старом номере, но счастливые, — Джисон привалился к своему плечу, думая, что оно принадлежит Ли. — Ты мою тушёнку жрал, я знаю.              — Да не ел я её, — вскинул брови, а потом услышал смешок по другую сторону.              — Ел, я знаю, Ликси, — выдохнул пьяно в воздух и сильнее сжал майку. — Но я не держу на тебя зла… Помнишь, я говорил, что мой матрас слишком твёрдый, и мы поменялись местами? — не дождавшись реакции, проговорил: — Там просто было гнездо пауков.              Ликс аж споткнулся, едва не падая. Внутри всего тряхнуло так, что волоски встали дыбом, и холодный ужас сковал каждую клетку организма.              — Целые две недели я спал с этими тварями?! — он открыл рот и уставился на улыбающегося Джисона.              Тот довольно кивнул, а потом взвыл от щипка.              — Так ты же из Австралии, они там по небу летают, я думал, что у вас с ними отношения налажены, — вяло пытался объяснить Хан, держа глаза еле открытыми.              — Придурок, какие отношения? Я их до усрачки боюсь.              — А я думал, любишь… — задумался, но вскоре потерял всякий интерес, ведь сбоку Хван оступился, и фокус тут же сместился на него. — Джинни-и-и, — протянул и ещё раз прошёлся по чёрным волосам пятернёй. — Тебя я тоже люблю. Ты мне как брат, знаешь? Старый, ворчливый, твердолобый…              — Мне только тридцать два.              — Заносчивый, занудный, упрямый… — распалялся всё больше и больше.              — Ты сам просишь меня что-то объяснить, а потом жалуешься, — теперь уже Феликс сжимал челюсти и прятал улыбку, опустив голову.              — Сварливый, быстрый, старый… Или я это уже говорил? — задумался Джи, а потом зашипел от прилетевшего в лоб щелбана. — За что?!              — Комар сидел, убил, — пробурчал Хёнджин и посмотрел по сторонам, прежде чем перейти через дорогу.              — Ты всегда мне помогаешь… Если бы не ты, я бы на Таити в первую же ночь сдох, — у Хана перед глазами прыгали пятна зелени, которую окутала тьма, и расположенные вдоль дороги фонари. Мягкий свет расплывался в ночи, как и последние крупицы здравомыслия. — Ликс, ты вот знаешь, что он сделал? — Джи уставился прямиком на Ли, а тот помотал головой и сказал: «Нет». — Ну, конечно, ты не знаешь. А я вот сейчас расскажу, — остановился на месте, отчего пришлось сделать то же самое и со вздохом ждать продолжения. — Вот он, — Хан ткнул прямиком в темноволосую макушку, — защитил меня от пьяниц. Там такие громилы были…       Джисон отошёл на шаг, сбрасывая свои руки с плеч друзей и рисуя в воздухе силуэты. Феликс за талию придерживал, хоть как-то страхуя, но по ладони ударили и недовольно сказали: «Я тебе маленький, что ли? Убери.»              — Вот они на меня пошли, деньги стали у меня вымогать, а я им такой: «Хера с два», — Хан плюнул и выставил перед собой кулаки. — Я уже хотел рюкзаком всех бить, а тут Джинни пришёл и как начал всем: «На, на, на».              Джисон стал пинать воздух, в памяти воскрешая поистине героические картины, и не без тени гордости полетел вперёд, вопя, что идёт на помощь. Только никто сориентироваться не успел: улыбки соскочили с лиц в ту же секунду, как Хан оттолкнулся и прыгнул в пространство меж двумя деревьями. Феликс, действуя на рефлексах, ухватился за единственное, что успел, — за синие шорты. Ткань со скользящим звуком поползла вниз, обнажая плотно обтянутые бельём ягодицы, а Хёнджин потянул за рубашку — рукав с треском оборвался. По пустынной улице разлетелся глухой стон падения.              — Блять, Джисон, — Ликс спешно наклонился над другом и перевернул его: оранжевый цвет верха смешался с зеленью травы, на бёдрах тёмные пятна сухой грязи.              Хван подхватил Хана под мышки и помог встать. Обхватил поперёк солнечного сплетения и прижал к своей груди, пока Ли натягивал шорты на место. Появившийся из ниоткуда на другой стороне дороги рыбак замер, округлившимися глазами смотря на творящийся на улице беспредел. Он прямо с ведром в руке перекрестился и поспешил прочь.              — Я всех победил? — пробубнил Хан, крутя головой и снова выставляя кулаки.              — Победил, победил, — убедил Хёнджин на ухо и выдохнул, когда руки безвольно упали вдоль тела.              — Вот так Джинни меня спас, — икнул и приставил ладонь ко рту, а Феликс взмолился, чтобы Джисона прямо здесь не вырвало.              Нужно было домой. В срочном и быстром порядке. Ликс снова подлез под руку, обхватил Хана за талию и посмотрел на вставшего так же боком Хёнджина. Тот собирался помочь и уже повернулся, но перестал двигаться от низкого тембра.              — Я сам его доведу, — не желая тратить чужое время и силы, проговорил Ли и посмотрел прямо в глаза. — Тут недалеко.              — Он же еле стоит, — в противовес этому Джи крикнул: «Кто?» — и выпрямился, но ненадолго — следом навалился на Феликса и забормотал что-то неразборчивое.              — Всё в порядке. Я правда сам справлюсь. Мне не в первой, — хмыкнул, вспоминая устроенные совместно кутежи, когда они оба волокли друг друга до мотеля, нараспев протягивая песни и ударяясь обо всё — столбы, стены, мусорные урны. Однажды даже забрели в чужой номер, слыша женский визг и мужское «уроды».              Джисон набрал совсем немного, и его вес ощущался почти что легко. Хёнджин с недоверием обвёл усыпанное звёздами лицо, но всё же отступил. Настаивать на своём было бессмысленно — не тогда, когда крепкие руки сомкнулись вокруг покрытого шалью опьянения тела и вывели его на дорогу. Ли только взглядом зацепился за тёмные радужки; вслед подувшему ветру до носа протянулся аромат фруктов.       — Рад был познакомиться, Джинни, — раскатал на языке его имя, дёрнув уголком губ, и повёл вяло перебирающего ногами Хана домой.              Два силуэта удалялись, окружённые рассветными сумерками. Хван наблюдал за ними недолго, а потом, улыбнувшись своим мыслям, развернулся и направился вдоль набережной прямиком к порту. Он смотрел на водную гладь, с разливающимся по ней золотом вдали, на полупрозрачные облака, пришедшие с северо-востока, чувствовал, как ветер обдавал открытую кожу предплечий, шеи, спускался ниже, но был не в силах потушить горящий в груди пожар.              Так странно это чувствовать.              Просто случайное столкновение, вероятно, единоразовое, но принёсшее после себя желание увидеться вновь. Просто, чтобы узнать о жизни, следя за движением губ, расспросить подробнее о местах, в которых бывал новый знакомый, ухватиться за одно из них и рассказать о себе. Просто, чтобы задержать. Просто потому, что зацепил красотой, которую лицезреть до этого нигде не удавалось. Особенная. Поцелованный солнцем и украшенный пылью Млечного Пути.              За закрытыми веками всплыл призрачный образ Феликса — обрамлённый мягким светом висящей над их столиком лампы, с распустившимся за спиной растением, проникающим под кожу взглядом и улыбающийся так, что от этих покрытых трещинками губ оторваться было невозможно. Хёнджин облизал свои и вдохнул солёный воздух. Пылающая линия горизонта напоминала, что всё это осталось в прошлом — повзрослевший на год Джи, звон стаканов, смешивающийся с музыкой смех и растекающаяся патокой по сердцу встреча.              Луна попрощалась, звёзды рассыпались блеклым жемчугом, и рассвет, разорвав горизонт, брызнул на небо бледными разводами акварели — сиреневыми и перламутровыми. Хван дошёл до «Хэнбока», забрался на яхту, сбросил одежду в каюте и рухнул на кровать. Заведя руку за голову, посмотрел в потолок и подумал, что Огненная земля Аргентины подождёт, ведь на Таити поселилось не менее интересное пламя — живое, трепещущее, дышащее. Оно манило своей неизведанностью и затягивало желанием подобраться ближе.              Феликс согласился пойти на вечеринку? Хван хмыкнул и выдохнул, погружаясь в пучину дрёма.              До четверга не так уж и далеко.

???

Центральная часть Тихого океана.

1983 год.

             «Ты меня подставил!»              «Я с тобой больше не буду пить.»              «Что это за «СМР»?»              «Ликс, ну пожалуйста.»              «Он ведь тебе понравился? Скажи, красавчик.»              «Джи, отвали.»              Пятна скакали. Они носились из стороны в сторону, всплесками разрезая тьму. Оранжевые, жёлтые, багряные цвета смешивались между собой и разливались кровавым морем. Феликс захлёбывался в нём. Кричал, звал, но в ответ слышал лишь хлюпанье воды и ощущал, как сердце дерут на части. Впиваются в него и кромсают без устали, а он сделать ничего не может — потерянный, желающий вернуться в объятия, которые спасали его и согревали каждую ночь, вновь услышать голос, разливающийся спокойствием по венам, и просто увидеть его рядом, смеющимся, улыбающимся на фоне заходящего солнца, паруса и разрезающих воздух тайфунников.              По векам ударили. Белая гуашь толстым слоем легла на прыгающие точки, и тогда Ликс медленно открыл глаза. Размазанная пелена окружающего мира неспешно обретала контуры. Первым он различил трос, в который вцепился мёртвой хваткой, а потом ощутил его неподъёмную тяжесть. В тело словно напихали камни и подняться не было никаких сил. Затем глаза зацепились за воду — синюю, блестящую под лучами солнца и качающую яхту на малых волнах. Ли поджал пересохшие губы и зажмурился: глаза иссохли от пролитой соли.              Где он? Где Хёнджин? Что с ними случилось?              Последнее, что всплыло в памяти — то, как они заходили на борт. Джисон стучал по плечу и на ухо громко говорил, что после их возращения из Сан-Диего они обязательно мотнутся на Бора-Бора. Только вдвоём, как в старые добрые времена, а Хёнджин останется в Папеэте, на что тот свёл брови к переносице и промолчал, прощаясь с остальными. И после этого жирный пробел: отправная точка и то, где Феликс оказался сейчас.              Всё раскалывалось — голова, тело, душа. Били молотком, пригвождали к палубе, и Феликс всё никак не мог собрать себя из осколков. Еле сгибал трясущиеся пальцы и бесцветным взглядом скользил по зажиму, который сломал его своей пустотой. Он должен был из глубин вытащить трепещущее сердце и забрать боль, но вместо этого принёс ту, что посильнее.              «Вставай» — просило внутри до рези, пока кожу лизал холодный бриз. Звяканье поломанного такелажа и плеск океана в корпус яхты действовали на нервы. Ли хотел закрыть уши и громко закричать, прячась от действительности, которая извергла ураган и превратилась в Ад, но он не мог. В голову голосом Джинни забивались мольбы подняться, не лежать под палящим солнцем и действовать. Феликс только его и желал слышать. Он упёрся ладонью в доски, поднял налитую свинцом и отдающую болью голову и сел.              Ли попытался сказать хоть что-то, но из разодранного криками горла вылетел только кашель. Всё тело — сплошная точка боли, и куда ни прикоснись — внутри всё воет. Задержав дыхание, он перевернулся на четвереньки и поднялся. Едва не упал, ведь поваленная на один бок «Хазана» накренялась от малейшего удара волн, отчего пришлось вцепиться во влажный поручень. Единственный выживший и обрамляющий контур лодки, в отличие от прочего — всё вокруг превратилась в месиво, и он не мог подумать, что совсем недавно вышагивал по этим доскам и наслаждался покоем ласкающего морского воздуха и трепетными касаниями губ.              Феликс вдохнул глубже, но стоило только открыть рот, как желудок сковало приступом рвоты, и он перегнулся через борт. Сама мысль о прошлом сжала органы и выкрутила всё, ведь настоящее уже было не таким. Он бы хотел, чтобы это оказалось кошмаром, из которого его вытянули бы тёплые ладони и сказанное сонным голосом: «Я рядом, ничего не бойся». Но желания столкнулись со скалами реальности и полегли мёртвым грузом на дне.       Когда спазм отпустил, Ли обтер губы тыльной стороной ладони и медленно, преодолевая головокружение, осмотрелся.              Океан. Бесконечный, яростный, безразличный. Со всех сторон только вздыбленная, синяя вода до самого горизонта, где вата облаков растворяется и открывает взору голубое небо. Пустота. Ни птиц, ни расплывчатых очертаний островов, ни прочих яхт, пришвартованных в бухте, ни жизни, кроме пульсирующей опасностью и мнимым спокойствием воды.              И он в этом всём один.              Мысль ударила так, что его снова закачало. Холодная, липкая паника поднялась из живота к горлу, сжимая глотку. Феликс был абсолютно один в этой бездне. На тысячи миль вокруг — ни души.              Нет. Нет, нет, нет.              Он заозирался, а картинка стала шататься. Кругом одна сплошная поглощающая синева, от которой невозможно сбежать. А куда бежать? Что поблизости? Куда отбросило яхту? Кто-то может помочь? Ли вдохнул глубоко и попытался успокоить мельтешащий рой мыслей, который подбивал сердце к скачкам, а нервы — к срыву. Но то, во что превратилась «Хазана», не позволяло спокойствию разлиться внутри хотя бы на жалкие секунды.              Грот-мачты не было: остался лишь обломок в четыре фута, еле как соединённый с гиком. Табернакль валялся на боку, а вслед за ним тянулся вырванный из палубы кусок дерева. Вспышка, мимолётная, как блеснувшая в небе молния, принесла смешанный со смехом шум волн, горящие от натягивания паруса пальцы, слышимое за спиной: «Улыбнись, Ликс» — и поддающуюся силе ветра ткань.              Ли обернулся, но там лишь бескрайний океан, а не наклонённая к плечу голова и поднесённая к лицу камера. Не эта улыбка, хранящая мягкость, не тонкие переплетения морщинок у глаз, не протянутая навстречу ему рука, которая манит к себе и с ветром обволакивает лицо сладким «люблю». Заболело внутри так, словно ножом проткнули лёгкие. Пересохшие губы мелкими глотками поглощали солёный воздух, стараясь унять дрожь. Но не помогало.              — Хёнджин! — закричал, и голос его потонул в пучине тишины. — Хёнджин!              Он звал, крепче сжимая поручень, вглядывался в каждую точку, в каждое смазанное пятно, надеясь увидеть там его. До тех пор, пока сил орать не осталось. Пустота всё равно не смогла бы ему ответить.              — Где же ты, Джинни, — обречённо прошептал, на секунду прижимаясь лбом к предплечью. Острая волна боли заставила поморщиться и зашипеть.              Последние полгода он не помнил, что значит одиночество — первая вылазка подальше от Таити обернулась пониманием, что вдвоём легче и лучше, особенно, когда рядом был не чужак, а дорогой человек, который разделял не только обязанности и постель, но и мысли. Саму жизнь.              Что же теперь?              Как Феликс его найдёт? Чем поможет, если «Хазана» напоминает тонущий корабль, который вот-вот окажется на дне, и внутри тела такая же рваная рана, тянущая его вниз? Он сглотнул и попытался успокоить скачущие нервы, но ревущее сердце препятствовало. Прямо так же, как и в детстве, когда мать упала в коридоре, а стоящий в дверях мужчина поднимал её, прося прекратить рыдать. Но было невозможно. Прибежавший на крик ребёнок оказался избит десятком фраз, часть которых навечно отпечаталась в нём.              «Он не погиб, вы лжёте!»              «Дилан, вернись!»              «Я не смогу без тебя!»              Ликс не мог понять то, что конкретно испытывала мать на похоронах, где гроб оказался пустым, ведь её боль была другой — режущая осколками утраты любви. Его была иной: внутри зверем ревел брошенный сын, который бежал за уходящими от него объятиями, руками, просил поговорить и снова сказать: «Я никуда от тебя не уйду». Ему было всего восемь лет, когда он потерял самого близкого человека. А сейчас, всего полгода назад обретя нового, вновь упустил. И теперь переживал всё то, в чём варилась мама.              Феликс сглотнул и выпрямился. Он не хотел больше терять. Совсем недавно смотрел вперёд, и будущее впервые не пугало своей неопределённостью. Сквозь привычную размытую пелену проступили очертания двух фигур, идущих рядом. Всё равно, где — на залитом солнцем причале, в густых лесах или под дождём в каком-то городе. Не имело значения, что их ждёт. Главное то, что маяк их любви просто освещал дорогу, чтобы они никогда не сбились и не потеряли друг друга в темноте. Дом был в них. И отчаянно хотелось вернуть его часть, чтобы сквозняк боли и беспокойства больше не разгуливал по устланному разбитыми стеклами полу.              Пока Хёнджин там — в бескрайнем океане, Ликс здесь. И чтобы помочь ему, сначала Феликс должен был помочь себе.              Он добрался до двери, ведущей вниз, и дёрнул за ручку, но в ответ получил лишь жалобный скрежет досок. Ли упёрся ногами в палубу и рывком потянул на себя — первый раз, второй, третий — внутри гневя строителей этой яхты. Ведь, если бы не было её, ничего бы этого не случилось.              Дверь отлетела; Феликс пригнулся и, осторожно опустив ногу на влажную ступень, скрылся в беспорядке. Везде царил хаос: промокшие насквозь книги продолжали плавать на поверхности, осколки сверкали под мелькающими лучами солнца, шторы неподъёмным грузом тянулись прямо к полу, еле как удерживаясь на своих местах, вода скопилась в правой части комнаты, накреняла судно, и мерзкий запах забился в ноздри. Феликс одной рукой упирался в стену, а второй хватался за лестницу, но в конце соскользнул и полетел точно на пол, хлёстко ударяясь.              — Сука, — сматерился себе под нос и закричал, ведь ногу сковало пламенем. Казалось, в нос вот-вот ударит запах жженной плоти и послышится треск дров.              Ли отполз, сел и подтянул штанину; холод пробежался по телу от вида икры, увенчанной засохшей кровью и небольшой раной. Пустяковая. Не заметил её раньше, поглощённый паникой, но мерзость от одного лишь вида сжала спазмами желудок.              Он сомкнул челюсти и вернул ткань на место. Потом успеет с этим разобраться, сейчас важно было другое. Ликс добрался до штурманского уголка, смахнул с сидения осколки, упал на него и тут же повернулся к УКВ-радиостанции, настраивая волны. Раз за разом, как заученную мантру, повторял: «Мэйдэй, приём» — но в ответ тишина. Гнетущее, доводящее до злости и внутреннего рёва молчание.              Услышать хотя бы что-то… Хоть одно слово, хоть едва различимое из-за помех «Приём».              Но этого не будет.              Никто не ответит, ведь микрофон, как и сама станция, сломаны. Ли отбросил его в сторону и пальцами зарылся в волосы. Это конец. Чёртов грёбаный конец, где никто даже не сможет узнать, что судно потерпело крушение и им нужна помощь. Знает ли кто-то из близких, что творилось в океане в то мгновение, пока они плыли в Сан-Диего? Когда заметят пропажу? Пытался ли вообще кто-то выйти с ними на связь? Когда начнутся поиски?              Один вопрос ознобом облизал загривок и заставил съёжиться: «А будут ли их вообще считать выжившими?» — ведь в черноте вспышками замелькали обрывки страшной ночи.              Волны, напоминающие десятиметровые цунами, разевали пасти и норовили слопать с потрохами.              Густая, тягучая тьма пенилась и зазывала.       Жёлтые костюмы, крик родного голоса, лестница в трюм и мгновенная тишина разума.              Феликс сглотнул и облизал губы. Это был шторм, который они не успели обойти, и оказались почти в самом эпицентре. Подбрасываемые вверх и вниз, пытались выкрутить «Хазану» и сбежать, но за ними следовали попятам, ударяя тела всплесками и накреняя судно. О палубу разбивались хлёсткие капли падающего с неба хрусталя, Ли поскальзывался, едва не падал за борт, но вовремя удерживался, и на мгновение, почти что сталкиваясь лицом с водой, он видел в ней свою смерть.              Феликс подумал, что не выживет, и, пока всполохи озаряли чёрное небо и обретшая контур бездна стремилась их поглотить, он успел попрощаться с матерью — не представляя, что с ней станет, когда последовавший за отцом сын больше не скажет ей: «Привет», — с Джисоном, прося прощение за то, что на Бора-Бора Хан ступит уже без него, и даже с Хёнджином, который стоял у штурвала и старался их спасти.              Столкнувшиеся взгляды должны были быть последним, что увидел Феликс. Дрожащие губы не успели сказать самых важных слов, ведь завопивший Хван оборвал его и приказал спуститься в трюм. Смотрел с умело скрытой паникой и просто просил быть там.              «Пожалуйста, Феликс…» — и едва качнувший головой Ли уже на ступенях по пути вниз. Перед ним все предметы летают: из стороны в сторону катаются по полу, падают с полок — еда, которая совсем недавно забивалась в ноздри ароматом пряных специй, пачкала обивку дивана. Он сделал всего лишь несколько шагов по направлению к столу, как предсмертный скрежет яхты поразил слух, и пенящийся убийца поглотил «Хазану», укладывая на кровать сна. С первым влетевшим внутрь сгустком воды Феликс головой впечатался в стену и потерял сознание.              Он мог больше не очнуться, но чудом было то, что яхта вернулась в прежнее положение, а не стала одной из тех кораблей, которые покрыты мхами и съедены коррозией на самом дне.       Чудо то, что они выжили. Джинни должен быть жив. Он не мог умереть. На борту отсутствовала шлюпка, и Феликс, абсолютно уверенный в том, что Хёнджин спасся на ней, пытался унять прогрессирующую с каждой секундой панику. Ему нельзя было предаваться самобичеванию и валянию на палубе, задыхаясь именем, которые было одновременно и ядом, и самым действенным лекарством.              Феликс должен починить, отыскать, спасти.              «Не сиди на месте, делай это» — нежностью шепнуло на ухо. Даже если хотелось рухнуть замертво — нельзя. Пришлось опустить руки и обвести взглядом трюм. Ему нужно проверить двигатель, откачать воду, убедиться в том, что система водоснабжения работает и не придётся мучительно долго умирать от жажды, избавиться от тяжёлого груза цепляющегося за борт паруса и натянуть новый.              Ради себя. Ради Джинни, который находился где-то рядом и ждал его.       Только ради них.