Adrift

3 месяца назад.

Лонг-Бич, штат Калифорния, США.

      — А наши соседи решили украсить дома гирляндами и мишурой. Я им говорю: «Зачем? Новый год только через полгода», — а они мне в ответ: «Да потому что «Рождественскую историю» посмотрели». Чудные, конечно. А ещё…              Феликс нахмурился и прислонился боком к стене. Взглядом вперился в объявления: в кинотеатрах уже который день шёл показ новинки «Поменяться местами» и цены на билеты уже успели упасть; на листовках женщины улыбались и зазывали в школу для подготовки к экзаменам. И было пару уведомлений о поиске работы.              В воздухе витал аромат перемолотых зерен, слишком отчетливо доносились голоса из соседних кабинок. Ли невольно стал свидетелем чужого разговора и рождественского казуса какой-то тётки Мари. Старался абстрагироваться и сосредоточиться на матери, только выходило слишком плохо.              — Мам, повтори, пожалуйста, очень плохо слышу, — прижал плотнее трубку и вслушался в дрожащий на телефонной линии голос. Помехи разрывали слова, шумящие в очереди ожидания люди наседали на голову.              — Говорю, дерево воспоминаний сделала! Оно такое большое получилось — всех-всех уместила, кого могла. И двоюродных бабушек, дедушек, твоего кузена с семьёй и нас с папой. Там фотка такая забавная: в саду ещё, когда мы за столом сидели. Тебе тогда три годика исполнилось. Весь испачкался в папином торте.              Приятная тоска по тем временам, которые Ликс толком не помнил, омыла сердце. Его детство кроилось обрывками, и ему было жаль, что не всё можно было запечатлеть навечно. Да и у матери будто бы проскользнула грустная улыбка — ей тоже было печально, что теперь это всё превратилось в прошлое, а в настоящем она была одна.              — Ты молодец, мам. Я уверен, что это очень красиво.              — А ты приезжай и посмотри, чтобы убедиться, — голос потерял былые краски и живость, сменяясь усталостью переживаний. — Я скучаю, дорогой. Очень сильно хочу тебя увидеть.              Каждый раз слова кололи тело, и чувство вины за то, что он находится так далеко, медленно поднималось из низов. Феликс забыл уже, как выглядит Австралия, как чувствуется Сиднейский воздух, и каково это находиться в том доме, где провёл большую часть жизни. Отчётливо в памяти засела только своя комната, и мама убедила, что ничего не меняла с тех пор, как сын закрыл её. Она постоянно убиралась в ней, поддерживала порядок и подолгу могла оставаться внутри. Ей казалось, что её Феликс совсем скоро придёт после школы или университета, сбросит рюкзак возле самого входа и завалится на кровать. А потом живо побежит на кухню, ведомый ароматом свежеприготовленной еды, и будет рассказывать о том, что произошло за день. Не будет пока закрываться и огораживаться шипами, как делал это некоторое время, а позволит приблизиться, потрепать волосы и обнять.              Когда миссис Ли невзначай рассказала об этом, у Ликса пропало настроение на несколько часов, и вместо радости от нового места он испытывал грусть по старому.              Так и сейчас вместо лёгкости на плечах повис камень.              — Я тоже, мам, — признался он и прикрыл глаза, вспоминая сохранившийся в памяти образ и пальцем рисуя на стене силуэт.              Если убрать эти помехи и посторонние голоса, перебивающие друг друга, то можно представить, что он не один. И по правую сторону не телефонная трубка, а мама. Он надеялся, что ему показался донёсшийся всхлип.              — Ма, ну ты чего…              — Всё в порядке, дорогой, — прочистила горло, отодвинув трубку, выдохнула, прежде чем вернуться к разговору. Натянула привычную улыбку, которую Ликс наизусть выучил на расстоянии. — Ты знаешь, я пока делала дерево, подумала, что там должно остаться ещё место, чтобы ты поместил свои фотографии. Ты же много путешествуешь, как папа… Он бы гордился тобой, — невзначай упомянула отца, и в сердце кольнуло слишком больно. — Поэтому, когда ты приедешь, привези хоть что-то на память. Закроем с тобой пустое место.              Уголок губ дрогнул.              — Их уже слишком много скопилось.              — Вези все, хочу посмотреть, где был мой мальчик и что его окружало.              Правильнее было спросить «кто», потому что за пару месяцев жизнь Феликса претерпела значительные изменения и наконец та самая пустота, которую мама встречала постоянным недовольством и беспокойством, сменилась на не перестающие без перебоя звучать «Джисон» и «Хёнджин». Последнее при каждом звонке, и мама считала, что у сына наконец-то появился ещё один близкий друг. Выражала по этому поводу радость, говорила, что им очень повезло встретиться и смотреть на вещи под одним углом, но даже не подозревала, что от дружбы там лишь слово и всё перетекло в любовь.              Пленяющую сознание, тёплую, как шерстяное одеяло, такую же яркую, как солнечный свет в ясный день, и нужную. Необходимую.              Феликс не мог признаться в своём выборе так — по телефону. Миссис Ли была не из тех, кто со спокойствием принял бы эти новости. И уж лучше сказать об этом в лицо, но явно не в ближайшее время. Пока по плану у них был совершенно другой маршрут и… Будто слишком рано. Ликс хотел подождать ещё месяц-другой и уже потом предложить Хвану отправиться в Сидней. Не ради экскурсии и очередной галочки в графе посещённых городов, а ради знакомства.              Как пара.              Дверь кабинки приоткрылась, и бородатое лицо деда появилось в проёме, но потом тот виновато посмотрел и поспешил скрыться. Феликс глянул на висящие часы — его минуты выходили, однако прощаться совсем не хотелось.              — А где вы сейчас? Я просто подзабыла, всё никак не могу вспомнить.              — Лонг-Бич, пригород Лос-Анджелеса.              — Там, наверное, красиво, да? — мечтательно протянула мама, и Феликс качнул головой. Только запоздало понял, что его не видят.              — Да. Мы пока только посмотрели марину и центральную улицу, но виды тут потрясающие.              Феликс хотел, чтобы не только он видел это всё вживую. Даже несмотря на то, что Ли позаимствовал фотоаппарат Хвана и фиксировал почти что всё, снимок не мог передать того, что наблюдали глаза. Река Лос-Анджелес разрывала землю надвое и омывала два берега, тянущихся вдоль дорог. Она впадала в залив Сан Педро, охватывающий порт, в котором они остановились, и Феликсу нравилось смотреть на её блестящую поверхность, пока они шли и спрашивали у местных дорогу до отделения почты.              Его пленяла незамысловатая простота Лонг-Бич: сотни маленьких домов усеяли земли вместе с лужайками по левую сторону, пока отдельно по правую отвели местность для фабрик и заводов, подальше от жилых комплексов; несколько высоток возвышались в центре, десятки парусов трепетали под силой ветра на стоянке, и дороги были такими чистыми. Люди там не надевали макси холода и пренебрежения: они улыбались, были открыты к коммуникации, носили то, что хотели: будь это яркие, кричащие о подбирающейся середине восьмидесятых цвета, или неброские вещи. Их глаза светились, и сам Феликс чувствовал себя свободнее и легче.              Он был уверен в том, что так не везде: где-нибудь подальше от центра, с другой стороны, на окраинах всё обстояло хуже, но в его планы не входило брести так далеко. Они хотели обзорно посмотреть город в течение нескольких дней и отправиться дальше — куда, пока не знал, но одна мысль всё равно давно грелась внутри.              Их маршрут решался чуть ли не в последний день, и это происходило слишком спонтанно.              Феликс даже не думал, что спустя две недели после Гавайев попрощается с Джисоном и метнётся заново в Калифорнию, но уже в Монтерей. Хёнджин предложил, Феликс согласился, ощущая резко подскочивший азарт и желание пойти дальше. Для человека, который постоянно перемещался, тяжело было осесть в одной точке. Хван был таким же, оттого перед сном просто бросил идею. А с утра они оба её осуществили.              Синее небо, домик возле моря, горы вдали, тёплый песок, липнущий к мокрой коже, первый кит, встреча с которым произошла случайно, когда «Хэнбок» отплыл далеко от берега. Феликс чуть ли не прыгал на палубе, хватаясь за релинг и то и дело оборачиваясь к Хёнджину.              Наперебой звучало: «Смотри! Смотри, боже, это кит, настоящий! Какой он огромный!» — словно это было какое-то восьмое чудо света. Хван улыбался, но только из-за реакции Ликса. Даже ребёнок не радовался так какой-нибудь игрушке, как делал это он, прося срочно сфотографировать, пока не стало поздно. Снимок с обнажающим зубы Феликсом и распыляющейся струёй воды на фоне висел у них на доске. И Хёнджин слишком часто обращал на него внимание, скользя любовным взглядом очертаниям лица и следом по другим местам, куда потянула их судьба.              Монта-Бей, Санта-Барбара, Малибу, Лонг-Бич, где яхта пришвартовалась всего пару часов назад.              И впереди ждало ещё много интересного.              — Молодой человек, вы скоро? Я должен позвонить внучке, поздравить со свадьбой, очень уж надо, — снова заглянул в кабинку дед, вырывая из размышлений.              — Да, секунду, — качнул головой и поднял с пола рюкзак.              — Ликс, кто там?              От пристального взгляда, голоса в трубке и заразительного смеха, похожего на хрюканье свиньи, за стенкой разрывало в стороны.              — Мам, мне пора уже идти. Время закончилось.              Миссис Ли по ту сторону спешно заверила, что всё в порядке. Но задержала привычными словами.              — Так, ешь хорошо, всякую гадость в ресторанах не бери, лучше своё приготовь. По вечерам в тонкой одежде не ходи, прохладно всё-таки…              — Мам, тут под двадцать семь градусов в среднем, — хмыкнул Ликс, но это не остановило мать от выдачи наставлений.              — Вообще по ночам лучше никуда не ходи, мало ли опасно там. Знаю я эти все города-курорты, криминал один кругом. И ещё что… Вроде всё. Хёнджину передавай от меня привет! Пусть тоже хорошо ест!              — Не переживай за нас, мы уже взрослые, — улыбнулся Ли, ощущая, как от дорогого сердцу имени разливается тепло. Дедушка тяжело вздохнул, и пришлось поспешить. — Всё, мам. Я пошёл. Люблю тебя.              — И я тебя, дорогой. Счастливо провести время!              Гудки забили в ухо, и Феликс опустил трубку. Быстро покинул кабинку и вырвался из духоты почтового отделения в жару улицы. Пошарил глазами по сторонам и выцепил стоящий в тени дерева силуэт. Хёнджин осматривал окрестности Даунтауна — района, где, несмотря на обилие машин, была странная тишина. Маленькие дома мешались с крупными зданиями, которых пока было единицы, учебным заведением на другой стороне улицы; позади он уже успел выцепить торговый центр в два этажа, в который непременно хотелось зайти. Фасад больно красивый — такой белоснежный, с красными полосами.              — Тебе от мамы привет, — голос Феликса заставил повернуться и улыбнуться.              — Ей от меня передал?              Ли виновато поджал губы и помотал головой — не сообразил.              — В следующий раз со мной пойдёшь и поговоришь с ней. Она будет рада тебя услышать, — нацепил лямки рюкзака и поставил руки на бока, так же осматриваясь. — Ну что? Куда пойдём?              Хёнджин качнул головой и вышел под лучи солнца, пальцем показывая в торговый комплекс. Феликс сразу же зажегся, едва сдерживая себя от желания схватить Хвана за руку и потянуть его за собой. На улице они соблюдали негласное правило — не взаимодействовать так, как им хотелось и как они могли, потому что отношение общества может быть неоднозначным, а зарабатывать себе лишние проблемы не хотелось. Это кололо разочарованием, потому что всё, что им оставалось, — осторожно соприкасаться мизинцами, переплетая их ненадолго, и просто смотреть.              Но кричащие о чувствах взгляды спрятать было невозможно.              Прохлада торгового центра встретила чистым белым цветом на колоннах, которые окружали середину и поддерживали второй этаж. Возле небольшого фонтана резвились дети — тянулись руками к воде, заворожённо смотрели на летящие брызги и носились мимо идущих людей. Кто-то сидел на скамейках без спинок в окружении пакетов и зелени растений. Из колонок лилась приятная музыка, сплетаясь в ненавязчивую симфонию голосов и смеха.              Хёнджин и Феликс остановились, скользя взглядами по фудкортам на первом этаже, ярким вывескам, подсвеченным неоном, маленьким столикам, которые были заполнены почти что до отказа, по полосам красного, тянущимся вдоль потолка и рассеивающимся у стеклянных вставок на нём.              Второй этаж оказался не менее красивее первого — магазины с едой сменились одеждой и товарами для дома. Феликс перепрыгнул несколько ступеней эскалатора и стал осыпать витрины взорами и тихими восклицаниями, слетающими с губ. На манекенах последние писки моды, вопящие о яркости цвета, забавные украшения. Ли не сдержался и зашёл в один из них, обернувшись через плечо и улыбнувшись так ярко, что у Хвана приподнялись уголки губ.              Внутри играл джаз, у полок со свёрнутыми рубашками стояли женщины, рассматривая их и обсуждая, какой фасон больше подойдёт их мужьям, девочка, вышедшая из примерочной, кружилась перед матерью в ярко-красном платье. Феликс подошёл к стенке, на которой в ряд были выложены шляпы, и нацепил на себя жёлтую с зелёным пером. Следом рука потянулась к солнцезащитным очкам в широкой оправе.              Хёнджин встал возле и, скрестив руки на груди, наблюдал молчаливо за сменой аксессуаров. Только стал возмущаться, когда Ли с коварной улыбкой напялил на него розовые очки с фламинго и кепку с надписью «Металлика рулит». Фотоаппарат мелькнул слишком неожиданно, и два лица — одно счастливое, а второе с поджатыми губами и вздёрнувшимися бровями — запечатлелись на плёнке.              Консультант, стоявший неподалёку, покосился на них, но ни слова не сказал: внимание перешло на старушку, ищущую платье для вечера встречи с одноклассниками.              Они не планировали покупать слишком много из-за ограниченного бюджета — во время переправок выходили на подработки, чтобы выцепить хоть несколько бумажек — но красная табличка со скидками и резко найденная в рюкзаке Феликса заначка сделали своё дело. Они плелись по улицам в поисках мотеля с тремя пакетами, забитыми новыми штанами, шортами, парочкой футболок, кофт и рубашек. Одну из них Ли нацепил сразу — у него была слабость к Гавайской расцветке, и на ткани пестрел оранжевый закат, тёмные фигуры пальм и чёрные силуэты птиц в золоте неба.              По указателям на дороге получилось быстро добраться до вытянутого одноэтажного здания с табличкой «Tower Motel». На тёмной кирпичной кладке висели объявления: о начале туристического сезона, о проведённом ремонте, графике уборки, о неделе вечеринок в Gaslamp — баре, совмещённом с клубом, в восточной части Лонг-Бич — поиске пропавшей собаки и ценниках. Последние были приемлемые, особенно на совместный номер. Только за ресепшеном мужчина странно на них посмотрел, уточняя точно ли не нужна раскладушка или может всё-таки комната с двумя кроватями. Нисколько не смутившись, они ответили, что не нуждаются в этом.              Покрытая золотистой краской цифра тридцать три за собой скрывала небольшое пространство. Тёмно-синий ковёр с бледно-голубыми кругами устелил весь пол, но большая часть скрывалась под большой кроватью. На ней красное, расписанное узорами одеяло, белые подушки, которые боками касались дубовых краёв тумб. Феликс поставил пакеты и с разбегу прыгнул на постель — сбоку в широком зеркале шкафа подлетело его отражение и утонуло в мягкости матраса. Он и не мог подумать, что в мотеле будет так хорошо.              Хёнджин прошёл дальше, осматривая ванную. Щёлкнул выключатель, и голубая плитка впитала в себя рассеянный свет лампочки. Всё стояло компактно: раковина с маленькими полками, санузел и возле него кремового цвета ванна. На крючках висели чистые полотенца, возле коврика стояли тапочки.              — Я так устал, — громко протянул Ли, зевая.              И закрывший шторы Хёнджин дело лишь усугубил. Слишком потянуло в сон, что даже стало всё равно на просящий еды желудок. Хотелось обхватить подушку и пролежать так до самой ночи. Только этого ему не позволили. Длинные пальцы заскользили по ногам, защекотали пятки, и Ли в протесте стал бить ногами. Но пытка не прекращалась. Ли перевернулся на спину, смахнул упавшие на лицо волосы и взглядом стал испепелять.              — Я же говорил, не делай так никогда. Иначе… — всякое ворчание потеряло свою грозность и сломалось на конце, превращаясь в резкий выдох, когда Хван взялся за щиколотки и дёрнул на себя, заставляя прокатиться по кровати к изножью.              Колено упёрлось в матрас меж раздвинутых ног, две ладони — по обе стороны от головы, загоняя в клетку жара. Феликс сглотнул, смотря широко раскрытыми глазами на нависающее сверху лицо.              — Иначе? — учтиво подсказал, облизывая губы.              А у Ликса в голове звенящая пустота. Что он хотел сказать? Какие последствия могли бы быть? А какое условие можно было выдвинуть? Глаза забегали по чертам, вперились в родинки, утонули в чёрных омутах. Всё равно уже стало.              — Ещё не придумал, — потянулся вверх и примкнул ко рту поцелуем.              Мокрый звук отскочил от стен и ударил пламенем тела. Языки пошло переплелись, и обыкновенный голод сменился голодом тактильности, которой не было слишком долго. Хёнджина потянули за шею ниже, бедро прижалось к его боку, и пятка, скользнув по ягодице, надавила на неё, приближая максимально. Грудная клетка стала чаще вздыматься, ведь сердце участило свой бег, и Феликс рассчитывал на продолжение, когда Хван отстранился, ладонями проводя по талии. Смотрел томно, и ждал.              Только рука неожиданно метнулась к волосам и потрепала их.              — Давай, пошли.              Хёнджин отстранился, и Феликс посмотрел так, будто не верил. Его брови взметнулись, покрасневший рот приоткрылся, кутаясь в прохладу воздуха. Пульсирующее желание не нашло свой выход, и Ли не двигался, думая, что сейчас всё вернётся на свои места. Так, как должно быть. Губы к губам, руки к его рукам, переплетая пальцы, пах к паху. Но Хван отошёл к сумке, достал оттуда чистую футболку и сменил одежду, пресекая всякую надежду.              Феликс бросил: «Обломщик» — нехотя поднимаясь. Смотрел пристально, почти что обиженно, отчего на пухлых губах поселилась усмешка, и пошёл в ванную. Включилась вода.              — Нужна помощь? — веселье скользнуло в сладком голосе Хёнджина, но из-за двери донеслось: «Себе помоги».              Они не ушли слишком далеко — по пути к мотелю успели заметить небольшое кафе, которое, к счастью, оказалось полупустым. Это была по большей степени бургерная, где в меню было всё, но есть салаты, когда в ассортименте имелся соблазнительный фастфуд, казалось кощунством. На столе совсем скоро появилась большая сетка картофеля фри, два стакана с колой и сочные гамбургеры со стекающим соусом, золотистой корочкой у добавленного бекона, хрустящим солёным огурцом и идеально прожаренной котлетой. От вкуса закатывались глаза, а от вида за окном не хотелось отрываться.              Всё здесь казалось идеальным.              И еда, и улицы, по которым они стали гулять после перекуса, и усеянная зеленью земля, которая рябила и радовала своим цветом, и парки, и люди. Феликс почти что влюбился в закатный Лонг-Бич. На пригород упало сотканное из алого полотно. Огненный шар почти что касался горизонта и утопал в красном цвете, который рассеивался сверху и уходил в бледно-фиолетовый. Это было самым красивым, что только могла нарисовать природа, ведь каждая смена суток сопровождалась уникальными узорами на небе.              В мотель они вернулись, когда ночь полностью вытеснила всякий свет. Завалились внутрь номера, по очереди приняли душ и легли спать, ведь сил не осталось ни на что.              Зато в следующий вечер выжали из себя максимум. Феликс, заметивший объявление о предстоящей вечеринке в баре, предложил сходить туда. Хёнджин особо не любил скопление людей и подобные мероприятия, но под напором чужих глаз сдался. Стоял возле зеркала, поправляя кофту поло. Стоило только потянуть за замок, как бежевый цвет ткани обнажил бы загар груди, живота; Хван расстегнул молнию ровно настолько, чтобы были видны лишь болтающийся на шее кулон и выступающие ключицы. Вкупе с джинсами Феликс такой образ оценил, обводя силуэт снизу вверх довольным взглядом и пристраиваясь рядом, чтобы оцепить взором и себя.              Пальцы припустили ворот чёрной безрукавной кофты, затянули ремень серых штанов и провели по зачёсанным назад волосам. Тёмно-карие радужки потекли по телу.              — Красивый, — Хёнджин наклонился к нему, губами прижимаясь к плечу, и ехать куда-то перехотелось.              Можно было остаться так — наедине, в тишине комнаты, которую никто не смел бы прервать — соседние номера были пусты, давая полную свободу. Широкая ладонь легла на поясницу, мягким пленом сжала бок и подтолкнула к себе.              — Ты тоже ничего, — бегунок стал ниже, обнажая больше кожи. — Но так получше.              Кончик языка смочил плоть влагой; воздух в комнате задушил ароматом геля для душа и разгорающимся желанием. Оно выливалось из краёв глаз, текло по шее, и Ли вслед ему повёл пальцами, оставляя на теле невидимые следы. Ногти царапнули пространство меж грудей, и Хван сделал шаг вперёд, порываясь предложить никуда не ехать, но Феликс перехватил руку, убирая со своего тела, и нырнул в сторону.              — Один: один, — губами бесшумно произнёс, ухмыляясь.              Хёнджин опустил голову, пытаясь унять разогнавшееся сердцебиение и стряхнуть наваждение. Только оно усилилось, когда Ликс встал позади и его ладони проникли под кофту, очерчивая поджавшийся живот.              — Давай, Джинни, чем раньше уйдём, тем быстрее придём, — низко, басисто, рисуя на теле подушечками пальцев мурашки и обещание продолжить.              Мыслями Хван был далеко не в том баре, куда они добрались за двадцать с лишним минут из-за неожиданно возникшей пробки. Он находился всё ещё там — возле зеркала, представляя, что Ли всё же оказался в клетке его рук и планы на вечер резко сменились. Только сейчас он сам оказался зажат спереди выпирающей столешницей, сбоку — Ликсом, шерстящим по меню, справа — афроамериканкой, громко болтающей с незнакомцем на вечер, а позади — танцующей под джаз толпой.              От количества народа могли бы порваться стены маленького помещения, но все теснились — кто-то прислонялся к стенам, без тени сомнений и страхов припадая друг другу в страстном поцелуе, кто-то сторонился парочек и предпочитал болтать, а кто-то отдавался ритму сменяющейся музыки. Она варьировалась от рока до блюза, сменялась медленными ритмами и быстрым техно.              В голове стало легко с первым коктейлем и после того, как Феликс утащил в погрузившийся во тьму танцпол. Неловкие движения поначалу переросли в состязание, когда с улыбками на лице они исполняли повороты, взмахи, и показывали не такую уж и деревянную пластику моряков. На лицах и спинах выступил пот, в радужках поселился бесконечный живой огонь, который перебрасывался от каждого человека, находящегося в баре, к другим — таким же заряженным и полным энергии.              Это пламя было синим — таким же, как свет прожекторов, и ненарочно бьющие в спины люди подтолкнули друг к другу. Хёнджин не помнил, как это произошло — он почувствовал, как в грудь упёрлись ладони, и руки сами потянулись к светлым волосам. Пальцы зарылись в них, притянули к себе и губы смяли друг друга, закручивая клубок волнения и жажды. Надеялся, что всем станет просто всё равно на них, и каждый будет занят только своим делом.              Хёнджин своим — уже, языком играясь и обводя контур распахнутого рта. Он не хотел теряться в потоке переключающихся треков, звоне стаканов, десятков чужих тел. Хван желал потеряться лишь в одном Феликсе и не делить отведённые им жизнью минуты с другими.              — Давай уйдём? — попросил он, плохо соображая, сколько прошло времени с приезда.              Может, около часа? Но это ведь уже лучше, чем ничего. Они успели увидеть, как преображается Лонг-Бич с приходом ночи — как просыпается ещё больше народа, преимущественно молодёжи, и как та стекается в места, похожие на это, отдаваясь ритму, атмосфере, свободе.              Феликс жарко выдохнул «Давай», и путь в такси казался самым большим мучением. Смотреть украдкой друг на друга, касаться лишь коленями широко расставленных ног и с трудом поддерживать беседу со слишком разговорчивым таксистом. Он интересовался, понравился ли им пригород, что успели посетить, и советовал, что ещё нужно обязательно посмотреть. Феликс в пол уха слушал, кивая, а Хёнджин умудрился даже рассказать о других городах, где им уже удалось побывать. Глаза таксиста округлялись от количества упомянутого.              — Я, кроме Лос-Анджелеса — и то, по работе был вынужден — нигде не бывал. Вот так, всю жизнь живёшь, а ничего и не видишь. Всё мимо проносится… Помню, в шестьдесят пятом я ещё отправился… — договорить не успел, резко нажимая на педаль и тормозя так, что пассажиры полетели вперёд. — Сволочь пьяная! Чтоб тебя черти побрали! Глаза разуй, пешеходный переход дальше, — плюнул, одним взором убивая шатающегося мужика, который выкинул в воздух руку со средним пальцем и поплёлся дальше, прикладываясь к горлышку. — Вот такие дойти лишний раз не могут, разметка, вот же! — рукой указал на белые полосы и знак, мимо которых проехали. — И потом мы страдай из-за них.              Ликс и дальше бы внимал чужим возмущениям, если бы не резко лёгшая на бедро ладонь. Широкая, идеально охватывающая его ногу, греющая сквозь ткань. Хёнджин рефлекторно взялся, когда завизжали шины и посыпалась водительская брань. А теперь не отпускал и, намеренно отвлекая внимание таксиста разговором, медленно поднимался выше и опускался.              Ли, облизнув губы, отвернулся к окну, в котором видел своё покрасневшее лицо и сменяющиеся контуры построек. Всё думал, сколько светофоров им осталось, сколько поворотов нужно преодолеть, чтобы оказаться на пункте назначения. И практически сразу вылетел из машины, как только вывеска «Tower Motel» показалась в поле зрения.              Сердце отдавало в висках. Расплатившийся с водителем Хёнджин быстро нагнал и, не сдержавшись, прижал к стене, не дойдя до двери их номера всего пару метров. Никто не мог выйти — если только любопытный мужчина на ресепшене не рискнёт высунуться и вглядеться в темноту коридора, в котором один силуэт чуть ли не врастал в другой, целуя мокро, пошло, блуждая по телу руками. Пальцы оттянули ворот кофты, и Хван оставил блеклый бутон любви на шее. До закатанных глаз и просьбы не останавливаться, вылетевшей хрипло с тихим стоном из горла.              Это было слишком легко выполнить.              — Я и не думал прекращать, — проронил на ухо и потянул в комнату.              Мрак прервался светом прикроватной тумбы. Одежда полетела на пол, только штаны зацепились об изножье и свесились. Феликс упал животом на кровать и прижал горящую щёку к предплечью, слыша, как Хёнджин возится в сумке. Но зря это сделал, ведь взглядом упёрся на своё отражение в зеркале. Нагой, с мурашками, пробежавшимися от понимания, какой вид может открыться с такого ракурса. Сердце билось сильно, отдавало в рёбра, а по телу циркулировала не кровь, а густое, вязкое желание.              Поперёк горла встал ком, и зрачки метнулись к появившейся фигуре. Она встала меж разведённых в стороны ног, проминая коленями матрас. Обводила взором любимое тело, которое успела изучить за всё это время от и до. Рассеянный свет играл, стекая пыльцой по напряжённым мышцам живота Хвана, по выступившим венам, тянущимся к паху. Феликс облизнул губы и выдохнул, когда широкие ладони легли на поясницу, в привычном нежном жесте огладили и спустились к ягодицам, сминая и заставляя выгнуться от прохлады и давления.              Близость с Хёнджином не теряла свой вкус — каждый раз это бешеный коктейль и неожиданность. Мягкость переплеталась с резкостью, спешность с навязчивой медлительностью, когда никто не торопился, намеренно ходя по шаткому канату терпения. Его у Феликса с каждым разом было меньше, особенно сейчас, когда искушение материализовалось, прячась в глазах Хёнджина, который наконец заметил, куда был направлен взгляд Феликса.              Посмотрел через зеркало на него — красного, распалённого, закусывающего губу от неспешно растягивающих пальцев и хлюпающей смазки. Не отрывая взора, Хван опустился ниже, прикусил мягкую кожу ягодицы и провёл по ней языком. А затем проложил поцелуи выше: губами прижался к боку, лопатке, руке, изгибу плеча и шеи. Жаркое дыхание лизануло ушную раковину.              — Нравится смотреть на нас? — пальцы двинулись глубже, пламя зрачков в отражении перепрыгнуло Феликсу, закатившему глаза и сорвавшемуся на сладострастный для слуха стон.              — На тебя.              — Брось, не принижай себя. Посмотри, как ты красив, — внутри резкая пустота неприятно уколола живот, но севший на колени Хёнджин потянул на себя, заставив спиной вжаться в грудную клетку. Подбородок мягко повернули к зеркалу, пухлые губы поцеловали шею, широкая ладонь огладила грудную клетку, пресс, и головка надавила на вход, срывая выдох.              Теперь Хван был в тени; свет упал на Феликса, и кожа засверкала от выступающего пота. Он не мог дышать из-за стимуляции, которую приносили сжавшиеся кольцом вокруг члена пальцы, и из-за толчка, заполнившего наполовину. Ликс упёрся затылком в плечо, позволяя дальше осыпать кожу поцелуями. Сносило голову от каждого движения, от собственных дрожащих бедер, подающихся назад, навстречу, но это всё не было быстро.              Постепенно, не гонясь за мелькающей вдали разрядкой, а так, чтобы наслаждаться каждым шёпотом брошенным словом.              «Ещё.»              «Джинни.»              «Смотри.»              «Люблю.»              Последнее потонуло в смявших друг друга губах. Феликс завёл руку назад и надавил на затылок, углубляясь. Языком соприкоснулся с другим, и Ли протяжно замычал от того, как резко толкнулся Хван. А потом ещё. Ещё.              Заставил оторваться, в беспамятстве просить непонятно что, и скоро локти упёрлись в матрас. Это было похоже на пытку и самую лучшую награду одновременно, сносящую голову. Свет скользнул по спине, превращая кожу в мокрый шёлк. Воздух был густым и тяжёлым, как само их дыхание, сплетённое в один клубок.              Ли уронил голову на скрещенные руки, но голос Хёнджина ударил кнутом власти.              — Смотри в зеркало, Ликс. Ты первый начал это.              Зря. Всё задрожало, когда Феликс из-под упавшей на глаза чёлки выцепил их переплетённые страстью силуэты. При каждом толчке тело Хвана напрягалось, ускорялось, отбивало о его бёдра пошлый, мокрый звук соединения. Но потом он намеренно переставал двигаться: медленно выходил и наполнял полностью за одно движение, заставляя сжимать одеяло дрожащими пальцами. Всё внутри просило не останавливаться, и с покусанных губ слетало по слогам произнесённое:              — Хёнджин.              Буря в голове, шторм в сердце, жажда по отношению друг к другу. В мутном взгляде мольба, которая растворилась в приглушённом вскрике, сжавшемся нутре и тепле обрушившегося сверху тела. Струны души тряслись от того, как пальцы Хвана умело на ней играли — его губы осыпали плечи мелкими поцелуями, в звоне в ушах осели обрывки слов.              «Самый лучший.»              «Родной.»              «Люблю тебя.»              Вставать даже никуда не хотелось, потому что размазало по одеялу любовью, страстью, весом. Но Хёнджин поднялся под недовольное мычание, заставил пойти в душ, и, пока капли смывали с тела Ли липкий пот и жар, он убирал кровать. Закутанный в полотенце Феликс вышел совсем скоро и на мгновение попал в кокон рук. Он улыбнулся от прижавшихся ко лбу губ и залез под одеяло, провожая взором оголённый силуэт. Красивый.              Только его.              Блаженство растеклось в груди, и Ли зевнул, нажимая на лампу. Единственным источником света стала тонкая полоса из ванной, но вскоре и она исчезла. Дверь с щелчком открылась, шторы плотнее задёрнулись, матрас прогнулся, руки притянули к себе, и Ликс обнял Хёнджина, закрывая глаза. Длинные пальцы стали водить по выступающим позвонкам. Они разгоняли спокойствие, грели, и к этому теплу хотелось льнуть. Веснушчатая щека потиралась о грудную клетку и, казалось, единственным звуком, помимо разговаривающих на улице постояльцев, было биение сердца.              На нём уже было выбито одно имя, но сейчас рядом мелкими стежками выводилось «навсегда».              — Ликс, — голос позвал мягко.              — М?              — А ты уже думал, куда отправимся дальше?              От кивка светлые волосы защекотали кожу. Ли повернул голову и переместил ладонь выше, начиная медленно обводить контур ключиц.              — Помнишь, ты говорил, что уже был в Бразилии?              — Да.              — Но ты ещё не был в Рио. Поэтому, я подумал, что мы могли бы увидеть его вдвоём.              Складка кожи пролегла меж густых бровей.              — Но туда слишком далеко плыть. Месяца три точно без всяких стоянок и при условии, что ветер будет идти по течению, а не против него.              Пусть однажды Хван уже ошибся в расчётах, но сейчас он был уверен в них. Ликс отвёл взгляд и негромко сказал:              — Может, и не нужно плыть? Можно ведь полететь.              Заминка заставила нервничать. Хван поморгал, не до конца понимая.              — А как же «Хэнбок»?              Феликс приподнялся на локте и посмотрел в глаза.              — Мы можем вернуться на Таити… Там заодно у Тианы в начале сентября день Рождения, она была бы рада увидеть тебя, ты сам говорил об этом. К тому же, мы бы успели заработать побольше денег, Джисон бы присмотрел за яхтой. А потом мы бы слетали на неделю, может больше, и вернулись бы.              Уголки пухлых губ дрогнули в подбирающейся улыбке. Пальцы скользнули со спины выше, слабо обхватывая заднюю часть шеи.              — Ты уже всё рассчитал?              — Не совсем. Я не знаю, сколько займёт путь в Рио, нужно ли будет тратиться на пересадки, но… Просто хочется побывать там. Посмотреть на статую Христа-Искупителя, о ней все говорят, походить по улицам, посёрфить, — под конец отвернулся, обводя узоры на одеяле.              Феликс не был уверен, что Хёнджин согласится. Но хотелось, чтобы сказал на предложение «да», ведь это было одним из тех мест, которые так хотелось посетить. Однажды во время переправок Ли услышал от мореплавателей о Латинской Америке — удивительном месте контрастов, и больше всего поразили рассказы об обрамлённом Атлантикой кусочке суши с красивыми пляжами, флорой и живописными видами. Он не знал, как там на самом деле — всё ли так идеально, как рисовали чужие слова, поэтому желал убедиться в этом лично.              Но теперь не один. А с тем, кто владел его сердцем и стал важной частью жизни.              — Значит, слетаем, — сорвалось с губ Хёнджина, заставив поднять голову.              Искры забились в глазах, и карамель радужек вновь стала теплом растекаться по нутру.              — Правда? — не веря спросил Феликс и, получив кивок в ответ, потянулся вперёд, оставляя короткий поцелуй на губах. Отстранился, вновь смотря на лицо: — А мы окажемся когда-нибудь в Европе? Там столько мест, Джинни, так хочется увидеть каждое из них.              Радость сочилась из него, несмотря на то что ответ на ещё один вопрос не получил. И Хёнджин впитывал её, ощущая, как настроение взлетает до Небес и все мирские проблемы, с которыми они были вынуждены сталкиваться почти что каждый день, гаснут на фоне Феликса.              Счастье. Он был его олицетворением, оплетая лозами любви сознание и прогоняя темноту. Даже сейчас во тьме номера Ликс оставался самым светлым пятном, не позволяя теням заползти на кровать и поглотить. Смотрел с такой надеждой, облизывая всё ещё красные губы, и порывался снова примкнуть ближе. И Хван против воли улыбался, пропуская меж пальцев пряди.              — Доберёмся обязательно, Ёнбок-и.              Феликс завис, хлопая ресницами. Прозвучавшее слово казалось чужим, оттого странным. Но то, как нежно это было произнесено, сжало всего изнутри, и жар стал покусывать щёки.              — Как ты меня назвал?              — Ёнбок-и.              — И что это значит?              Хёнджин сполз чуть ниже и повернулся, чтобы лица оказались на одном уровне. Уложил ладонь на щёку, собирая подушечками веснушки, и стал медленно поглаживать.              — Это корейское имя, которое означает «счастливый дракон». Я нашёл его недавно, пока читал книгу, и сразу подумал о тебе… По звучанию очень похож на «Хэнбока». Тот переводится как счастье, и моя яхта — билет в него. А ты… — большим пальцем провёл по нижней губе, одним взглядом оставляя поцелуи на лице. — Ты тоже моё счастье, Феликс, и билет в моё будущее.              Пульсация сердца смешалась с шумом крови в ушах. Светлые волосы заправились за ухо, линию нижней челюсти обожгло прикосновением.              Всего одно слово, а подбило слишком сильно.              Ёнбок-и.              Счастье Хёнджина.              Феликс словно увидел его в первый раз, вновь испытывая с нуля весь коктейль чувств и эмоций, где последним ингредиентом стало всепоглощающее чувство. Оно разрывало грудную клетку, проламывало рёбра и заставляло медленно задыхаться. Ли молча потянулся вперёд и обнял, вжимаясь лицом в изгиб плеча и шеи. Тихий смех укрыл сверху одеялом, ровно как и сомкнувшиеся на спине руки.              — Родной, ну ты чего? — щекой прижался к волосам, ощущая, как губы оставили поцелуй на коже.              Ли закрыл глаза и выдохнул:              — Люблю тебя.              Для того, чтобы сказать это, не нужно было причины. Это не было по праздникам и из чувства благодарности за что-то. Это говорилось просто так, и то два слова не могли вместить себя всё то, что клубилось в душе. Безмерное обожание. Принятие такого, каким ты являешься: с недостатками, положительными сторонами, в любую погоду и во всякое состояние. В нём меж букв невидимыми чернилами выведено: «Оставайся так же рядом», «Я хочу быть только с тобой», «Мне так хорошо», «Пусть это будет надолго», «Ты мне нужен любым», «Ты так прекрасен. Просто весь ты», «Я ни за что тебя не потеряю».              Хёнджин понимал, что имеет в виду Феликс, ведь сам чувствовал не меньше. Впервые за последние годы был так счастлив, живя каждым мгновением на полную, а не существуя. Так странно, что для того, чтобы обрести покой в мире и в себе нужен был лишь один человек. И если бы у каждого в мире было по одному такому — любящему, заботливому и бережному — планета увидела бы больше улыбок и искупалась бы в лучах радости.              Хван крепче обнял, целуя светлые волосы. Не каждому дана такая любовь — вспыхивающая искрами страсти и тонущая в одеяле нежности и покоя, поэтому её надо беречь. Греть в своих руках, убивать всякие сомнения своим присутствием и жить каждым днём их маленькой вечности.              — И я тебя, родной. Очень.       

???

      

Центральная часть Тихого океана.

25 дней в океане.

             — Дьеп.       — Пролеб.              — Барнстед.              — Дурбан.              — Нассау.              — Убеда.              — Чья беда? — Ликс нахмурился, поворачивая голову.              Скрестивший на груди руки Хёнджин усмехнулся.              — Твоя, если не ответишь через пять секунд. И тогда я снова выиграю, — мелькнувшая на лице улыбка заставила Феликса бросить «Да конечно» и мысленно запрыгать по карте в поиске городов.              Они перебрали почти что всё на «А», но Ли верил, что осталось ещё хоть что-то. Он не мог проиграть уже в четвёртый раз с перевесом в одну победу — и то, по той причине, что слишком быстро отсчитал финальное время, не дав Хвану поразмышлять. Но Хёнджин таким не кичился, покорно ожидая.              Феликс закусил нижнюю губу и вздохнул. Голова уже болела, и все города смешались в кашу. Он метался от Евразии, о которой почти что ничего не знал, ведь никогда толком не рассматривал, прошерстил все берега Южной и Северной Америки вновь, оцепил мысленно Африку и в отчаянии вернулся к Австралии. Его маленькая Родина собрала множество букв, кроме одной нужной. Хотя…              Ли прищурился, а потом хлопнул в ладони, довольно протягивая:              — Аделаида. Тебе на «А».              — Опять? — вздохнул Хван и отвернулся, взором упираясь в оранжевую ткань.              Феликс кивнул, довольный тем, что не потерялся в обилии названий и отыскал хоть что-то. Раньше у него обычная игра в города не вызывала таких сложностей — сейчас словно ластиком из памяти стёрли множество наименований, отчего приходилось лишний раз напрягаться. И у Хёнджина так же — многое просто исчезло, несмотря на то что карту он знал всегда лучше.              — Раз… — коварно наседал, видя, как округлились чужие глаза и метнулись к нему.              — Эй, это нечестно! Я давал тебе больше времени.              Ликс пожал плечами и протянул «два», упираясь рукой в висок и с улыбкой глядя на Хвана. Его черты обрели немного живости — так странно, учитывая, что нога медленно отмирала. Фиолетовый окрасил её до колена, вокруг самой раны запёкшаяся кровь каждый раз доводила до тошноты, когда нужно было приступать к обработке. На дне бутылька ещё осталось немного спирта; бинты неоднократно стирались и, на удивление, были почти что чистыми. Хёнджин стойко терпел боль, закрывал глаза под извинения Ли и просьбы потерпеть, а потом прятался в подрагивающих ладонях и усталом, но тёплом взгляде.              Однако в последние несколько дней что-то поменялось.              Феликс не мог понять, что именно — просто стало легче и надежда, что Гавайи рядом, вспыхивала в нём после пробуждения. И засыпал он с мыслями об островах, грея её, как последний огонь во тьме.              Возможно, дело было в том, что они больше не говорили о будущем и том, что их ждёт потом. Ли не хотел лишний раз слышать, что только у него есть шансы выжить. Это угнетало, капало на мозги и разрезало сердце на куски. Он уже восьмой месяц видел рядом с собой Хёнджина — его тёмные глаза, улыбку пухлых губ, которых слишком часто касался. Как можно было согнать его со страниц грядущего, если Ли кутался в его объятьях, сгорал в пламени страсти и безудержной любви, строил планы, где они рука об руку шли дальше по жизни? Чувствовал, как душой прирос к нему, но она противно гудела, перехватывала дыхание и по ночам заставляла задыхаться от кошмаров.              Феликс порой не понимал, где реальность, а где придуманный его мозгом сценарий.              Но Хван рядом спасал. Его берег, за который Ли цеплялся, как за последнюю соломинку, соединяющую с настоящим миром, а не грёзами и разъедающими сознание мыслями.              — Три, — пропустил смешок с того, как нахмурилась его любовь, бурча под нос: «Я с тобой больше не буду играть.»              Возможно, легче стало и по той причине, что Феликс отвлекался, придумывая развлечения, которые не требовали никакой физической нагрузки. Он устал вариться в котле переживаний — они уже изъели его плоть, оставляя обугленные лоскуты, и поэтому пытался заклеить раны смехом, той радостью, которая была когда-то далеко. Началось всё с морского боя, танчиков, угадывания чисел — и Хван всё время побеждал, читая мысли. Потом Ликс притащил уцелевшие книги и просил назвать любую страницу, номер строки, выбивая себе предсказания.              Больше всего запомнилось, что Хёнджину выпало: «— Ты ничего не знаешь о шахматах. — Зато я много знаю о поражениях.» Он невесело ухмыльнулся, косясь на скрытую пледом конечность. Действительно, знал слишком много, покорно вставая перед судьбой на колени. Может, это была его расплата за счастье? Кому-то его дают просто так, а кому-то обрывают жизнь, потому что оказался недостаточно хорош для этого.              Или просто потому, что жизнь — штука слишком тяжёлая, непредсказуемая и чаще всего несправедливая.              Феликс среди сотен возможных фраз случайно выцепил одну: «Спокойствие просто так не приходит, его нужно приманивать.» И он делал это всеми оставшимися силами, вычеркивая со страниц дневника страх.              — Четыре.              Хёнджин поджал пересохшие губы и вздохнул.              — Знаешь, от твоего последовательного счёта я не вспомню быстрее. Ты меня сбиваешь.              — Если бы ты знал, уже бы сказал.              Хван повернул голову и взглядом прожёг. Ликсу казалось, что на дне зрачков всё ещё плещется жизнь, и это омывало сердце очередной надеждой, что у них вдвоём всё получится. Именно вместе, а не порознь.              — Ты беспощаден, Ли Феликс.              — Но ты меня всё ещё любишь, — наклонился вперёд и потёрся кончиком носа о чужой. Пахло солью, болью, канувшим в океан временем. Не хотелось его терять. — Пять. Ты проиграл. — Выдохнул в губы, примыкая с поцелуем.              От ветра дрогнула натянутая ткань, парус на малых волнах помчал быстрее. Лежащая открытая тетрадь на скамье с шелестом перевернула страницы. Выведенная дата «пятое ноября» рядом была украшена двумя точками и скобкой.              «Привет? Не знаю, как начинать, каждый раз думаю и не нахожу ничего подходящего. Сегодня пошёл двадцать пятый день, если верить моему отсчёту. Из хороших новостей: скорость течения стала быстрее и, возможно, мы окажемся возле Гавайев намного раньше. Я не хочу больше спать. Мне бы в руки бинокль, и я сидел бы сутками напролёт на носу и высматривал бы землю.       Если честно, я уже забыл, каково это — жить нормально. Я уходил в плавание на месяцы, но это ощущается уже годом или одним бесконечным днём. Будто бы мы застряли в одной точке, и крутимся на месте. Никаких судов, самолётов. Ничего. Хотя пару дней назад мне показалось, что я увидел остров… Но он потом пропал, будто его никогда и не было. Хёнджин сказал, что у меня начались галлюцинации. А я уже не знаю. Всё может быть. Просто этот океан везде. Одна и та же вода, одно и то же небо — только облака сменяют друг друга и всё. Я раньше не думал, что может быть настолько херово. Но теперь меня тошнит от одного вида воды, и я мечтаю поскорее отсюда выбраться.»              Феликс пальцами пригладил волосы, заправляя за ухо, и лбом прижался к чужому лбу, не открывая глаз. За закрытыми веками были они: только вернувшиеся на Таити, попавшие в удушающие объятия Джисона. Они снова дышали свежестью Папеэте и были под его солнечными лучами, делясь своими планами на грядущее будущее. Слушали то, как Хану понравился концерт, смотрели сделанные им фотографии и улыбались от того, как подскакивал друг, распевая песню любимой группы.              Тогда было весело, легко. Почему они этого не ценили?              «Но не будем сегодня о плохом, ладно? Даже среди чёрной полосы всегда есть место белому свету. Джинни, вроде, стало получше — по крайней мере внешне. Он сегодня даже смеялся с моих анекдотов. Или от их тупизма, но это не суть. Главное, что я снова услышал его смех и в очередной раз увидел его улыбку. Она для меня сейчас ценнее всего. Не знаю, что со мной бы было, если бы рядом не оказалось Хёнджина…»              Несколько слов оказались перечёркнуты, и новая строка впитала в себя чернила.              «Я снова начал скатываться куда-то не туда. Просто почти месяц не писал ничего хорошего, даже странно. Но надо привыкать. Что за сегодня произошло? Я обыграл Джинни в танчиках — туда его, а то обошёл меня везде, где мог. Будто бы проник в мою голову, сидит там и не выбирается. Невозможно так угадывать числа и ходы, чёртов телепат. Но, ладно, это было весело. Надо придумать что-нибудь ещё, а то второй день подряд от морского боя уже воротит. Может, в города? Я его точно обыграю — я в этом деле профи.»              Широкая ладонь легла на щёку, стирая следы измотанности. «Ещё чуть-чуть» — слышал где-то на периферии и кивал, наивно веря.              «Ладно, я пошёл. Надо проверить паруса и заново снять измерения, чтобы не сбиться с курса. Если всё хорошо пойдёт, то меньше, чем через две недели мы спасёмся. Всего две. Пусть они пронесутся быстрее, умоляю. Я не долго протяну на этих играх и на этой еде. От неё уже плохо. И… Это прозвучит очень странно, но рыба теперь не кажется таким уж плохим вариантом. Тем более, осталось мало запасов…       Нет. Справимся. Всё будет хорошо. Осталось совсем немного. Мы вернёмся домой. Обещаю самому себе и Хёнджину.»              Снизу пустое место, но, когда закат окропил небо, рука спешно вывела на пустой строке:              «P.s. Я всё-таки проебал в города.»