Adrift

6 месяцев назад.

Папеэте, Таити.

      Серые тучи нависали над морем. Они тянулись вдоль небосвода, поглощая свет солнца, но не спасали от стоящей духоты. За спиной шумели птицы, в рюкзаке звенели безделушки. Феликс был не в силах скрыть улыбку, пока ноги вели его к одному дому. Он смотрел на осыпающие берег волны с набережной, вслушивался в придорожную музыку из кафе и взором отлавливал пролетающих мимо птиц.              Как же он скучал по этому городу. Такому простому, беспечному, принёсшему ему десяток поводов для радости.              Стоило остановиться и ненадолго обернуться, как глаза среди наполовину заполненных рядов пристани отыскали слишком хорошо запомнившуюся яхту.              — Приходи вечером, я буду ждать.              Феликс только ступил на землю Таити, как уже ощущал тягу назад — к тому, с кем пробыл почти целый месяц и к кому успел привыкнуть. Каждый день его видел, практически каждый час, и это не надоело. Наоборот, привязало невидимыми цепями и хотелось просто быть так: с ним, с переплетёнными пальцами, с дорожкой влажных следов на шее и губах, с поддержкой и вниманием, выраженными в присутствии и взглядах.              Феликс боялся, что ему это всё наскучит и время будет тянуться слишком долго. Только оно в отместку таким мыслям потекло со скоростью течения и привело их обратно на Таити. На этот солнечный, покрытый зеленью и обрамлённый лазурными водами остров, где начался отсчёт нечто важному. И Ли мог быть благодарен в этом Джисону, к которому сейчас направлялся, пересекая улицы. Из-за него ведь оказался здесь.              Порой днём Папеэте был похож на заброшенный город. Несмотря на свою яркость, он укрывался покровом лености и его дороги пустовали, изредка являя взору машины, велосипедистов и людей. Народ выползал наружу, когда солнце близилось к закату и воздух не был насыщен духотой. Феликс смахнул со лба пот, взбираясь в гору. Он хотел уже наконец оказаться возле дома друга и увидеть его реакцию. Если, конечно, вместо выходного день не окажется рабочим.              Нужно было столько всего рассказать, и язык уже чесался, чтобы завалить информацией и узнать в ответ то, что творилось на Таити за время его отсутствия. Только при мысли, что придётся говорить о Хёнджине, стало неловко — впервые. Словно это было секретом, который не каждому можно доверить, даже если слишком хотелось.              Мелькнула нужная крыша, и показались растения в ярких горшках возле двери. Ликс ускорился, минуя чужие дворы, и совсем скоро подошва зашаркала по дорожке, ведущей к порогу. В застоявшейся тишине природы и гуле собственного пульса можно было различить ещё один — работающий телевизор, из которого голоса выливались на улицу через открытое окно. Ли облизнул губы и подошёл к деревянной раме.              Улыбка растянулась на лице, когда макушка друга и раскинутые вдоль спинки дивана руки показались взору. Локти упёрлись в потрескавшуюся краску, и Феликс пригнулся, постучав.              Джисон, заинтересованный больше в сериале, чем в реальности, не обратил внимания. Он был прикован к героям, скачущим на лошадях в мире Дикого Запада и сражающимся на пистолетах. Сердце прыгало по тем же кочкам, ведь он не хотел, чтобы любимого героя ранили. Подрывался всякий раз, стоило выстрелу ошеломительно прозвучать и напугать зрителя завесой дыма. Но любимец песков и ветров вырывался из серого облака и мчался дальше.              Хан вздрогнул, когда позади раздался хлопок и знакомый на периферии голос проронил:              — Мистер Хан, вам пришло письмо.              — Почта по понедельникам, я уже получал, — отмахнулся он, наклоняясь ближе к телевизору.              В оранжевых песках скакуны вели гонку: пока один мчался к финишу, другой вёл погоню. Выживет или нет. Выживет или нет. Выживет или…              — Оно от Ли Феликса.              Джисон фыркнул. Невозможно, ведь друг был сейчас далеко — на бьющих живостью и блеском волн Гавайях. Говорил, что будет там всего лишь пять дней, но чутьё подсказывало, что они превратятся во все пятнадцать и возвращения можно будет ждать нескоро. Интересно, чем он там занимается? Всё ли у них с Хёнджином в порядке? Нашли ли общий язык?              Хан хмыкнул от своего же вопроса, растягивая губы в гаденькой ухмылке. Если бы не нашли, вообще бы не решились туда отправиться. Вдвоём. После тех обжигающих взглядов, когда становилось понятно, что в пространстве возле них ты являешься лишним звеном и пора сваливать куда подальше. В самую первую встречу, поддатый из-за своего дня Рождения, он плёлся обратно домой, опираясь на Феликса, и в пьяном бреду наперебой говорил, какой же Джинни красивый, что Ли обязательно надо присмотреться и…              — Ну притяжение между вами даже соседние столики почувствовали, — оттолкнулся, разводя руками и едва не падая в клумбу с цветами.              Джисон знал о предпочтениях Хёнджина, о том, кто нравится Феликсу — подавно. И он просто ждал, когда прозвенит метафорический таймер и столкновение двух фигур будет неизбежным.              Мужской крик из телевизора сбил спесь размышлений и заставил подскочить, прижимая руку к губам. Хан просмотрел и не заметил, кто упал в пылающий костёр песка, отчего сейчас округлившимися глазами прожигал экран. Пороховой дым заслонял область видимости, тёмная тень силуэта мелькала в нём, направляя пушку в лежащего. Дрожь волнения укрыла тело.              Кто же? Кто?              Завеса мучительно медленно стала рассеиваться, и тёмные фигуры становились чётче. Джисон перестал дышать, и в ушах повис стук маятника. Это было сравнимо с экзаменом в школе и первым побегом с уроков, когда пульс зашкаливал. И только показалась строка субтитров, как телевизор щёлкнул и погас. В чёрном экране мелькнуло отражение ошарашенного, ничего не понимающего Хана и стоящей на столике вазы.              — Э… Э, ты чего! — Джисон поморгал, а потом нахмурился, подходя ближе и хватаясь за телевизор. — Эй, подожди, не отрубайся! Я ведь не узнал, подстрелили Стефано или нет, эй! — постучал по коробке, проверил провода и нажал несколько раз на кнопку включения. Но всё тщетно.              Ни звука, ни картинки, доводя внутри до тряски от разочарования и негодования. Он ведь специально ждал воскресенья, чтобы завалиться на диван и спокойно посмотреть сериал, держащий его в обороте уже третий месяц. Пропустить даже одну серию равнялось преступлению и полной неразберихе в последующих частях. Уже было такое — после смены решил не торопиться и подумал, а ну его это всё. Только потом округлившимися глазами вперился в такой же округлившийся живот главной героини и в сноску «спустя три месяца». С тех пор старался не пропускать и сейчас отвлёкся всего лишь на мгновение, как всё пошло вновь не так.              — Вам срочная телеграмма от Ли Феликса, — настаивал голос неизвестного позади, раздражая пуще прежнего.              — Да не мог он мне её отправить! Он… — обернулся, готовый уже в клочья порвать пришедшего так не вовремя почтальона.              Но вместо старика или его сынка в оконной раме Феликс заглядывал внутрь. Наклонил голову к плечу и смотрел внимательно, считывая растаявшую вмиг злость и появившееся смятение.              — … на Гавайях сейчас, — закончил Джи, сглотнув так и не вылетевшее оскорбление.              Довольный реакцией Ли достал из кармана рубашки открытку. На ней изображён остров Мауи с полосой тёмного песка, неоновой зеленью и рассыпавшимися бутонами оранжевых цветов возле горы. Там штамп на голубом небе с цифрой «1983», а на обратной стороне тремя разными почерками выведенное:              «Если бы мы с тобой оказались там вдвоём, я бы тоже вытащил тебя из кустов, друг.»              «Это место идеально, чтобы опробовать твою новую камеру. Сплаваем туда на сей раз не в отдельных компаниях, а вместе?»              «Хан Джисон, моя семья всегда рада принять тебя. Приезжай скорее, Мауи ждёт, как и я, Алайна и мой будущий сын (а, возможно, и дочь).»              — Говорю же: Вам письмо, — Ли обнажил зубы, и Хан отмер.              Его глаза загорелись, и стало как-то всё равно на по непонятной причине выключившийся телевизор, на повисшую загадку, кого же подстрелили в сериале. Важным стал человек, явившийся на его порог, и Джисон побежал к двери, едва не упав из-за скользящих по полу носков.              Щёлкнул замок.              В темень коридора ввалился свет вместе с Феликсом, которого Джисон обхватил поперёк тела и затолкал внутрь, прыгая на месте. Снова кости трещали под натиском сильной хватки, и смешанный с хрипом смех вырывался из горла. Не получалось даже обнять в ответ, ведь руки плотно прижались к бокам, и всё, что Ликс мог делать, так это просить отпустить его.              — Я ж не ждал так рано! — признался Джи, наконец дав возможность вдохнуть глубже воздух и пошевелиться. — Я думал, вы там надолго засядете.              — Я ведь говорил, что уедем на пять дней и вернёмся под конец марта, — Феликс поправил рюкзак и потянулся за вовремя спрятанной в карман открыткой.              Надеялся, что после такого она осталась в целостности. Выдох облегчения сорвался с губ — небольшие заломы на краях, но не так страшно. Он протянул её Джисону, и тот тут же пошёл в глубь дома, поближе к окну, чтобы рассмотреть всё внимательно. Улыбка счастья не покидала его ни первые минуты, когда он взором оглаживал рисунок и закусывал губу от написанных друзьями слов, ни позже, когда засвистел чайник и аромат трав и блюд разнёсся по кухне.              Они сидели за столом, и Хан, подперев щёку кулаком, наблюдал за Ликсом. То и дело говорил: «Вот это попробуй обязательно», «И вот это съешь — соседка дала, очень вкусно», «А вот это по новому рецепту, как тебе?».              На языке осел вкус не аппетитного батата, а ядовитой соли, которую даже вода с первого раза не смыла.              — Тебе честно сказать или как другу? — Ли поморщился, вытирая рот.              Джисон вздохнул, отмахиваясь. По лицу уже всё было видно. Забрал тарелку и выкинул содержимое в урну, бурча себе под нос, что больше не станет верить рецептам старушки Слоан с рынка. И батат в полцены больше тоже не станет покупать.              Он сел обратно на стул и откинулся на спинку, оглядывая пристальным взором покрывшуюся загаром кожу. От молчаливого внимания Ликс перестал есть, так и не донеся вилку с овощами до рта. Она застыла в воздухе, как и немой вопрос: «Чё такое?». Только Джи не собирался ни слова говорить — уголки его губ потянулись вверх, а в глазах застыл хитрый блеск.              Вмиг Ли ощутил себя так, будто его оголили и вытолкнули на площадь, заполненную народом. Неловко стало, и он опустил руку, хмурясь.              — Ты чего так смотришь?              — Жду, когда ты начнёшь всё рассказывать в самых мельчайших деталях, — скрестил руки на груди и поморгал совсем невинно.              Ему слишком хотелось узнать, как прошло путешествие. Одной из основных причин стала ставка на «Иден», когда он мысленно сам с собой поспорил, что два пути не разойдутся в ближайшую неделю точно и тесно переплетутся в новых встречах. Взаимный интерес был виден, как тучи на небе сейчас, но Хан не думал, что это может перерасти в плавание до другого острова, тем более до Гавайев.       Казалось, что это временное увлечение: ни Хёнджин не питал к любовным делам азарта, ни Феликс не искал их, превращая свою жизнь в скитание от одной точки к другой. Разные внешне, но так похожие внутри, они просто поймали общую волну, и вскоре она должна была пойти на спад.              Однако та, похоже, в противовес набирала обороты и становилась смертоносным для прежних устоев цунами. Ли отвёл взгляд, и на щеках слабо проступил румянец, который он попытался скрыть за поправлением волос.              — Да нормально прокатились, — пожал плечами, не зная, чем особенным можно поделиться.              Джисон изогнул бровь.              — «Да нормально прокатились»? И всё? А где Ли Феликс, который обычно без умолку пересказывает каждый час своей жизни? Что ты с ним сделал?              Или правильнее было спросить, что с ним сделал Хёнджин, ведь внутри поселилось понимание, что не всем хочется делиться. Это было маленькое счастье — совсем хрупкое, непонятное, только образующееся и такое невесомое, что его хотелось защищать всеми возможными силами. Будто скажешь слово — и вся сказка просто испарится.              — Ну, понравилось на Мауи, — облизнул губы, упираясь локтями в стол, и почесал затылок. — Там виды очень классные, даже получше, чем на Оаху. Особенно мне понравилась природа… Там такой красивый рассвет, Джи! А закат — мечта. Я такой нигде не видел. — Оживился под конец, выпрямляя спину.              Ли без остановки стал расписывать красоту флоры, рисуя пейзажи тех мест, которые совсем недавно видел вживую. Снова будто бы ощущал, как листья оставляют невидимые полосы на коже, стоило задеть их в лесу, видел, как цветы блещут красками и устилают землю лепестками, скалистые возвышенности и воду, обрамляющую остров.              Но за стеной всех эпитетов и картинок он сам не заметил, как в речи стало проскальзывать всё чаще одно и то же имя.              «Мы с Хёнджином тогда всё поселение обошли, и, прикинь, народа было будто больше, чем здесь…»              «А вода там — такой кайф, я из неё не вылезал, когда мы были на пляже. Хёнджин больше к фотографиям склонялся — всё ходил, снимал что-то, но красиво, мне понравилось.»              «Пока мы взбирались на Халеакалу, я думал, что всё пропустим. Но мы успели, и там оказалось так… Я даже не знаю, какое слово подобрать. Вот ты же там тоже был, да? Отлично, тогда ты меня понимаешь. Мы ещё с Хёнджином на фоне рассвета сфотографировались, но на камере всё равно не так, как в реальности.»              «Это вообще угар! Мы когда по лесу шли, наткнулись на змею. Я же их боюсь, жесть просто, так на дереве и оказался, потому что испугался и ломанулся, а Хёнджин меня потом снимал.»              «Мы вот в первый день ещё оказались у Томаса в гостях. У него жена очень добрая и так вкусно готовит. Я взял у неё на заметку пару блюд, и, пока мы плыли обратно, я приготовил их. Хёнджин сказал, у меня даже вкуснее получилось.»              «Не, это не то! А вот Хёнджин…»              Одно и то же имя сопровождалось улыбкой и сиянием глаз, и Джисон, поражённый проскочившей догадкой, продолжал наблюдать, делая мысленные пометки. Феликс светился ярче солнца, обнажая зубы, заливаясь смехом и закрывая лицо рукой, вспыхивал спичкой, стоило вспомнить момент бытовых разногласий, и тонкая плёнка румянца покрывала его щёки, когда он запинался и перескакивал на другую тему.              Как бы ни пытался рассказать о самом путешествии, у него ничего не выходило, и Хан, приставив кулак к щеке, пребывал в понимании одной простой истины. Такой чуждой для Феликса, что было слишком странно думать об этом. И уж тем более говорить вслух:              — Ты влюбился, Ликс.              Губы-сердечки перестали двигаться, и Феликс остановился на половине того, как с треском проиграл в игре «Подземелья и Драконы». Его сердце, обвязанное нитями чужого имени, забилось сильнее, и воздух, такой душный от жары снаружи, плотно обступил его со всех сторон. То, с каким спокойствием это было произнесено, заставило сглотнуть и спешно отвести взор. Пальцы смяли друг друга, хрустя суставами, и на лице Джисона появилась коварная ухмылка.              — Мой друг влюбился, — довольно протянул он, не встречая ни сопротивления, ни опровержения.              Ликс и не пытался этого сделать — язык не поворачивался сказать нет и соврать. В противовес едва заметно качнул головой, полноценно принимая поражение перед тем, от чего бежал. Наседал когда-то на голову Джисона, что справится без всего этого, не полюбит никого, потому что это лишняя морока, хотя порой так хотелось. Утверждал, что будет просто путешествовать и наслаждаться жизнью.              А теперь… Он не хотел даже покидать Папеэте, потому что этот город подарил ему гораздо больше, чем все остальные вместе взятые. Это случайная встреча, которая обмотала лентами страсти и потом задушила трепетом, лаской и такой непривычной заботой. Невозможно было подобрать правильных слов, чтобы описать то, что вызывает в нём Хёнджин.              Его личная буря и штиль души, переплетённые меж собой.              Джисон заметил перемену настроения — Феликс ушёл в себя, а этого допускать было нельзя. Особенно не тогда, когда неизвестно, что творится в чужой голове и какие именно мысли окольцовывают мозг. Он поднялся и подошёл к Ли, со спины обнимая и начиная качать из стороны в сторону под слабые протесты отпустить.              — Ну Джи, — попытался снять руки с плеч, но те крепче обхватили, и щека прижалась к светлым волосам.              — Не-а, я тебя теперь не отпущу. Ты из моего дома не выйдешь до тех пор, пока мне всё не расскажешь в мельчайших подробностях.              Ли закатил глаза.              — Не буду я ничего рассказывать.              — Э, мы лучшие друзья, вообще-то! — возмутился Хан, не веря в услышанное.              — И что?              — Как это «и что»?! И то! Тебе там мозги промыли, что ли? — он отстранился и развернул к себе Феликса, пристально смотря в глаза. — А как же наш братский негласный кодекс — делиться всем, особенно личной жизнью? Ты не пугай меня.              Но Ликс молчал, и Хан понял, что настало время безотказно работающего способа вытащить всю правду наружу. «Сиди тут» — бросил он, скрываясь в коридоре, и в комнате за стеной заскрипели дверцы шкафа. Феликс думал, что пора валить, только ноги приросли к стулу и отлипать не собирались. Его бы не отпустили просто так — даже если бы ушёл, Хан всё равно бы догнал и вернул на место. Тем более… Он устал вариться наедине только с собой.              Хотелось поделиться, как всегда это было до.              Шаркающие шаги сменились стуком бутылки о стол. Ли недоверчиво изогнул бровь, смотря на старую потёртую этикетку, но Джи махнул рукой и сказал, что это та самая, которую они пили ещё в первый день встречи.              Кухня сменилась залом, стулья — полом и твёрдым диваном, с которого Феликс столкнул друга и вытянулся почти в полный рост — часть ног лишь свисала. Джисон испустил стон боли и растёр ушибленный зад, но потом лёг на спину и вздохнул. Разговор сначала не клеился, ведь Ли молчал, а Хан подбирал слова. В конечном счёте он решил доказать, как важно делиться тем, что происходит в жизни друг друга.              — Вот смотри, распишу тебе портрет нашего будущего, — вскинул руку вверх и по очереди стал загибать пальцы. — Ты начинаешь что-то утаивать, отдаляешься от меня, перестаёшь ко мне приходить и пропадаешь неизвестно где, наши взаимоотношения становятся холоднее, я впадаю в депрессию, потому что без тебя мне будет уже не так весело, — вторая рука взметнулась в воздух, хотя Феликс не мог её видеть, ведь взором упирался в потолок, покрытый трещинками. — Я не смогу есть, у меня не останется сил работать, меня уволят и я окажусь на улице.              — Ты всегда хотел быть ближе к природе, — хмыкнул Феликс, но потом зашипел от толчка в бок.              — Тебе всё смешно, а я тебе реально расписал своё будущее. И, вообще, — он сел, смахивая волосы со лба. — Я тебе всё всегда рассказываю. Вот всё. Без тени сомнения, причём в таких подробностях, в каких даже и не надо. Я вот уверен, что про мой позор в школе, когда меня нарядили в нашу училку математики, и про мой запор знают теперь все в районе. Надо мной старик По угарал, когда принёс мне газету, а из окна услышал это всё! Ещё спросил, нужно ли мне позавчерашнее рагу, так, для помощи, я как вчера это помню!              Феликс заржал, вспоминая, как Джисон спешно проговорил в трубку: «Ликс, это, позвони позже… Мистер По, подождите, Вы всё не так поняли!» — а потом упал с дивана, когда его потянули за руку, и завязалась шуточная драка. Победителем из неё вышла едва не разбившаяся настойка, и запыхавшиеся борцы поняли, что лучше больше не рисковать, объявляя временное перемирие.              Ветер гнал облака по небесному полотну так же стремительно, как развязывался язык, и Джисон заново по полкам раскладывал воспоминания о первой любви, неудачном поцелуе, когда он промазал из-за разницы в росте и пристал к кончику носа, сексе, неловких разговорах, из-за которых они оба морщились и отворачивались.              Феликс расслабился, умещая голову на чужих коленях, и Джисон всё ждал момента. Ненавязчиво пригладил чужие волосы и спросил первое, что пришло на ум.       — А вот если вернуться к Гавайям… Где вы жили? Я чего-то подзабыл.              Лукавил, предполагая, где именно, и даже был на девяносто процентов уверен в этом, учитывая оставленные Томми слова на открытке. Феликс ответил негромко:              — В доме.              Джисон вздохнул.              — Да? А я думал — на улице.              Феликс на его выпад лишь хмыкнул. В голове стояла расслабленность — они не выпили много. Каких-то пару стопок, чтобы напряжение спало и говорить было легче.              — Мы жили в лесу возле водопада. Хёнджин сказал, что ты там уже был.              Хан довольно улыбнулся, мысленно благодаря Томми за то, что повёл их в нужное место. Оно было поистине райским — находящимся в отдалении, уединении и обрамлённый покоем леса. Дом был ярким пятном вспыхнувших красок — Джи помнил кусочек расписного пола, висящие на стенах картины, дизайн интерьера и…              Он так и замер, на что Ликс недовольно цокнул и дёрнул головой, призывая продолжить перебирать пряди. В голове закрутились шестерёнки, и коварство медленно расползлось улыбкой на губах.              — Ли-и-икс, — сладко растянулось на языке, не предвещая ничего хорошего, и Ли посмотрел на нависающее сверху лицо. — А там ведь была только одна кровать?              На вторую просто бы не хватило места, тем более, зачем она нужна там Томасу, если он приходит туда только с женой и то нечасто. Феликс помедлил, прежде чем кивнуть. Опять ощущал, как языки пламени непривычно стали опалять кожу.              — А вы спали на ней вместе? — спросил Джисон, совсем невинно моргая.              Таить не было смысла. Хан бы всё равно рано или поздно добрался до правды.              — Да.              — А вы…              — Да.              Феликс не дал закончить, понимая, что именно имел в виду друг, и тот закусил нижнюю губу, чтобы поток вопросов не сорвался раньше времени. Надо действовать аккуратнее, неспешно, чтобы не спугнуть и…              — А кто кого? — разнеслось по дому среди оглушающей тишины, выбивая дух.              Радужки Джисона заблестели живым интересом, и Ликс, опешив, не нашёл сразу, что ответить. Но его молчание интерпретировали по-своему. Ладонь пропала с волос, зависла вместе со второй в воздухе, а челюсть чуть не отпала.              — Да ладно? Да ну нет. Ты что ли его… А этого… Чё правда? Я же, боже, — потянулся к столику, но уже не к бутылке с алкоголем, а к стакану прохладной воды. Сделал глоток и обмакнул пальцы, брызгая себе на лицо. — Не, ну серьёзно?              В его понимании что-то сломалось, и мозг упрямо отказывался воспроизводить эту картину. А когда образы замелькали перед глазами, он потряс головой и ударил себя по щеке, сбрасывая эту спесь.              Феликс не сдержал смеха, и низкий бас растёкся по полу вместе с облегчающим мозг Хана признанием, что всё было наоборот. Но подробно делиться всем не стал, ощущая потребность скрыть это, словно то, что происходило между ним и Хёнджином, должно было остаться только так и не выходить за пределы. Их наблюдателями являлись стены «Хэнбока», домик на Мауи, луна, прячущаяся за облаками, и горячее солнце, освещающее переплетённые пальцы. Ограничился лишь честно сказанным: «Мне очень понравилось», — и Джисон успокоился. Его интерес утолился, но на смену старых вопросов пришли новые.              Причём не очень радужные.              — А ты теперь как? Собираешься уезжать или останешься?              Феликс облизнул губы, и улыбка медленно спала, оседая неприятным колким чувством. Он сел, прижимаясь спиной к дивану, и стал мять ладони, утыкаясь в них взором.              — Я пока хотел подольше побыть здесь. Снова на пристань устроюсь, а дальше — как пойдёт.              Джисон качнул головой, понимая, что это «дальше» может затянуться надолго. С одной стороны, был даже рад этому, потому что друг будет под боком и они смогут встретиться в любой момент, а не созваниваться раз в неделю-две или даже реже. Но, с другой стороны, что-то не давало покоя в том, как резко поменялся голос и внешний облик. На него набросилась странная тень задумчивости и даже растерянности. Не думал ещё об этом, что ли?              — Снова будешь снимать ту же комнату?              Феликс открыл рот, только ни слова не вырвалось из него. Он не хотел после тепла возвращаться в холод голых стен и квадратной клетки, находиться там каждый день и засыпать в одиночестве, прижимая к себе одеяло, а не Хёнджина. Это казалось таким неправильным. Но они ведь даже не говорили по этому поводу. Хван оставил расплывчато висеть в воздухе: «Придёшь сегодня вечером?». А потом что? Куда ему идти ночью? Даже если предположить, что Ликс проведёт её на «Хэнбоке», то где жить завтра и в последующие дни?              Сомнения стали грызть изнутри. Хёнджин же не отпустит его? Или это всё было просто увлечением на месяц, и на Таити всё вернётся на прежние круги до их встречи? А действительно ли то, что между ними, серьёзно, или так кажется только ему одному?              От этих бесчисленных вопросов утешения нет. Его мог дать только Хёнджин ответами, но никак не Джисон, ударивший кулаком в плечо.              Феликс натянул улыбку и сказал: «Наверное, да». Подумал, что было бы неплохо узнать, свободна ли она позже, и утянул Хана в обсуждение того самого сериала про ковбоев. Пылающий огонь страсти к «шедевру их современности» затмил ненадолго мрачные мысли, и Ли подумал, что сам бы хотел его посмотреть. Но, как назло, подумал, что осуществил бы это, сидя на диване с Хёнджином, если бы у него на яхте был телевизор. Настроение снова испортилось.              Когда сумерки накрыли город, пришло время уходить. Джисон уговаривал остаться, долго тянул за запястье и говорил, что они ещё не посмотрели альбом из его детства, но Феликс убедил, что в другой раз внимательно изучит каждый разворот. Под недовольный вздох и пожелание спокойной ночи Ли начал спускаться к набережной. Тонкая полоса оранжевого ещё горела на горизонте, но в окнах свет уже прогонял подступающую тьму. Мальчишки прямо на дороге гоняли мяч, наперебой крича «бей!», «ну ты и мазила!», «мне-мне», и тот подкатился к ногам Феликса.              Он сделал пас, и дети поблагодарили, сверкая не до конца выросшими зубами, и продолжили играть. Духота напрочь ушла, сменяясь прохладой, и мурашки оцепили кожу неподалёку от воды. Ветер сегодня стал сильнее, и небо под ночь затянулось тучами, предупреждая о скором дожде.              Пристань была всё ближе, и Ликс не заметил, как сам стал идти быстрее. Два чувства мешались в нём — абсолютная влюблённость, подталкивающая в спину, и страх, что это всё по итогу окажется нужно лишь ему. Джисон был прав в том, что видел искры счастья, сыплющиеся из глаз. Они сейчас следом тянулись за ним, прокладывая путь по асфальту, земле, доскам, объятым лодками по обе стороны. Только потухли, когда перед носом оказался «Хэнбок» и мягкое тепло полилось из окон наружу.              Феликс выдохнул, и поднялся на палубу. Каждый сантиметр здесь изучен до дыр, и даже в полном мраке можно было безошибочно отыскать дверь, ведущую в трюм. Пару шагов вперёд, несколько таких же направо, и пальцы обхватывают ручку. По ту сторону уже доносится играющее радио. Кажется, что-то из той самой классической музыки, которую он терпеть не может. Смычок скрипки проходился по струнам нервов, и контрабас эхом разносил по сознанию навязчивые вопросы.              «Есть ли у вас какое-то будущее?»              Хочу, чтобы было.              «Это всё по-настоящему?»              Я надеюсь, что да.              «Он тебе нужен?»              Кажется, очень.              Ли отучился сомневаться. Он старался действовать всегда так, как чувствовал, но почему-то сейчас не мог с собой справиться. Любимая игра «А что, если», разделённая на двоих, превратилась сейчас в персональный кошмар под прозвучавшую флейту, шум волн и дребезжание такелажа.              За всей какофонией звуков он не услышал приближающихся шагов, но почувствовал, как дверца подалась вперёд. Пришлось отступить, но Феликс тут же застыл, упираясь взором в округлившиеся глаза. Хёнджин так же замер в проёме. Растрёпанный, в мятой одежде; прохлада коснулась выглядывающей из-под рубашки кожи и облизала босые ступни.              — Ты меня напугал, — признался Хван, и взгляд сменился тем самым привычным, в котором Ликс хотел спрятаться.              Просто скрыться и ощутить себя вне этого острова, планеты, ведь там было хорошо. Шаг. Два. С губ Хёнджина сорвался выдох, когда руки слишком неожиданно обхватили его за талию, приближая к себе, а лицо вжалось в изгиб плеча и шеи. Опешивший на мгновение, он пришёл в себя, одной ладонью начиная медленно поглаживать спину, а вторую умещая на затылке.              Тепло, так уютно и правильно.              — Я тоже рад тебя видеть, — на ухо произнёс, и у Ликса сердце затрепетало. Рвалось навстречу к другому, отдающему сейчас спокойным ритмом, и он сильнее обхватил, не желая отпускать. — Пошли внутрь? Пока тебя не было, я приготовил пиццу.              — С ананасами и курицей? — в надежде спросил, губами водя по коже.              — Да, как ты любишь, — Хёнджин отнял от себя усыпанное звездами лицо и погладил щёки большими пальцами, прежде чем оставить короткий поцелуй. — Она, наверное, уже остыла, но думаю, будет вкусно.              Феликс качнул головой, но с места не сдвинулся. Смотрел, казалось, до безумия долго в темноту чужих глаз, не находя её пугающей. Такая родная, любимая. Не может же это всё быть игрой, правда? Он хотел верить, что нет, под тихий смех прячась в коконе рук вновь. На лице Хёнджина расцвела улыбка; аромат фруктов закружил вихрем вокруг них.              — Ну ты чего?              — Давай просто постоим немного, хорошо? — попросил, и Хван в ответ обнял сильнее, касаниями стирая плохие, непонятно откуда взявшиеся мысли.              Огонь горизонта погас, и лиловая акварель последней потонула во тьме нависших облаков. Дыхание ветра холодное, сильное, трепало одежду и подбивало в спины, но они не обращали на это внимание. Вышедший просто постоять наружу Хёнджин не думал, что столкнётся прямо так с Феликсом.              Он ждал его, поглядывая на часы и готовя. Всё думал, когда придёт, стараясь занять себя после помывки посуды хоть чем-то: теми же книгами и повтором фраз на других языках, которые знает.              Только в один момент остановился, так и не договорив предложение на корейском, ведь задался вопросом: «А как я жил до этого?». В его расписании дня не было места ожиданию кого-то, ведь никто не приходил — за исключением тех лет, когда компания постоянно вытаскивала его или заваливалась к нему без предупреждения.              Будни текли по-обычному: пробуждение, завтрак, работа, обед, отдых или починка яхты, досуг, ночь и сон. Постоянно из раза в раз одно и то же.              Однако сейчас в сутках появился смысл.              Своим присутствием Феликс стёр окружавшую пустоту, и её словно вовсе никогда не существовало. Он заставлял улыбаться вместо персонажей в книгах, злиться, когда твердолобость Ли слишком ярко проявлялась и тот отказывался принимать чужую позицию, смеяться от неуклюжести и полного непонимания, проскальзывающего на красивом лице после пробуждения.              Хёнджин впервые чувствовал то, что нуждается в человеке и в ответ ощущал себя нужным.              Первые капли дождя упали на прижатые друг к другу тела, а потом и на палубу, пристань, воду. Хван нехотя разомкнул объятия и потянул Феликса внутрь, скрывая их от набирающей обороты стихии. В трюме жёлтый свет, разрезающий тени, запах, от которого заурчал желудок. Ли скинул рюкзак и сел за стол, на котором тут же оказалась большая тарелка с пиццей. Наперебой стало звучать мычание от наслаждения и сказанное: «Как же это вкусно».              Хёнджин не мог скрыть довольства, наблюдая за тем, как кусок за куском исчезает. Всё ещё удивлялся тому, как это приятно, когда то, что ты приготовил, нравится любимому. И даже не заметил, как только крошки остались на жёлтой тарелке. Феликс откинулся на спинку и схватился за живот, грузно выдыхая.              — Я сейчас взорвусь.              — Брось, она меньше той, что была в прошлый раз, — забросил корочку в рот и вытер губы.              — Да меня Джисон у себя накормил так, будто я не ел неделю, — хмыкнул Ли, вспоминая вкус блюд. Но ярче всего сейчас взрывались сладость ананаса и расплавившийся сыр.              Хван хмыкнул, вытирая руки о полотенце.              — Он может.              Каждый раз, как Хёнджин возвращался с путешествий, его утягивали в небольшой дом, усаживали за стол и раскладывали перед ним целое меню из первого, второго и десерта. Даже в этот раз, когда Феликс только устроился на пристань, Джисон выцепил Хвана и позвал к себе ненадолго. Расспрашивал всё про впечатления, просил потом показать фотографии, которые сделал, и не переставал хвастать, что теперь и у него есть своя собственная камера. Он обещал, что обязательно запечатлеет концерт, и уже представлял, как окажется там. И, конечно же, не переставал пополнять опустевшие тарелки новыми порциями, несмотря на просьбы остановить эту пытку едой.              Но она не прекращалась.              Хёнджин после встречи с Ханом плёлся по улицам, чувствуя, будто на плечи набросили мешки с камнями, поэтому сейчас состояние Феликса было абсолютно понятным. Зевок сорвался с губ-сердечек, и глаза устало заморгали. Не нужно было лишних слов — Хван поднялся и протянул руку. Феликс, не колеблясь, вложил свою, и местоположение сменилось на каюту.              Они упали животами на кровать, и Ли готов был впасть в сон, ведь сознание больше не переживало. Оно снова оказалось в привычной обстановке, по спине стала водить широкая ладонь, и пальцы, доходя до плеч, мяли их, разнося приятную истому. Он опускал веки, прижимался щекой к предплечью и дышал размеренно; совсем неожиданно мягкость чужих губ оставила след на локте, выше, и Ли улыбнулся в настигший его поцелуй.              Наверное, именно так ощущался дом, которым он называл весь мир с океанами, материками и бесчисленными городами.              Только Хёнджин сам был целым миром, а значит был его домом.              Однако покоя снова не давало одно — кто он сам для него? Попутчик, временное увлечение, нечто большее или тот, о ком получится забыть через неделю? Почему казалось так сложным спросить это? Слова стали комом в горле, и Ликс отстранился, прижимаясь подбородком к своей руке. Зацелованные губы горели невысказанными мыслями, и он облизнул их, пытаясь понять, как лучше начать.              Хёнджин нахмурился, отловив перемену. В этот же миг в тиши каюты стал слишком отчётливо слышаться дождь, барабанящий по яхте. Будто он бил так же по сознанию, оседая смазанными каплями непонимания.              — Ликс, всё в порядке? — почувствовал неладное, касаясь щеки и согревая её.              Очень хотелось сказать «да», ведь таковым оно по сути и являлось — у Ли за пазухой полтора самых насыщенных месяца за всё последнее время, долгожданная встреча с лучшим другом, неожиданная с мужчиной, забравшим его сердце… И в последнем была самая большая проблема, ведь их статус висел под знаком вопроса. Не пара, не друзья, не знакомые. Кто они вообще друг к другу? Одинаково ли они всё это смотрят и что их ждёт потом?              В будущее не стоит смотреть, особенно если это касается людей — совместные планы могут обернуться пеплом прекратившегося общения, пустых слов и изменившихся приоритетов.              Но Феликс не хотел терять Хёнджина. Он впервые желал любить — и день, и ночь, в солнце и дождь. Находиться рядом, про себя думая, что уходить неправильно. Всё, что было до него, поблекло на фоне этих омутов глаз, поглощающих душу, и Ли бежал в обрыв неизвестности, надеясь, что его поймают и не дадут ему разбиться о скалы не взаимности.              Ликс повернул голову, падая в беспокойный океан радужек.              — Мы вернулись на Таити, а что дальше? Теперь мы расходимся? — пальцы на щеке застыли, и показалось, что подушечки похолодели.              Густые брови свелись к переносице пуще прежнего, и внутри что-то надорвалось. Та самая эйфория путешествия стала спадать, обнажая щекочущее душу опасение, что этому всему пришёл конец.              — Почему? — первое, что слетело с языка Хёнджина.              Настигшие его вопросы выбили из колеи, не позволяя здраво думать. Феликс пожал плечами, поднимаясь с кровати и садясь на её край. Растерянность забилась в клетке тела, и Хван оказался тут же рядом, взором прожигая профиль. Чужая голова опущена, взгляд устремлён себе под ноги и руки нервно переминают друг друга.              — Потому что мы с тобой не обговаривали это всё, и я не знаю, что будет потом.              — А разве это непонятно?              За короткую поездку Ликс заставил его ощутить себя живым по-настоящему и показал, как можно жить иначе — без пустоты по правую сторону и тишины по левую. Это было пробуждением после долгого сна, когда вместо черноты опущенных век зарябили пятна краски и мир стал выглядеть иначе.              Хёнджину казалось, что все его намерения лежат, как на ладони, не таясь. Только Феликс молчал, заставляя усомниться в этом. В какой момент всё пошло не так? Как долго уже думает об этой туманности, когда в глазах Хёнджина уже полная ясность, не требующая никаких подтверждений и доказательств?              — Тебе нужны слова? — обхватил подбородок Ликса и повернул к себе, не давая сбежать от взгляда.              А тот и не пытался.              — Мне нужна правда. Кто я для тебя? Чего ты вообще хочешь? — наконец-то вырвалось, вызывая одновременно облегчение и страх, что услышит в ответ совсем не то, что желала душа.              Внутри вновь океан чувств, эмоций, который несоизмерим с теми, что расположены на карте мира. Ему невозможно было дать названия, его непосильно было контролировать и нельзя было описать. Он плескался внутри, когда нависала проблема расставания, и стоял в штиле, если ежедневная рутина не менялась и они были в жизни друг друга, как данность.              Как привычка, которую уже невозможно искоренить.              Как воздух, без которого человек не может жить.              Губы приоткрылись, когда Хёнджин соскользнул с кровати и встал на колени меж разведённых ног Феликса. Широкие ладони обхватили щёки, не позволяя отвернуться, а глаза закричали: «Слушай меня внимательно», - приковывая к месту.              — Останься со мной, — проговорил он, стрелу облегчения вонзив в грудную клетку.              Прямо туда, где сердце стало стучать чаще.              — Хочу видеть тебя рядом. — И день, и ночь, просыпаясь в твоих объятиях. Чтобы первое, что я видел, и последнее, что ощущал — это ты.              Жар потёк по лицу.              — Слушать и слышать тебя в любое время суток. — Твой смех. Твои препирательства. Твоё пение. Чтобы я забыл, каково это — быть одному.              Пальцы перебрались на шею и мягким пленом сковали её, оглаживая дёрнувшийся кадык.              — Хочу знать, что ты в безопасности. Что ты сытый и спишь под крышей, которую я могу тебе дать. — Что, если тебе вдруг станет холодно ночью, ты потянешься не к одеялу, а ко мне. И я смогу тебя согреть, обещаю.              Внутри Феликса всё рассыпалось, и от взгляда Хёнджина стало совсем плохо. До невозможности держать себя в руках и молвить хоть что-то.              — Хочу делить с тобой не только постель, но и время. — Потому что эти часы в сутках и есть жизнь. И я желаю проживать их с тобой.              Руки спустились ниже и пробрались под футболку, опаляя кожу касаниями и придвигая к себе слабым рывком. Там итак невидимыми чернилами уже было выведено одно имя пером поцелуев, ладоней, взглядов. Хёнджин облизнул губы, запинаясь, но останавливаться сейчас было нельзя — не тогда, когда несколько слов всё ещё клубились в нём и раз за разом выстреливали в Феликса.              — Хочу приходить домой и знать, что ты здесь. — Просто понимать, что родное место — вот оно. Не в координатах на карте, а в тебе.              Чужая любовь лентами обмотала Ликса и перекрыла доступ к кислороду и к миру окончательно. Он смотрел в тёмные омуты глаз и утопал в них с головой. В каждом мимо пронёсшемся совместно моменте, в первой встрече, когда рукопожатие разнесло импульсы и подожгло в обоих интерес, в человеке, открывшим ему себя прошлого и настоящего. Без опаски доверившего свои тайны и страхи, которые хотелось распутывать, как клубок пряжи, чтобы наконец увидеть перед собой пустоту тревог.              — Я не говорил всего этого, потому что был уверен, что ты знаешь и чувствуешь то же самое. — у Хёнджина самого сердце трепетало, тянулось к тому, что билось так же яро. — Ты для меня очень важен.              «Ты и есть любовь, Ли Феликс. Моя любовь.»              Хёнджин видел его. Не притягательную внешность, не наличие рядом с собой. Он просто его видел. Из каких моментов была соткана его личность, что хранится за лучезарной улыбкой, какие детали рисуют портрет его души, какие желание овладевают им и как именно надо их утолить. Ли Феликс — законченная картина, которую нужно бережно хранить и ценить. На неё можно смотреть до бесконечности долго, различая каждый раз что-то новое, и это совсем не надоест.              Хёнджин был падок на искусство.              А Феликс был самым лучшим произведением в его жизни.              Казалось, яхта пошатнулась на волнах разогнавшегося пульса: моря, их собственного, который смешался с волнением и осел в каюте. Феликс сглотнул и ладонями обнял лицо.              Он мог сказать многое: что чувствовал то же самое в ответ, что и в его голове клубились скопом эти же желания. Что ему просто мало Хёнджина и хочется ещё больше — понимать, что их заранее предрешённые судьбой пути всё-таки правда не разойдутся и они пробудут рядом дольше всего лишь одного месяца. Намного. Возможно, разделят в будущем ещё с десяток совместных моментов, но дверь таких далёких времён была пока закрыта.              Язык прошёлся по трещинкам. В горле стоял ком, а в груди — щемящее безумие.              Из всего обилия признаний Ликс выбрал одно самое точное и правильное, примыкая к губам и вгоняя в них жизнь сказанным:              — Я тоже люблю тебя, Джинни. Очень.              На сей раз это было не завуалированный игрой порыв, а оголившаяся правда. Она убила остатки сомнений и подтолкнула их в спину того, что ожидало. Хёнджин поднялся с колен, и Феликс следом за ним с кровати. Окольцевал шею и влажными губами мазнул по щеке, к себе прижимая объятиями.              В них тихо, спокойно, хорошо. До одури приятно. Широкие ладони прижались к оголившейся пояснице, разнося поглаживаниями жар, и сознание загорелось пламенем радости.              Феликс хотел, чтобы так было всегда, и чтобы ничто не стало помехой этому счастью.       

      ???      

      

Центральная часть Тихого океана.

15 дней в океане.

             Холодный ветер ночи укрыл тело дрожью, и Феликс до подбородка натянул плед, не желая выбираться из сна. Там ему было нестрашно — он видел свет, слышал смех матери и голос отца, который бежал за ним по золотистому песку. Но стоило только обернуться, как Ликс оступился и сверху на него упал Хёнджин. Загнал в клетку рук по обе стороны от головы, смотря тепло и так по-родному. За ним солнечный шар раскаливался, застилая белой пеленой небосвод. И во всём мире, казалось, остался только он, приблизившийся к губам и прошептавший: «Догнал тебя».              Феликс хотел сказать, что и не убегал. Собирался вплести пальцы в чернь волос и примкнуть ко рту, но пронзительный вой, похожий на сирену, стёр волшебство нарисованного воображением мира. Хван перед ним начал рассеиваться — крупица за крупицей отлетать, исчезая в пространстве, и Ли потянулся вперёд, не желая отпускать. Обхватил нависающее тело, но на деле обнял пустоту и прижал к себе воздух.              В горле встал ком, а светом затянутое полотно стало разрываться. Из трещин полилась тьма. Глубокая, напитанная угрозой и страхом. Она расползалась вокруг, забирая спокойствие Феликса и стремясь поглотить и его. Он пополз назад, словно это помогло бы спастись, но замер, когда под руками оказался не нагретый солнцем песок, а пепел, оставляющий следы на теле.              Он поднял трясущиеся ладони и посмотрел на них. На линиях жизни чернь, и она разрасталась подобно язве, поглощая принадлежащие ему годы. Феликс попытался стряхнуть её, но та впиталась в кожу и уходить не собиралась.              Рев раздался со всех сторон, разрезая слух, казалось, до вытекающей крови. Ли зажал уши и закричал, пытаясь сбить звон. Но он не проходил, нарастая с каждой секундой всё больше. С языка срывалось имя Хёнджина, Джисона, матери, но они тонули в шуме скачущего пульса и пенящейся воды. Феликс раскрыл глаза, не сразу понимая, что на них проступила влага, и увидел, как там, где должно было быть небо, вспыхивали молнии.              Косые, прямые, пылающие фиолетовым, алым и синим пожаром.              А на их фоне волна. Гигантская, набирающая обороты. Она надвигалась прямо на него, и в её толщи можно было разглядеть уродливое лицо смерти, разевающей пасть.              Ликс на дрожащих ногах поднялся и, развернувшись, побежал прочь, с каждым шагом утопая в сгоревшей до тла жизни всё больше. Холодные щупальца угрозы невидимо обвязывали тело, утягивая назад, но он рвался вперёд, тихо губами говоря: «Пожалуйста».              Он не хотел умирать. Он жить заново мечтал. Без боли, страха, опасений, чтобы в океане не видеть врага, а в мире вокруг — тревогу.              Молил, чтобы всё это просто окончилось.              Но его поняли не так. Острый камень порезал ступню, и Ли упал в пепел. Звон дошёл до висков, разрывая череп. Пальцы схватились за волосы, натягивая, и голос надрывно просил этот кошмар развеяться. Это всё сон. Такого не может быть в реальности. Отец уже мёртв, он не мог бежать за ним, а Хёнджин не способен был раствориться в воздухе.              Просто сон.              «Это нереально. Проснись. Проснись.»              Вжимался лбом в серость, оставляя тёмные пятна влаги. Беспокойство скакало по телу, било органы и душило горло. Цунами должно было уже убить, но оно лишь щекотало нервы и трепало их воспоминаниями урагана. Так же ярко вспыхивали молнии, «Хазана» была ничтожной крупицей, как и Ликс сейчас, перед беснующейся стихией.              Как и яхта, он не мог выбраться из капкана.              Его словно дёргали за плечи и тянули назад; на периферии раздавался знакомый до боли голос, прося открыть глаза.              «Ликс, пожалуйста.»              Холод смерти костлявыми руками хватался за щиколотки, раздирая их и таща назад.              «Посмотри на меня.»              Уродливые очи червоточины бросали в вечер, когда яхта накренялась и норовила перевернуться, а первая волна ударила в грудь, едва не выбрасывая за борт.              «Феликс, чёрт, очнись.»              Он подумал, а что, если пепел — это прах всех его близких, мечт, целей, свободы. Его самого. Что, если не удастся выбраться и он попросту уже мёртв?              — Не хочу, не хочу, — всхлипывал, зажимая уши.              «Феликс!»              Особенно сильный крик заставил распахнуть глаза, и вместо серости свисала оранжевая ткань. Сердце в груди до боли забилось и, казалось, дошло до рёбер, дробя кости. Лёгкие сжимались, пытаясь вдохнуть больше воздуха, но он застревал кашлем в глотке. Ли сел, хватаясь за горло. Его пальцы, как и тело, дрожали, и ногти оставляли красные рваные полосы на шее.              Он пытался успокоить себя, ведь перед взором маячили линия горизонта и медленно поднимающаяся Луна. Её диск, испещрённый кратерами, был самым ярким пятном среди непроглядной темноты, и Ли хватался за этот свет, как за спасательный круг. Никаких цунами, волн, пепла. Это была всё та же «Хазана» и кокпит скамья, но уже другая, на которую Ли перебрался несколько дней назад, ведь спать в одиночестве казалось мукой. Хёнджин к себе позвал, двигаясь к краю, и Ликс осторожно лег, приникая к нему и выдыхая. Неудобно, но спокойно.              Резко взявшееся гудение сбоку вынудило подпрыгнуть и повернуть голову. Рот и глаза распахнулись так широко, как могли, ведь нос корабля, чёрного, как гуашь, показался вдали. Он разрезал воду, сверкая палубными огнями, возвышался над океаном, походя на восьмиэтажное здание, и давил массивностью темень вод. Белая пена обтекала его бока, и на разводах тёмно-синего слабо стала покачиваться яхта.              Тот самый шум, который Ликс слышал во сне, принадлежал этому монстру, невидящему их.              — Эй! — колени дрогнули и едва не подогнулись, когда Феликс ринулся вперёд и обхватил штурвал. — Остановитесь, стойте, пожалуйста, — забрался выше и стал кричать в пустоту, наивно надеясь, что кто-то увидит их или услышит.              Но этого не происходило. На верхушке стояли люди, повёрнутые к «Хазане» спиной, и Ли пытался, надрывая голос, достучаться до них. Прыгал, на грани последних сил стараясь не повалиться, но всё тщетно. Движимый порывом выхватить спасение, он не обратил внимание, что корабль шёл прямо на них. Ощутил лишь, когда яхту сильнее заметало из стороны в сторону от волн, и первая влага прокатилась по доскам.              Гудение пробежалось по телу страхом.              Он опустил взор на нос, который оказался слишком близко — настолько, что повернуть «Хазану» было уже поздно и штиль, стоявший на поверхности, не позволил бы даже отплыть. Феликс подался назад, спотыкаясь и падая на доски. Округлённые в страхе глаза не могли оторваться от корабля, становящегося с каждой секундой всё больше и шире. Что делать? Как спастись?              Вокруг одна чёртова вода, которая от качки билась в борта, поворачивала и осыпалась алмазными искрами на палубе. Спина врезалась в скамью и выпирающую часть матраса. Невидимой пощёчиной ударило осознание — он тут не один.              Подскочил на ноги и развернулся, дрожащим голосом сипло выкрикивая: «Джинни», — но на жалком подобии постели никого не было. Смятое одеяло, одна подушка и никаких следов, которые могли бы принадлежать его любви. Феликс, не веря, потянулся вперёд, сбрасывая всё, будто бы под матрасом мог прятаться Хёнджин. Но там лишь пустота. Перед ним, по два бока. Везде.              Его не было.              — Нет, нет, — Ли помотал головой и, плохо отдавая себе отчёт, помчался в трюм, не думая спасаться.       Ему нужен был Хёнджин. Его Джинни, по которому болело сердце.              Едва не слетел с лестницы, упираясь в стены, и снова напоминание об урагане прошило тело. От резкой качки упал вперёд, получая вновь счёсанные колени, но боль не ощущалась.       Лампы погасли, погружая всё в черноту, и Феликс мог только выкрикивать одно имя, которое шипами врезалось в душу и вспарывало только затянувшиеся раны. Он будто бы снова чувствовал холод воды, в которой очнулся, фантомную тяжесть дождевика, сковывающего движения, предметы, бьющиеся о его тело.              Мир с треском досок и сигналом поздно заметившего яхту корабля перевернулся, отбрасывая его к стене и выбивая последний воздух. На смену кислорода пришла ледяная вода, врываясь в открывшийся рот и разрывая каждый орган изнутри, а в объятия к нему нырнула смерть, оставляя прощальный поцелуй на щеке.              Не было сил орать, ведь в голове сплошной белый шум непонимания. Ради чего это всё было? Эта борьба, где их проигрыш заранее предрешён? Все его старания спасти того, кто рассеялся, как в том сне? Он же помнил Хёнджина, как тащил его к «Хазане», как перевязывал ему ногу и говорил с ним. Куда испарился? Почему пропал? Почему именно сейчас, когда на их пути возник этот чёртов корабль? Как он…              Слабый импульс нейрона скрутил голову болью. Покусанные, обветренные губы задвигались, выпуская с пузырями всего пару слов.              — Здесь не ходят корабли.              Ледяная, мрачная реальность свернулась в клубок, и вместо трюма, заполненного убийственной влагой, перед поднявшимися веками оранжевая ткань, трепещущая под порывами ветра. Рана на лбу пульсировала; всё тело покрылось холодным потом и тряслось, как при лихорадке. Челюсти Феликса стучали друг от друга, а рот лишь хватал воздух. Всего приковало к впитавшему его страх матрасу, и он даже не мог повернуть голову, разглядывая в просвечивающейся ткани висящую над ним Луну.              В ушах лишь бурлящая кровь и ничего больше. Цепи боли набросились на него и до хруста стянули грудную клетку. Там сердце билось, не выдерживая, просило всё это прекратиться и тоже оказаться кошмаром. Третьим. Чтобы он опустил веки, поднял их, и свет ударил бы в лицо.              Феликс закрыл глаза, представляя, что он сейчас не здесь, а на пристани в Папеэте, на «Хэнбоке». До его носа протянулся бы смешавшийся воедино аромат чёрного кофе и травяного чая, и в каюту залетел бы Хван, падая на него. До щекотки доводил бы пальцами, и Ли пытался бы выбраться. Но у него ничего не получилось бы. Стены впитывали бы его смех, а потом влажные звуки поцелуев.              Он так хотел этого. Просто очутиться в родном месте и побыть там подольше в камбузе, который обустроил под свой лад, в столовой-гостиной, где они сидели на диване в обнимку, пока Джисон напротив подскакивал, ругаясь на некоторых посетителей и клиентов особой категории «Я-Хочу-Это-Слово-Клиента-Закон».              Но стоило только поверить в это, как свет рассеялся и сменился той же привычной оранжевой тканью и тёмным небом. Скопившаяся соль бесшумно покатилась по щекам. Если бы она могла говорить, то сложилась бы в пару предложений:              «Я очень устал. Я хочу домой. Сколько ещё можно?»              Пятнадцатый день шёл в этом подвешенном состоянии, и только бог знал, сколько им ещё осталось. Погода не менялась, и штормы обходили стороной покалеченную яхту и избитый страданием состав. Лишь ветер порой замедлялся, однако на следующие сутки исправлялся, неся их по течению к пункту назначения.              Феликс сглотнул, и еле ворочающийся язык всё же бросил в тишь ночи:              — Я схожу с ума, Джинни.              Слёзы сильнее потекли из глаз, ведь страх, что ему не ответят, оказался сильнее тех двух вместе взятых кошмаров. Он вонзился ножами в мышцы, разрезая их и делая его слабым. Организм просто устал быть сильным.       Навязчивой мыслью сидел дом. Ли хотел вернуться туда, хотел просто оказаться там и не прекращал повторять одно единственное слово.       Всё расплывалось перед взором, превращаясь в смазанное пятно. Но в нём мелькнула чужая рука, легла на щёку, обжигая, и повернула к себе. Сморщившееся от боли любимое лицо сбросило с души груз, но не до конца. Внутри всё билось в агонии, и пока внешне Феликс оставался недвижим, под слоем этой маски он носился из стороны в сторону и корчился от тяжести.              — Тебе опять приснился кошмар? — привычная мягкость голоса мёдом потекла по сердцу.              — Да. Два. Но они были такими реальными. По крайней мере, второй...              — Это просто сны, Ёнбоки, — большой палец стёр влажную дорожку со щеки, и Феликс выдохнул, прижимаясь к ладони и находя в одной ней успокоение.              — Я не хочу больше их видеть. Мне от них плохо, Джинни, — как бы себе ни обещал быть сильным, в такие моменты рассыпался на мелкие куски прямо на этом матрасе и льнул к своему лекарству.              Ему нужно, скрепя зубы, просто идти дальше и проживать день за днём. Даты в дневнике сменяли одна другую, и Ли зачеркивал их, ведя отсчёт, как преступники расписываются на камерных стенах. Океан стал тюрьмой, из которой хотелось сбежать. Правда, Феликс думал, что за решеткой было бы легче — там он смог бы видеть ограниченное пространство, а не одну воду и никаких ориентиров, кроме солнца.              За этим было тяжко наблюдать, но бумага впитывала все его опасения, которые он не мог сказать Хёнджину, и покорно слушала монологи, становясь безмолвным собеседником. Феликс чиркал ручкой, отмечая то, сколько им осталось до Гавайев, как вела себя природа. Та словно решила стать их временным союзником и перестала подсовывать подлянки ураганов, за что он был благодарен.              И ещё Ликс расписывал те чувства, которые одолевали его.              Он боялся, что это всё было одним большим сном, и не существовало этой «Хазаны», переправки, изменившегося циклона, них самих. Будто бы это — одна большая иллюзия воспалённого разума, и он слёг где-то с инфекцией и жаром в каком-нибудь мотеле в другом городке.       И на Папеэте его тоже никогда не было.              Эта глупость должна была вызвать смех, но Ли уже ни в чём не был уверен.              — Прекрати думать, это сейчас не идёт тебе на пользу, — Хёнджин пригладил сальные волосы и слабо сжал плечо. — Попробуй вспомнить что-нибудь хорошее и расслабиться.              — Что, например? — рвано вздохнул, неотрывно глядя в карие глаза.              Хван облизнул побелевшие губы и прищурился, задумываясь. Даже больной, медленно умирающий от раны, он был красив. Оставался самым лучшим на всём свете, и Ли осторожно придвинулся, укладывая голову на плечо и аккуратно обнимая одной рукой.              — Как Чжиньюань устроил у себя вечеринку, и Джисон уговорил пойти туда тебя.              Краешек губ дёрнулся вверх.              — А я потащил и тебя.              — А я ведь так хотел почитать новую книгу, которую купил, — с сожалением вздохнул, и Феликс начал ощущать, как тревога медленно отступает и веки тяжелеют.              Он слишком плохо спал. Сознание заходилось в беспокойстве, и по несколько раз за ночь он просыпался. Не мог сразу уйти в дрём, утыкаясь взором куда угодно и варясь в своих мыслях. После десятого дня всё стало хуже. Во всех планах, в которых можно было подумать. Лишь курс оставался неизменным и дарил надежду, что рано или поздно всё наладится, а сейчас надо было просто потерпеть.              — Тогда ты бы не увидел, как Джисон голым бежит по улице, — засмеялся тихо Феликс, вспоминая покрасневшего Хана, который с выдохом сбросил полотенце и помчался босой по дороге. Как назло, старушка вышла вечером поливать цветы. Она так и застыла с лейкой, видя нагого парня, а потом и вовсе уронила её, хватаясь за сердце, когда он повернулся, извиняясь, а потом резко закрыл пах.              За эту пробежку Хан получил десять долларов и уважение в глазах подростков, залетевших на тусовку. А вот взоры друзей и старших были насмешливы. Особенно подтрунивал Хёнджин, говоря, что единение с природой прошло на максимум, и уже потом сам летал по дому, уносясь прочь от тяжёлой руки друга. Феликс чуть не опрокинул банку газировки, когда за его плечи схватился Хван и спрятался, а Джисон шлепанцем стал лупить его.              Счастливое время, прекрасная ночь, подарившая много воспоминаний и показавшая, что в любом возрасте можно всё равно ненадолго стать ребёнком и просто развлечься.              — Мне нравится твой смех. Смейся побольше, Ликс, — попросил Хёнджин, начиная медленно выводить на предплечье узоры. — Я понимаю, что сейчас очень тяжело. Но это уже почти половина пути, ведь так?              Ли кивнул.              — Немного осталось, родной, — ласково, обнимая теплом. — Потерпи и не прекращай бороться. Ты уже столько всего сделал. Неужели какие-то кошмары тебя сломают?              — Надеюсь, что нет, — тише, закрывая глаза и видя во тьме украшенный цветами дом.              Там в окнах танцевали люди под радио, пшикали откупоривающиеся банки, звенели душевные разговоры в комнатах на втором этаже. И Ликс сидел на диване с горящими щеками, ведь губы Хвана на той при всех оставили звонкий поцелуй под слова: «Я своё счастье уже нашёл. Мне другого не надо, Мако.»              — Конечно же нет. Спи. А я буду защищать твой сон…              Хёнджин говорил ещё что-то, но его голос стихал с каждой секундой всё больше. Феликс медленно проваливался в мир грёз, не видя темноты. Окружающая среда кружилась вихрем светлых дисков, и совсем скоро показался песок. Он был золотистым, хранящим следы ступней, а на фоне заходящего солнца два силуэта целовались по пояс в Атлантических водах.              И в них можно было различить их двоих.