Adrift

      

День отплытия.

Папеэте, Таити.

      — Поесть положили?              — Да, взяли.              — А много? — интересовался Джи, не прекращая осматривать яхту, которая должна была увезти друзей вновь вдаль. И на этот раз, возможно, их встреча случится только в следующем году, если после Бразилии они метнутся на самолёте сразу в Австралию.              Кто знал, как могли сложится их планы, и Хан рассматривал все исходы. Кроме плохих. Отгонял от себя эти мысли, хотя безостановочно просил Хёнджина и Ликса быть осторожными, внимательными, следить за изменяющимися погодными условиями и разворачиваться, если вдруг что-то пойдёт не так. Это подпитывало переживания Ли, но Хван говорил, что они со всем справятся и им нечего бояться.              — Достаточно. У нас куча консерв и пока обычной еды тоже, — Феликс вспоминал, как сам лично загружал холодильник. Им хватило бы овощей и мяса на ближайшие пару недель, а последнюю можно было провести уже на готовом питании.              Их путь до Сан-Диего должен был занять чуть меньше месяца, поэтому они не стали тащить с собой огромные запасы провизии. Да и в целом набрали минимум вещей, чтобы они не тяготили их по пути в другой город. Ли уже представлял, как садится в самолёт и летит в место солнца и красоты, но его реальность снова дала о себе знать: Джисон вырвал из приятных мыслей о будущем и всучил в руки набор экстренной помощи.              — Зачем нам спиртное и сигары? — спросил Хван, косясь на бутылку и маленькую пачку. В той у Хана уже как пару лет была заначка на случай, когда всё надоело и хотелось просто обмануть мозг ядом никотина и временным, эфемерным наслаждением.              — Ну… Мало ли, пригодится ещё вам. Скажите спасибо потом. Хотя… Лучше привезите мне всё обратно, с вами отметим возвращение, — протянул друг и вздохнул, раскрывая руки для объятий. — Идите ко мне, так буду по вам скучать.              Нисколько не врал, ведь успел привыкнуть к их нахождению рядом. Даже когда летом они уплыли в Америку, на душе сначала было тяжело. На пристани пустовало место одной яхты, звонкий смех Феликса не встречал его в баре, когда у Джисона были смены, в доме за столом больше никто не ел его стряпню, кроме залетающего на перерыв Чжиньюаня и некоторых из компании. Стоящие перед ним люди играли слишком большую роль в жизни — лучший друг, с которым связь долгое время держалась лишь на звонках, и человек, ставший для него старшим братом и наставником. Тот, кто с первых секунд вызвал безоговорочное доверие и ни разу его не предал.              Цепи предстоящей разлуки стянули лёгкие. Это всё временно — дни на календаре будут сменять друг друга с невероятной скоростью и не успеет Хан оглянуться, как из аэропорта выйдут загоревшие, улыбающиеся Феликс и Хёнджин. Обязательно вытащат из рюкзаков сувениры, отправятся с ним в какое-нибудь кафе или на полюбившуюся кухню и будут без перерыва говорить и показывать фотографии.              Джисон вздохнул, и его крепкие ладони придвинули к себе Хвана. Вновь объятие выбило весь воздух, и мягкий смех рассыпался дрожью на ухо. Щекой вжался в грудь и посмотрел на блестящую под солнцем воду. Он не знал, как и почему именно мозг решил вспомнить сейчас написанные чужим почерком слова.              — Мы же с тобой сгоняем потом куда-нибудь поплавать вдвоём? Ну или ещё с Ликсом, мне вообще всё равно, — отстранился и посмотрел в глаза.              В ответ получил кивок и стало легче. Как только придёт домой, обязательно оставит в ежедневнике заметку на следующий год и будет подгадывать отпуск.              Ветер скользнул по оголённым плечам, но он был тёплым. На острове стояла удушающая жара, спастись от которой мог помочь только холодный напиток и душ. Хан отцепился от Хёнджина и подошёл к Феликсу. Выставил вперёд кулак, и Ли отбил его, а потом обнял. Ладони забили по лопаткам, на ухо стали без перебоя звучать: «Береги себя», «Не забывай присматривать за яхтой», «Ты печёшься о ней больше Хёнджина», «Она мне очень дорога!», «Хоть бы мне что пожелал, друг называется», «Пусть в твоём сериале брат Стефано оправится», «Ты издеваешься? Он уже помер в прошлой серии».              Феликс хмыкнул, отодвигаясь. Несмотря на плохой момент сериала, на лицах всё равно грустные улыбки. Хан кашлянул и в спины подтолкнул друзей к «Хазане». Он не любил долгие прощания, ведь чувствовал так, что это навсегда. Будто бы больше не увидит их и они уплывают куда-то далеко насовсем.              — Счастливого пути до Сан-Диего. Только попробуйте мне ничего не привезти, я на вас очень сильно обижусь, — скрестил руки на груди, наблюдая за тем, как верёвки исчезают, и яхта начинает отплывать.              — Магнитик на холодильник получишь. Или целую статую для тебя своруем, будет у тебя Рио на заднем дворе, — подмигнул Хван и помахал ладонью.              Джисон тихо бросил: «дурак», — отражая движение. Как бы ни хотел уйти, не мог. Ноги приросли к пристани, и он стоял там до тех пор, пока парус не превратился в смазанную точку, а друзья — в два мелких пятна. Странно это всё. Казалось бы, совсем недавно Хан зависал на «Хэнбоке», выслушивая указы, пока Феликс и Хёнджин собирались и проверяли всё. Наблюдал за их спором из-за одежды, суммы денег, которую нужно собой взять, документов, ведь их невозможно было нигде найти, и Ли перерыл всё, что мог, а оказались они под матрасом со стороны Хвана. Он ел брауни, которому было уже дня три, опустошая тем самым холодильник, и болтал ногами, сидя на столешнице.              А сейчас уже проводил друзей, будто бы и не было всех этих сборов. Почему время текло так быстро? Каждое слово, каждая секунда — уже прошлое, которое единожды подарит чувства и заберёт их с собой. Джисон надеялся, что сейчас стрелка часов ускорит свой полёт и совсем скоро они снова встретятся.              — Возвращайтесь поскорее, — сказал уже в пустоту, укладывая в карманы шорт руки и становясь дальше от опустевшего места среди выстроившихся яхт.              

???

      

Три дня до шторма.

Центральная часть Тихого океана.

             Феликс закусывал нижнюю губу, подавляя смешки. Перед ним — густая, наполненная непредсказуемостью темнота чужих рук, за которые он цеплялся, пока следовал голосу. Тот мягко на ухо шептал путь, намеренно водил из одной стороны в другую, и Ли уже начал недовольно бурчать, когда понял, что они просто возвращаются в одну и ту же точку.              — Не мешай и наслаждайся, — мурашками расползлось по телу, стоило губам проскользнуть по ушной раковине и прижаться к шее.              — Чем? Я ничего не вижу, — крепче сжал широкие ладони и улыбнулся.              Почти было споткнулся, только Хёнджин резко одёрнул руку и обмотал талию, прижимая к себе. Вторую целиком поместил на лицо, всё ещё скрывая от взора окружающую действительность. Нос улавливал ароматы еды, и Ликс различал что-то очень сладкое… И пряные специи.              — Дай мне тебя немного помучить.              — Это нечестно. У меня день Рождения, — воспротивился Ли, вспоминая, как с самого пробуждения у него начались эти пытки тьмой.              Как только он разлепил веки, в размытой пелене мелькнула голова Хвана. Он улыбался, и то же самое выражение лица метнулось к Феликсу, когда пальцы огладили щёку и поцелуй стал самым приятным поздравлением вкупе с пожеланиями. Только потом Хёнджин сказал подняться и закрыть глаза.              — Зачем? — только и успел спросить Ли, но на это ответа не получил. Лишь направленный на него взгляд ожидания и не больше.              Он не рассчитывал на то, что его праздник пройдёт как-то по-особенному. Такого уже не было долгое время из-за постоянных перемещений, и роскошный максимум, который мог себе позволить — купить торт, свечи, сесть в номере отеля и представить, что близкие рядом. Поэтому, когда ладонь съехала с глаз на плечо и чёрные пятна перестали скакать по пространству, Феликс задержал дыхание. Вжался спиной в грудную клетку Хвана и вцепился в его руку, как за спасательный круг, находя в этом точку опоры.              В трюме витала темнота из-за задвинутых штор, хотя полосы света всё равно проскальзывали внутрь из люка. Вдоль одной стены свисали треугольники с буквами, сделанные из цветной бумаги, и к каждому были прикреплены снимки. На спинке дивана стоял подарок — небольшой коробок, обёрнутый в упаковку и завязанный лентой. Рядом на столе — по краям и в центре — горели маленькие ароматические свечи, придавая обстановке интимности. Желудок заурчал при виде приготовленных блюд — мясо с листьями салата и овощами, пару салатов и десерт, возле которого находилась бутылка шампанского.              — С днём Рождения, — прижался щекой к светлым волосам, надеясь, что Феликсу понравилось увиденное.              Ему пришлось встать посреди ночи, чтобы всё успеть. Нехотя выпутаться из объятий Ли и тянущей обратно кровати, тихо выйти в трюм и оценить масштаб работы, который надо было сделать. В пределах одной яхты невозможно было разбежаться и осуществить всё так, как он планировал на Папеэте. Дом Джисона должен был стать пристанищем на целый день, сплошь и поперёк украшенный воздушными шарами, лентами воспоминаний в гораздо большем количестве. На кухне должно было быть гораздо больше той еды, которую любил именинник. Хван всё это обговаривал заранее — как только они с Ликсом вернулись в конце августа, но всё намеченное резко изменилось. И пришлось подстраиваться под это, лишь бы не лишать своего любимого праздника.              Хёнджин начал с готовки, стараясь делать всё бесшумно, а потом достал из ящика украшения, которые надёжно спрятал при первом посещении яхты. Пока Мистер Саэли показывал им двоим место, где придётся провести ближайший месяц, Хван не терял времени и подумал наперёд, в шкафу с книгами делая тайник. Был рад, что не попался на этом, и осторожно, стараясь не повредить стены, прикреплял буквы. Те складывались в поздравление на английский манер: «Happy Birthday», — и идеальным дополнением стали фото. Хёнджин отыскал всё то, что они успели сделать с марта — как Феликс стоит по пояс в воде на Гавайях и улыбается, махая в камеру, как они вдвоём сидят в кафе и набивают рты бургерами, как Джисон запрыгнул на спину Ли и взъерошил его волосы.              Пока крепил каждое, проживал заново эти мгновения, которые застал лично, и понимал, что скучает по тем временам, когда они только познакомились и стали узнавать друг друга. В этом было нечто особенное, вызывающее азарт и интерес, но сейчас на их смену пришло всепоглощающее чувство покоя и комфорта. Так ощущалась любовь — оплетающая лозами сердце и тело. Она была вторым дыханием, теплом, прогоняющим холод, и самым ценным, что Хёнджин берёг изо дня в день.              Ночью он надеялся на то, что погода не поменяется, и волны будут несильными. Природа услышала его и принесла на пару часов штиль, позволяя достать свечи и зажечь их. Вытащил подарок, спрятанный за декоративной подушкой, и поправил записку, а после расставил все блюда.              Это был максимум, который Хван смог выполнить, и он привёл пульс Феликса в быстрый бег.              — Я, наверное, ещё сплю? — тихо выдавил он, но улыбка уже стала расползаться по лицу.              — М-м-м, вряд ли, — усмехнулся на ухо и отпустил, мягко подталкивая в спину.              Ликс подошёл к стене и стал поочерёдно рассматривать фотографии. Грудную клетку сдавливало тисками щемящего чувства и ком встал в горле. Для него ещё никто никогда такого не делал, кроме родителей. Каждый год те, а в последующем только мама, старались превратить сутки в нечто особенное, чтобы их сын чувствовал разницу между обыкновенным днём и праздником, принадлежащим только ему. Такая мелочь, не имеющая для кого-то никакого значения, стала душить наворачивающимися слезами радости.              Тихий смех вырывался из-за забавных ракурсов — на Гавайях на фоне водопада, в магазине аксессуаров в Лонг-Бич, ночью в доме Тианы, когда Джисон решил позаимствовать камеру и, перевернув её, вслепую нажал на кнопку. Вспышка ослепила его, заставив зажмуриться, а на фоне сидящие за столом застыли в разных позах: Тиана упиралась кулаком в щёку, пока за плечи её обнимала Тиффани; Раури открыла рот и вздёрнула брови от высказываний махающего руками Чжиньюаня; Мако мог бы ослепительно улыбнуться, только чихнул в этот момент, Тереза выставила ладонь, поджимая губы, всё ещё обиженная на Патрика, а Феликс забросил руку на шею Хёнджина, пока тот предплечьем упёрся в бедро Ли.              Этот снимок нравился почему-то больше остальных. Наверное, был живее и глаза у всех горели.              — Посмотри подарок, — Хёнджин сел на ручку дивана позади и стал наблюдать за Ликсом. — Только сначала открой его, а потом уже читай.              Тот облизнул губы и взял небольшую коробку. Взгляд сразу же уткнулся в записку, но Ли снял крышку, оставляя её на потом. Глаза распахнулись шире при виде лежащей на тёмно-синей подушке цепочки. Серебряная, средних размеров, большей частью скрывалась за кулоном якоря, частично обмотанного канатом. Ликс повернул голову, и от одной его улыбки по сердцу растеклось тепло.              — Так красиво, — вытащил из коробки, и холод почти невесомо лёг на подушечки пальцев.              Поднёс поближе, чтобы лучше рассмотреть. Серебро отдавало бликами под неярким светом свеч. Просто, невычурно, но притягательно. Ли положил подарок на стол и расстегнул цепь на своей шее, меняя её на другую — более тонкую. Якорь прижался к месту чуть выше ложбинки меж грудей, и Феликс обвёл его контуры, думая над тем, что связано это всё не с океаном на самом деле, а с человеком.              Жизнь похожа на море — глубокое, огромное, бескрайнее, со своими штормами и штилями. И люди в ней — корабли, которые проплывают мимо, но порой они задерживаются. Кто-то на определённый промежуток времени, а кто-то — навсегда, не желая терять полюбившиеся воды.              Хёнджин был маленькой лодкой, якорь которой зацепился за сердце Ликса и отпускать больше не собирался, несмотря на сложности и радости. Обещал быть рядом в любую погоду, не страшась бурь, встречающихся на пути.              Феликс перевёл внимание на записку, прикреплённую к крышке. Она оказалась свернута в несколько раз, и он поспешил развернуть её. Встал полубоком и взглядом вперился в бумагу, на которой чернила оставили самое сильное в жизни признание. Бывшая сначала на губах улыбка медленно стёрлась с них, и на лицо набросилась маска, которую невозможно было сразу понять.              Хван скрепил пальцы в замок и не заметил, как стала дёргаться нога. Он никогда не писал ничего подобного и опасался, что это могло выглядеть слишком нелепо и странно. Тратил на это время ещё до отплытия, долгие дни продумывая, что именно сказать посредством букв на бумаге, и отправлял черновики в урну, ведь всё казалось слишком сухим и бессвязным.              Не мог просто на словах выразить это всё, что клубилось в нём, и из двух вариантов выбрал один, который смог бы оставить после себя память в материальном плане. Возможно, если это письмо понравится Ли, он будет беречь его и перечитывать. Хотя каждый раз краска появлялась бы на щеках Хвана, и он предпочёл бы покидать комнату на это время.              Зрачки Ликса подолгу метались по одной и той же строке, впитывая весь текст в себя.              Хёнджин не знал, сколько прошло минут, но внутри всё скреблось, прося уже поскорее получить хоть какую-то реакцию, кроме молчания. Кусал нижнюю губу и обводил снизу вверх взором фигуру. Однако, когда голова повернулась к нему и в карамельных глазах застыли слёзы, норовя брызнуть, стало не по себе. Хван поднялся и подошёл, укладывая руки на щёки, и Феликс подался вперёд, навстречу этим касаниям, пряча лицо в грудной клетке.              Хван сглотнул, перемещая ладони на лопатки.              — Эй, Ёнбок-и… — позвал, слыша помимо шумного выдоха шелест бумаги. — Родной…              Нервная дробь забила по рёбрам и рассыпалась сомнениями внутри. Правильно ли он сделал, что вложил это к основному подарку? Нужно ли это было, ведь в тот день, когда Феликс должен только улыбаться, он ронял слёзы. Те впитывались в футболку и обжигали кожу.              Все слова Хёнджина шли мимо ушей, ведь в них — шум собственной крови, а в темноте опущенных век белой краской выбивалось письмо, которое сердце разбило и склеило вновь…              «Привет, Ликс.              Если честно, я никогда не писал подобного, поэтому сижу и не знаю, с чего начать. Мысли никак не идут, ведь всё, о чём могу думать — это ты. Твои глаза, твой смех, твои объятия. И, знаешь, я сразу переношусь в тот день, когда мы с тобой познакомились.              Бар, танцы, алкоголь, ночь… Наша встреча, произошедшая из-за Джисона, обернулась встречами на пристани, на «Иден», неделями разговоров, которые плавно перетекли в Гавайи. Я не думал, что это всё превратится в то, что мы имеем сейчас. Казалось, что это очередная симпатия и простое сексуальное влечение, не более. Но на деле я понимал, что пропадаю в тебе с каждым днём всё больше. Ты был — и остаешься — самым невероятным, что случалось в моей жизни.              Я благодарен судьбе, что она подарила мне тебя, и, если честно, порой я смотрю и не могу поверить, что ты существуешь. Красота твоего тела — лишь обложка к самой удивительной книге, внутри которой целый мир. И знаешь, даже этого времени мне оказалось мало, чтобы его изучить.              Ты можешь быть безудержной радостью, которая выведет из грусти и убьёт плохое настроение, через минуту — тихим, спокойным… А ещё слишком упёртым. P.s. я до сих пор не согласен с твоими словами про несчастливый финал произведений, Ли Феликс, не будь таким категоричным, этого я желаю тебе в твои двадцать шесть ;)              Спасибо тебе за всё то, что ты подарил мне своим присутствием. Это, наверное, невозможно вложить ни в какие слова… Но, знаешь, я запомнил, что ты сказал мне в тот день, который я предпочитал всегда обходить стороной. Ты можешь быть моим берегом, на который я могу опереться, и ты просто будешь рядом, пока я сам не уйду.              Знаешь, что я тогда по-настоящему почувствовал? Благодарность и страх, ведь если бы я позволил этому случиться, то без тебя я бы уже не смог жить. Точнее, это получилось бы, только я был бы набит пустотой, ведь никто, кроме тебя, не смог бы уже сделать меня счастливым. Понимаешь теперь, насколько ты для меня важен, Ликс?              Мне не надо к тебе плыть и думать о последствиях, об этих «а что, если». Я уже здесь — я дома. И ты уже самая весомая часть моей жизни.              И я хочу, чтобы ты знал, что я тоже — твой берег. Я понимаю, что я неидеальный. Порой мы ругаемся, иногда я бываю слеп и упрям. Но за всеми этими минусами стоит моя готовность быть рядом, чтобы поддержать, когда ты устал, чтобы защитить, когда мир становится слишком злым, чтобы спасти от тоски и уберечь от всего, что может причинить тебе боль. Я обещаю быть тем, кто будет понимать тебя и принимать любым. Твоё спокойствие и твоя улыбка — мой самый ценный приз. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы их хранить.              Так что позволь мне любить тебя и дальше. Каждый новый день. Просто и безоговорочно. Я люблю тебя. До луны, до самых дальних звёзд — и обязательно обратно, потому что моё место всегда рядом с тобой.              С днём рождения, Ёнбок-и.       Я здесь. И никуда не денусь, даже если нас попытаются разделить океаны.              Твой Хёнджин.»              Эти слова избили душу тем чувством, которое Феликс не надеялся обрести в прошлом. Но сейчас оно материализовалось в человека, в эти крепкие руки, в мягкий голос, тревогой рассыпающийся на ухо, в сердце, которое, казалось, уже бьётся только ради него. Ликс щекой льнул к груди, а в трясущихся от избытка эмоций пальцах дрожало письмо.       — Спасибо, — приглушённо вылетело снизу, утихомиривая чужое беспокойство. — За каждое слово и за то, что ты появился в моей жизни. — Талия сильнее сжалась в объятиях, и Хван пригладил светлые волосы, медленно расслабляясь.              Присутствие Хёнджина было самым лучшим, что случилось с ним за весь прошедший год. Неужели это судьба услышала его внутренние терзания и потаённые желания и наконец послала человека, который будет готов пройти с ним рука об руку до конца дней? Будет целовать, прямо так, как сейчас, стирая мокрые дорожки с щёк, будет ненавязчиво заботиться, оберегать, ценить… Любить…              — Родной, пошли за стол. Если всё это пропадёт, я тебе не прощу свой подъём в три утра, — хмыкнул Хван, и смешок слетел с губ-сердечек.              В календаре этот день можно было пометить красным кружком и сбоку подписать «Это было офигенно». Живот готов был разорваться от количества съеденного — казалось, на тарелках было всего мало, но оно было настолько сытным вкупе с шампанским, что еле как хватило сил на хотя бы половину. Ли с трудом держался прямо, пока Хёнджин зажигал свечки. Тортом оказался брауни — не такой вкусный, каким он получался у Ликса, но всё равно невероятно приятный и в меру сладкий.              Желанием, улетевшим в небо, стала просьба, чтобы таких дней было намного больше и их маленькая вечность не текла так быстро, позволяя проживать каждые сутки полноценно, а не теряться в беге времени. Феликс поделился этим с Хваном, а тот нахмурился.              — Зачем ты сказал? Это может не сбыться.              Феликс вытянул руку вперёд и поднёс переплетённые пальцы к лицу, касаясь их губами.              — Всё исполнится, я верю.              Мытьё посуды легло на плечи Хёнджина, пока Феликс расхаживал по камбузу и отвлекал его разговорами и касаниями. Намеренно обнимал поперёк живота, вжимаясь в спину, и под тихий смех вылетало: «Ёнбок-и, мне нужно к тому шкафу, подожди», — но в ответ слабый укус оставался на шее, и они ненадолго застывали.              Правда, за всё Хван отплатил в спальне, изводя неспешностью, медлительностью и дразня касаниями губ. Запястья вжимались в матрас, в воздухе томностью скользили сорванные выдохи, в глазах горело обещание хранить это всё — любовь, страсть, тепло, уют, друг друга до последнего вздоха.              На помятой простыни потом лежала настольная игра, и завёрнутый в одеяло Ликс подскакивал каждый раз, как только близился к победе, но кидал полные недовольства взгляды на Хёнджина, стоило его фигурке пройти на несколько клеток дальше.              Они заполняли фотоаппарат воспоминаниями об этом дне, выходили наружу и кутались в прохладе вечернего ветра. Снова смотрели на невероятный закат, и отошедший к носу яхты Ликс услышал ласковое: «Ёнбок-и, повернись». В объективе мелькнуло самое красивое, усыпанное веснушками лицо, покусанные розовые губы, растянувшиеся в самой искренней улыбке счастья, растрёпанные светлые волосы и разлившийся по небу оранжевый цвет уходящего солнца. Их было два — одно светилось в человеке, а второе уже касалось линии горизонта.              И если второе ушло, то первое Хёнджин спрятал в своих объятиях. Поцеловал в макушку и закрыл глаза, понимая, что его покой полностью в эти руках, лежащих поверх его ладоней. А Феликс, смотря на погрязшее в ярких красках небо, надеялся, что они быстрее доберутся до Сан-Диего, передадут «Хазану» в руки владельцев и отправятся дальше по своему маршруту.              22.54.43.11.              Эти цифры написаны в дневнике, взятом на борт. Это их следующий пункт пребывания — Рио-де-Жайнеро.              «Совсем скоро мы будем там», — с улыбкой думал Ликс, вдыхая свежий воздух и больше не считая, что эта поездка — ошибка. Похоже, это в очередной раз верно принятое решение. Ли теперь был в этом уверен.              

???

      

Центральная часть Тихого океана.

40 дней в океане.

      Беспокойные сны мучали Феликса и душили жаждой по нормальной жизни, а не тому, что он имел сейчас. Просыпался последние дни в холодном поту и ему казалось, что он уже мёртв. Возможно, часть сознания хотела этого, чтобы прекратить мучения, которые длились больше месяца, и воздействовали как на тело, так и на голову. В ней уже каша, вереница мыслей и непонятно, что есть реальность, а что — выдумка. Словно прошлого никогда не существовало, и как бы Ликс ни пытался за него цепляться, он уже обрывками помнил свою жизнь на Папеэте.              Кусками с рваными концами всплывали посиделки с Джисоном, встречи с некоторыми из компании, в которую Феликс медленно стал вливаться из-за друга, проведённое время с Хёнджином. Из Гавайев он помнил дом, но уже забыл, какой узор Томми выводил на полу, как зовут женщину, накрывшую для них стол и подарившую возможность вместе с мужем добраться до Халеакалы.              В хранилище воспоминаний выдвинули ящики дат и невидимые руки последствий шторма вытащили оттуда некоторые карточки.              Какие цветы любила мама? В зоопарк или в кафе он ходил в свои четырнадцать с одноклассниками? Как звали того парня, с кем Феликс впервые переспал? А в каком городе был, когда вступил в первые неудавшиеся отношения? Что не нравилось Джисону: чай или кофе? Или он любил и то, и другое, и это больше относилось к Хёнджину?              Тому нравилось лишь чёрное кофе без сахара, так? А точно без него?              Да. Абсолютно.              Это отвратительное чувство пробела в памяти изводило до внутренней дрожи. Он ведь всегда помнил это. Даже если и вылетало из головы, то быстро возвращалось в неё вновь. Почему он с каждым днём теряется в вопросах, которых лишь больше, и не находит ответа? Кроме тех, что касались в большинстве своём Хвана, ведь тот спустя время отвечал на вопрос, когда слова крутились на кончике языка и мозг пронзало внезапным озарением.              Во снах он тоже терялся. В них идеальный мир смешивался с суровой реальностью, и, просыпаясь, Феликс пытался понять — оранжевая ткань над ним — это следы защиты от солнца на «Хазане» или палатка, которую он когда-то ещё в Сиднее брал в поход с товарищами. А эта вода, попадающаяся первым делом на глаза — океан, который норовил убить их, или близлежащее море, омывающее Гавайи.              Даже сейчас задался последним, разлепляя опухшие веки. Лежал на боку и смотрел на поверхность воды — тёмную, слегла блестящую. Солнца не было, снова серые, наполненные угрозой облака. Яхта чуть сильнее обычного качалась на волнах, вызывая приступ тошноты. Но на голодный желудок могла вытечь лишь желчь.              Позавчера организм перестал воспринимать консервы, отторгая их, ровно как и вязкую сладость арахисового масла. Там и так оставалось совсем немного — одна жестяная банка и остатки пасты на стенках. Его вывернуло с утра прямо за борт, и, вытирая дрожащими руками рот, Феликс всмотрелся в толщу.              Он сделал то, чего больше всего боялся. Встал на край яхты, нацепил сквозь шипение маску, плотно прилегающую к лицу, и, зажав в руке нож, прыгнул в океан. Отключил свою голову на время, и, не отплывая далеко, вёл охоту на мелких рыбёшек. Его организм просил еды, умолял хоть что-то принять, но стоило Ли взобраться обратно и посмотреть на добычу, как горло задушил жар, а на глаза проступили слёзы.              Смотрел на двух убитых рыб, на чьих телах проступали следы крови, не замечая, как трясутся челюсти. Вовсе не от холода, обдавшего с ветром, а от понимания, что он сделал и что собирался сделать.              «Мне нужно… Мне правда нужно…» — поджимал губы и вжимался носом в плечо, пытаясь защититься от внутренних демонов и мерзкого запаха.              «Мне надо выжить», — отложил нож и взял рыбу в руки, поднося ближе.              «Я не хочу умирать», — зажмурился и откусил. Но как только языка коснулось филе, внутри произошёл сбой и желудок скрутило отвращением. Загубленная зря жизнь упала на доски, а Феликс схватился за релинг и перегнулся, рыгая остатками съеденной до этого пищи. Влага стекала по ресницам и крупными каплями падала в океан, и он понимал, что это конец.              Еда больше не усваивается. Ему нечего есть, даже через силу.              И Хёнджин, лежащий позади, тоже будет голодать, ведь его тело точно так же взбунтовалось. Мертвенная бледность вновь накрыла своим шёлком некогда загорелую кожу, нога была скрыта пледом, ведь лишний взгляд на неё доводил до паники и тихого скулежа.              Исход у обоих был один.              Феликс устал бороться. На финишной прямой, когда острова должны были быть уже рядом, он почти что сдался. Если бы был один, непременно бы просто лежал без движения. Но рядом был Хёнджин, который всё ещё дышал, цеплялся из последних сил за свою жизнь, чтобы сохранить другую и не дать ей тяжёлым камнем пойти на дно.              Без перебоя звучали его просьбы, и они уже выбились в голове, как программа, которой Ли пытался следовать.              «Не губить себя. Постараться выжить. Не губить себя. Постараться выжить.»              Тихие, горькие слёзы даже сейчас катились по веснушчатым щекам, потому что лежащая на талии рука принадлежала его умирающей любви, которая, вероятно, не справится ещё больше нескольких дней. Просто не вытянет, ведь заражение пошло по организму и отравило ядом кровь. И Ликс лишь на мгновение позволил себе представить будущее без Хёнджина.              Пустое. Наполненное тоской и огромной дырой, которую окончательно пробьют в грудной клетке и вытащат заходящееся истошным криком сердце. Его хлёстко бросят на пол, наступят, растирая все чувства, которые проросли в нём с приходом одного человека, и вернут обратно, чтобы просто билось и позволило дальше существовать.              Не жить. Существовать.              При галлюцинациях Феликс порой видел, что он на яхте один. В панике поднимался, осматривался, выкрикивал имя, но стоило вернуть взор обратно на кокпит-скамью, как Хван появлялся в неизменном положении. Чаще всего спящем, с медленно вздымающейся грудной клеткой, но тот резко пробуждался от беспокойного голоса Ликса и успокаивал словами, касаниями.              Сумасшествие отравляло мозг.              Ли смотрел на эту воду и думал — а не проплыли ли они уже Гавайи? Удалось ли им придерживаться курса или один из приборов был с неисправностью, которая по итогу стоила им двух жизней? Или он оказался слишком безнадёжен в расчётах и самолично привёл их к долгой и мучительной смерти?              Даже севшая сейчас на релинг птица стала очередным напоминанием, что галлюцинации не дремлют и выжимают все соки. Она гаркала, смотрела своими маленькими глазами и скребла когтями при перемещении по железке. Феликс хмыкнул, слабо качая головой. Это полное издевательство — давать такую надежду. За все сорок дней они не встретили ни одной живности по той причине, что они обитали лишь недалеко от суши и не отправлялись в далёкие полёты. Особенно, такие виды.              — Что это за звук, Ёнбок-и? — хрипло, позади.              — Птица, — спокойно ответил Феликс, вздыхая. — Очередной мираж.              Но, если представить, что это правда… Как бы ему хотелось, чтобы этот кошмар закончился. Всё бы оборвалось здесь и сейчас, заканчивая это выживание и позволяя вернуться к тому, что было в прошлом. Хотя Ликс понимал, что так, как раньше, уже не будет — не после того, как океан вместо любви стал вызывать отвращение и боязнь, а Хёнджину в лучшем случае ампутирую ногу. Они уже не будут теми, кем были, и от одной этой мысли, от одного лишь представления этой картины грядущего будущего душа внутри заметалась в агонии вновь, пока внешне сил не осталось ни на что.              Птица чирикнула и взлетела, крыльями рассекая воздух, и пару перьев отскочило, кружась в воздухе.              — Но, если бы это было только твоей галлюцинацией, разве я услышал бы её? Это реальность, Ликс. — Спокойно. Как обычно звучал голос.              Губы открылись, собираясь опровергнуть, но ни слова не вылетело изо рта. Глаза округлились в подбирающемся понимании. Это не видение? Хёнджин прав? Феликс упёрся ладонью в матрас и поднялся. Переполз на соседнюю скамью, упираясь в неё коленями, и вцепился в релинг рядом с тем местом, где только что сидел их сигнал спасения. Зрачки впились в очертания острова — зелёных макушек гор, тёмных скал, даже берега, на котором были какие-то мелкие пятна.              Люди.              Нервная улыбка растянулась на лице от лодки, которая находилась левее, не так уж далеко от них. И там уже Феликс отчётливо видел два силуэта — один с яркой жёлтой шляпой, а второй в белой панамке. Он закричал, но голос был тих и хрипл. На него не обратили внимание, ведь попросту не услышали. Стал махать руками, не рискуя прыгать, но рыбачащие незнакомцы были заняты своим умиротворённым делом и разговором.              Грудную клетку сдавило цепями, сердце забилось, норовя уже просто не выдержать такого бешеного темпа и волнения. Ли обернулся на трюм, вспоминая о найденном сигнальном пистолете. Сошёл со скамьи, хватаясь за штурвал и добрался до двери. Дёрнул её на себя и едва не полетел в темноту с верхних ступенек — вовремя упёрся локтями о стенки. В его голове лишь одно слово.              Давай.              Давай.              Ну же, давай.              Дыша через раскрытый рот, трясущимися руками стал открывать ящики возле радиостанции, пытаясь вспомнить, куда именно забросил его.              — Идиот, под рукой надо держать, какой же идиот, — шептал самому себе, раздражаясь от тряски собственных пальцев, от пустоты, а не красного цвета нужного предмета, от мысли, что он может упустить избавление от всех страданий и свою жизнь.              Одно отделение не открывалось. Ликс с силой ударил по нему ладонью, и в ответ на это действие сигнальный пистолет с двумя патронами вывалился на пол. Он подхватил их, прижимая к груди, как самое ценное и стал выбираться наружу. Взгляд тут же приковался к чужой лодке — всё на том же месте, всё так же торчат удочки, будто бы за одно мгновение это всё могло исчезнуть.              «Ты видишь не галлюцинацию», — убеждал себя, заряжая свою надежду.              — Нас сейчас спасут, Джинни, — сглотнул и поднял пистолет, нажимая на курок.              Но красный дым по дуге полетел в воду, так и не поднявшись выше нескольких метров. Искрами рассыпался на малых волнах и потонул. Феликс зашептал: «Нет, нет, нет», — и стал заряжать по новой. Всматривался в людей, молился, чтобы они просто посмотрели в его сторону и никуда не уходили. Просто, чтобы помогли наконец-то.              На мысленное «раз» поднял пистолет.              На «два» положил палец на холодящий душу курок.              На «три» взмолился в очередной раз.              На «четыре» выпустил в небо сигнал.              На «пять» обречённо опустил руки, ведь дым вновь рассеялся у кромки воды. Внутри тяжкий ком. Он давил и прибивал прямо к палубе, и бьющийся в груди орган норовил остановиться в любое мгновение. Две шляпы повернулись в другую сторону. Но наружу из кабинки вышел третий человек и пальцем указал прямиком на «Хазану» и на полуживого Ликса. С обветренных губ сорвался всхлип, когда через мгновение исчезли удочки и лодка развернулась к ним. Её парус натягивался от ветра и лица постепенно приближались. Обеспокоенные, переглядывающиеся.              Феликс, не в силах оторвать взгляд, отступил. Ему казалось, если он перестанет смотреть, то это всё исчезнет и превратится в очередной слишком хороший сон. Но пальцы ущипнули кожу — реальность. Не выдумка.              — Джинни, — голос дрогнул, и впервые за долгое время радость стала слышаться в нём. — Мы справились.              Перед глазами размытая пелена — слёз и усталости. Феликс повернулся к спальному месту и увидел лишь скачущие чёрные пятна, которых становилось всё больше и больше с каждым мгновением. Обессиленный, он упал в объятия пустоты, щекой прижался к холоду подушки и пальцами впился в плед прямо там, где должна была быть рука Хёнджина.              Но ее не было.              И Хёнджина тоже не было.              

???

      «Врача! Срочно врача!»              «Что произошло?»              «Человеку плохо, еле дышит.»              «Он едва в сознании.»              «Что с ним случилось?!»              «Я…Мы рыбачили, когда заметили его… На яхте не было и живого следа.»              «Готовьте операционную!»              «Он, кажется приходит в себя»              «Вы слышите меня? Как вас зовут?»              «Давление падает.»              «Где… он… Где Хёнджин?»              «Пульс слабеет.»              «Там был ещё один человек?»              «Не закрывайте глаза, смотрите на нас…»              «Нет, он был один, когда мы его нашли.»       Один.              Один. Это вгрызлось в потерявшее сознание тело, и пока маска плотно прижималась к лицу, а несколько рук старалось вернуть его к жизни, душа захлёбывалась в море непонимания и боли. Она ревела, спрашивала: «Где Хёнджин? Где он? Куда ты пропал, родной? Появись сейчас здесь, тебя должны спасти. Не уходи. Не умирай.»              Ему раздирали кожу ножами — Феликс не знал, настоящими или осколками его любви. Жали на грудную клетку, но такое чувство, что это вбивались гвозди и приколачивали тело к тому месту, где он лежал. Голоса — мужские и женские — на периферии мешались в одну симфонию Ада, и среди них не было одного единственного, который Ли так яро желал бы услышать.              Не было ни в тёмной пустоте, когда он остался наедине с навязчивым тиканьем прибора, обмотанный частично бинтами. Ни глубокой ночью, когда он проснулся в слезах и закричал при виде стен, больничного костюма, пугая ещё одного человека, находящегося с ним в одной комнате. Наперебой спрашивал у прибежавших медсестёр про Хёнджина до тех пор, пока ему не вкололи успокоительное. И даже тогда онемевшие губы продолжали шептать его имя.              И не было даже тогда, когда солнце опустилось на чужую землю, проникло через окно и упало на сторону Ликса, рисуя на кремовых стенах узоры. Бесцветным взором он смотрел в одну точку перед собой, пока подбородок подрагивал и губы были плотно сжаты. Слух улавливал движение в коридоре, на соседней койке — совсем молодой парнишка с переломом руки поднялся и ушёл на процедуры, пока один лежал без движения, походя больше на труп, чем на живого.              Так и было.              Феликс умер внутри. На яхте. Когда в последний раз увидел Хёнджина.              Кровь превратилась в боль, циркулирующую по всему телу. Она разрывала сосуды и волнами омывала сердце, заставляя внутри метаться в агонии, пока снаружи, высушенная за ночь соль жгла щеки. Слёзы застревали комом в горле, душили лицо жаром и там, внутри, эхом разлетались крики разбившейся души.              Он так долго хотел, чтобы окружающий его мир оказался кошмаром и галлюцинацией. Желал просто очутиться на «Хэнбоке» в объятиях своего Джинни. Живого, целого, невредимого. Снова утонуть в постели, поцелуях, ласке рук. Заново услышать такое хрипло произнесённое: «Доброе утро», — и увидеть его улыбку.              Но Хёнджин в итоге сам стал его самой большой галлюцинацией.              Стена перед взором медленно размывалась, стекая в пятно отвратных воспоминаний. Феликс прокручивал все с самого начала, пытаясь понять, в какой день всё пошло не так и судьба решила бросить ему в лицо самую ужасную издевку. Нет. Не ее. Бомбу, которая раскромсала его на куски и отбросила в разные части света — в их памятные места, где они успели побывать, грея друг друга в любви коротких мгновений.              Сердце рыдало, пока дрожащие губы сдерживали подступающие всхлипы.              Как только очнулся во второй раз на истерзанной штормом яхте, Ликс твердил себе, что не справится без Хёнджина. Что пока видит смысл только в его спасении и будет бороться лишь для того, чтобы не бросить его и он выжил. Феликс не думал в начале о себе, сосредотачиваясь только на одном человеке, которого искали не только глаза, но и душа.              Он пытался вернуться в центр своей Вселенной, не зная, как можно существовать в космосе реального мира.              Ли увидел Хёнджина на шлюпке… Но его там не было. Перевёрнутая лодка действительно плавала на поверхности воды, а Феликс просто так рассек просторы океана, чувствовал бьющие в тело волны и тащил на себе пустоту. Вот почему, закрыв глаза, он не ощущал веса Хвана.              Ничего не было. Игра разума, вызванная рваной раной и нарушенной психикой.              Феликс прижал кулак к губам и прикусил кожу. Первый полувсхлип сорвался, разбиваясь о стены маленькой комнаты, когда он вспомнил свою радость при виде его — дышащего, иллюзорно живого. Как целовал, спасал день изо дня и проводил с ним время.              Вот почему действие таблеток, которые он давал Хвану, ощущалось так, будто Ли пил их сам. Он на деле принимал их, но воображение рисовало, что это делал другой. Действительно ел две порции, а не одну, вел пустые споры и сходил с ума день ото дня, считая, что рядом находилась его любовь.              Но галлюцинация, спроектированная им, уже готовила к тому, что Хёнджин не выживет. Никак. Солёная вода, грязь, отсутствие нормальных лекарств. Любая инфекция за время их нахождения в океане съела бы организм изнутри. К моменту, когда их могли бы найти, у Хвана уже не осталось бы сил бороться. Он был бы слишком слаб от истощения, отравлен заражением крови. Даже на операционном столе врачи были бы бессильны — сердце, измученное неделями борьбы, просто бы остановилось.              Но, если Феликс бы действительно задумался над тем, как Хёнджин выжил, он бы понял, что это невозможно — пережить такой шторм, отыскать среди волн-убийц шлюпку и провести около суток в воде с переломом.              Хёнджин умер бы в любом из исходов.              Слезы брызнули из глаз, стекая густыми, горькими каплями по щекам.              Даже сама иллюзия не пыталась дать надежду, что у Хвана все будет хорошо. Он существовал, чтобы выжил Феликс. До последнего, не позволяя без сил рухнуть и убить себя на этой яхте от разбитого напрочь сердца, тела, сознания.              По этой причине Хёнджин читал его, как открытую книгу. Он проецировал только то, что знал сам Феликс. Те же числа, те же ходы в играх, неосторожно брошенное «Ты не умеешь им пользоваться». Это знал лишь Ликс. И никто другой. И галлюцинация брала только те знания, которыми обладал мозг Ли.              Хёнджина не существовало на «Хазане» все эти сорок дней.              Он умер ещё в день шторма, а Феликс цеплялся руками за его призрачный образ, порой не чувствуя тепла. Лишь холод. Пустота. Пробуждаясь от кошмаров, часто наблюдал «ничего» и сходил с ума, чуть ли не выдирая на себе волосы, ведь Хвана не было рядом. А потом видел его… Сердце успокаивалось, тело льнуло к источнику покоя, и он расслаблялся. Мозг рисовал обманку, не позволял осознать, что это всё неправда.              Дверь скрипнула. Пружины соседнего матраса не затрещали, значит, это не мальчишка вернулся с процедур.              — Господин?              Мужской голос разлился по комнате, но его обладатель не встретил никакой реакции. Он видел, что чужие глаза открыты, смотрят в стену и плечи подрагивают. Сердце врача забилось болью — сколько бы он уже ни работал в этой больнице, каждую историю проживал на себе. Но сейчас при виде убитого горем человека он думал, что эта не сравнится с теми, что слышал его кабинет.              Доктор тихо вздохнул и подтянул от стенки стул к середине койки. Положил на колени планшет и достал из кармана ручку, ставя её на строке с именем и фамилией. Посмотрел на лежащий сбоку силуэт и не сразу нашёл в себе силы, чтобы спросить.              Не получал ответ долгую минуту, но потом треснуто донеслось: «Ли Феликс».              В графе возраст двадцать шесть лет и дата Рождения — совсем недавно было.              — Мистер Ли, вы сейчас в больнице. Вы в безопасности, — постарался успокоить, но головой понимал, что бестолку это всё. — Расскажите, что вы чувствуете? Вам где-то больно?       — Вы сейчас издеваетесь? — совсем тихо, челюсти стучали друг о друга.              Феликс захотел сбежать из этой клетки. Очередной.              Хотя весь мир теперь стал казаться ему квадратной коробкой с прутьями, покрытыми шипами. Самой ужасной и отвратной. Без него.              — Мне нужно узнать Ваше самочувствие сейчас, чтобы понять, как Вам помочь, и выстроить план Вашего лечения, — не услышал чужие слова врач и придвинулся чуть ближе.              Ликс хотел кричать, что оно ему не нужно. Что самым лучшим лекарством станет Хёнджин. Просто его прикосновение, его объятие, его поцелуй и очередной спор из-за книжки. Что угодно, что было с ним связано.              «Верните мне его, пожалуйста», — просил внутри, задыхаясь, но понимал, что никто не сможет ему этого дать. Хёнджина даже не было на яхте, чтобы кто-то попробовал спасти его тело.              Оно кануло в океане. Так же, как отец когда-то. Двоих самых любимых людей забрало море и на куски растерзало, дробя в Феликсе когда-то ребенка, а теперь рискнувшего полюбить человека.              Он сглотнул и сильнее сжал одеяло.              — Голова очень болит. — «и сердце тоже. Сейчас на осколки осыпется. Помогите.»              Ручка чирканула на бумаге, оставляя пометки.              — Тошнота есть? Свет или звуки раздражают?              — Да.              — Вы ударялись головой? Можете вспомнить, когда началась боль?              Феликс сглотнул. Рана на лбу заныла, напоминая.              — Ударился. Во время шторма. Возможно, пару раз, — врач поднял взгляд, и ручка так и не успела вывести слова. — И видел галлюцинации.              При упоминании их перед взором снова Хёнджин — его мертвенный силуэт, нога, кричащая в конце концов о смерти и отнюдь не о счастливом финале их путешествия. Ли не сразу услышал просьбу врача повернуться. Только на третий раз, когда плеча коснулась рука, вызвав дрожь. Феликс сделал то, что от него просили, и глаза с лопнувшими капиллярами уставились на незнакомого человека, который пытался помочь ему сохранить жизнь.              «Может, зря?» — думал Ли, не до конца понимая, что будет потом. Для чего сейчас пытаются выяснить, что произошло с ним. И куда ему потом возвращаться, если его дом утонул в Тихом океане.              — Мистер Ли, следите за моим пальцем.              Врач медленно повёл рукой из стороны в сторону, наблюдая за движением зрачков. Реакция была вялой, но равномерной. Это уже хорошо. Протянул руку вперёд.              — Сожмите мою ладонь.       Пальцы Феликса слабо сомкнулись, всё ещё дрожа.              Врач кивнул своим мыслям и из кармана достал маленький фонарик. Направил луч в карамельные радужки, чтобы проверить реакцию зрачков. Сузились. По крайней мере, рефлексы работали. В голове выстраивался совсем нерадужный диагноз. Даже без полноценного осмотра, основываясь только на этих симптомах, можно было прийти к выводу, что это скорее всего сотрясение головного мозга второй степени с высоким риском развития посттравматического психоза или острого реактивного психоза.              Ручка вернулась в пальцы, стержневой шарик упёрся в бумагу.       — Вы упомянули галлюцинации… Вы понимали, что это не по-настоящему? Или были уверены в реальности?              Феликс опустил взгляд на светлый пол. Когда он видел такие чистые оттенки в последний раз? Вокруг него была лишь одна грязь.              — Я был уверен, что он жив… — голос дрогнул, и врач снова посмотрел на него. Его брови свелись к переносице, и доктор вспомнил, что недавно прибывший пациент говорил о каком-то человеке и спрашивал, где он.              Врач осторожно сложил руки на планшете, мысленно собирая факты: яхта в аварийном состоянии, один человек в крайней степени истощения, бред и галлюцинации. Картина складывалась в трагичную историю, от которой по телу уже пробегал холод. От одной лишь мысли, что мог пережить Феликс, лежащий сбоку, бросало в ужас.              — Мистер Ли… — голос стал тише. — Вас нашли на повреждённой яхте. Совершенно одного. И сейчас вы говорите о нём. Вы догадываетесь, почему Вы могли видеть именно его?              Старался говорить без имён и медленно, считывая реакцию и находясь наготове, чтобы обратиться к медсёстрам в коридоре. Но Феликс не выказывал никаких признаков подступающей истерики и ничего более. Его взгляд — словно мёртвый. От него веяло холодом, болью и скорбью.              — Мы должны были переправить яхту с Таити в Сан-Диего, но попали в шторм и выжил только я.              Всего одной фразы хватило, чтобы мурашки побежали по телу врача. Он находился здесь уже шестой год, но отличался большей эмпатией к окружающим, оттого образы в его голове обрели контуры и стали светить ярко.              — Сколько Вы пробыли в океане?              — Кажется, сорок дней. Мы… — чуть нахмурился и облизнул губы. — Мы отплыли двадцать второго сентября. Одиннадцатого октября попали в шторм, но я не знаю, когда очнулся и правильно ли считал…              Врач чуть сильнее сжал край планшета.              — Вы ошиблись на день… Сорок один.              Тишина повисла внутри. В нос сильнее ударил запах медикаментов, и то, что сдавливало грудную клетку, продолжало делать это. Каждое слово — стрела, пронзающая насквозь. И перед ним больше нет его защиты, которая отбила бы удары и спрятала бы в своих объятиях. Феликс не заметил, как стал рассказывать — просто делиться тем, что с ним происходило в течение всего этого времени. Сухо, не выдавая эмоций, потому что они все в комок завязались внутри и полноценного выхода не находили. С языка слетело название его временного пристанища, куда он желал бы вернуться, чтобы вновь оказаться рядом хотя бы с другом.              При мысли о Джисоне сдавило сердце.              Как он там? Задавался ли вопросом, почему с ним не связались при высадке в Сан-Диего или уже в Бразилии? Знал ли вообще хоть кто-то, что с ними приключилась беда?              А мама? Что с ней? Феликс не помнит ни единого номера, ничего.              Врач сглотнул и посмотрел на заполненную карту пациента.              — Мистер Ли, сейчас ваша задача — попробовать меньше вспоминать и восстанавливаться. Ваш организм пережил пытку, и вам потребуется время. Месяц в стационаре — это минимум. Потом долгая реабилитация. Невролог, психотерапевт, физиотерапия…              Начал перечислять, и Феликс посмотрел на него.              — Месяц в стационаре… а потом? — голос прозвучал тихо, чуть дрогнул, перебивая. — Я… я не могу оставаться здесь. Я хочу пройти реабилитацию на Таити.              Он видел, как врач замер, оценивая не медицинскую целесообразность, а глубину этой просьбы. Это был не каприз. Это была попытка схватиться за единственное воспоминание, которое не было отравлено солёной водой и болью. За берег, который манил не как точка на карте, а как обещание жизни до всего этого.              Врач медленно кивнул, не в силах и не желая спорить с такой логикой сердца.       — Я понимаю, — сказал он. — Воздух, солнце, знакомое место, друг… с психологической точки зрения это может быть лучшей терапией. Но, мистер Ли, я должен быть с вами откровенен. Физически вы будете готовы к такому перелёту не раньше, чем через два-три месяца, — доктор даже не заикался о переправке по морю, потому что это могло лишь нарушить лечение и усугубить состояние. И Феликс понял это, слушая внимательно. — Ваше тело должно набрать вес, кости — окрепнуть, а главное — должны стабилизироваться нервная система и психическое состояние. Сейчас такой перелёт сам по себе стал бы для вас новым тяжким испытанием. И к тому же… Старые окрестности и связь с близкими порой ухудшают состояние…              Он снова сделал паузу, стараясь подобрать слова максимально осторожно.              — Давайте поставим нашей общей целью вашу реабилитацию здесь. Месяц — в больнице. Ещё два — в специализированном центре, где вас будут готовить. И если невролог и терапевт дадут разрешение, то мы найдём способ отправить вас на Таити с сопровождением.              Одна мысль о том, что он будет опять один даже среди других людей, убивала. Здесь нет никого родного и близкого. Только… Томми… Он должен быть со своей семьёй на Гавайях, но Феликс не помнил даже города, куда они приезжали с Хёнджином, не знал фамилии, чтобы попробовать попросить кого-то отыскать его. Тем более, предупреждение о возможных последствиях заставило сжаться.              — Я постараюсь помочь с организацией, — убедил врач, ощущая причастность к этому делу. Ему искренне хотелось помочь собрать расколовшегося на кусочки человека в единое целое хоть как-то… Ради этого он и пришёл на работу — чтобы помогать, а не закапывать чужие надежды и жизни. — Но ваш первый и главный шаг к дому — это попытаться приложить максимум усилий к выздоровлению. Если вы постараетесь, то дни могут сократиться и тогда вы быстрее окажитесь там, где вы хотите. Поэтому… Пожалуйста, помогите в первую очередь себе, и тогда я постараюсь так же по максимуму помочь и вам. Договорились?              А вместо его слов в голове фразы Хёнджина всплывают, его просьбы бороться и не сдаваться, цепляться за свою жизнь, несмотря на то что случилось.              Феликс смотрел долго, прежде чем кивнуть. Что он мог ещё сделать? В его памяти — дыры, само состояние оставляет желать лучшего. Из карманных средств — ничего. Он даже не знает, где его документы.              — Простите, господин…              — Кахале.              — Господин Кахале… Может ли кто-то проверить яхту, пожалуйста? Там… Я не уверен, но где-то должны быть мои документы… Сам я не смогу посмотреть…              Врач качнул головой и сказал, что сделает всё возможное, чтобы в скором времени туда отправились люди и проверили всё.              — Спасибо, — искренне поблагодарил Феликс и отвёл взгляд.              Он знал, что редко кто может заботиться о здоровье пациента и… Воспоминание о разговоре с Хёнджином опять врезалось в голову. Второй раз за пару минут.              — А что, если бы у тебя была возможность стать кем угодно? Кем бы ты стал? — Феликс провёл по колену и стал вычерчивать невидимые узоры, не желая пускать Хёнджина на тропу привычных ему мыслей. Нужно отвлечь, как угодно.              — В плане профессии?              — Да.              — Может быть, врачом, — Хёнджин пожал плечами и вздохнул.              — А почему? — Ли повернул голову и посмотрел на линию челюсти, опухшие губы и глаза, полные безмятежности.              — В деревне было туго с медицинской помощью. Приходилось выбираться в город неподалёку, если местные лекари ничем не могли помочь, но, знаешь, когда у тебя температура под тридцать девять и тебя разрывает от кашля, идти так далеко — так себе перспектива… Или когда ты приходишь, а тебе говорят, что понятия не имеют, чем ты болеешь, и посылают в другие кабинеты.              Ли почему-то не сомневался, что из Хёнджина вышел бы хороший врач. Такой же беспокоящийся и стремящийся помочь, как Господин Кахале. Тот вывел из мыслей и попросил помнить о просьбе. Феликс кивнул, и дверь вновь скрипнула, оставляя его одного. Снова задушило горло комом. Пальцы коснулись его, и только сейчас почувствовали холод цепочки. Проскользили вдоль неё, натыкаясь на якорь.              Висел всё это время на шее, но Феликс даже не вспоминал о нём, ведь настоящий якорь был рядом — лежал на кокпит-скамье и как мог заставлял жить дальше. Улыбался ему в лицо, растягивая свои пухлые, обветренные губы, смотрел с остатками тепла, насколько может это делать иллюзия, дарил фантомные касания и отрывал от гнетущих мыслей о собственном конце. Печальном и неутешительном.              Феликс закрыл глаза, сильнее сжимая подвеску. Тихо выдохнул, мысленно обещая себе не погружаться в это прошлое в ближайшее время, какой бы ни был соблазн. Ему нужно вернуться в Папеэте к Джисону, поговорить с матерью и… Скорее всего, окончательно уехать к ней в Сидней. Но для этого всего ему нужны были силы. И Хёнджин впервые не являлся их источником.              — Прости, — тихо прошептал Ликс, тратя на это последние слёзы.              Он должен продолжить бороться. Ради себя и тех, кто, возможно, всё ещё ждал его возвращения.              

???

      

Два с половиной месяца спустя.

Папеэте, Таити.

             — Не-не-не, Люси, так не пойдёт, — официантка покачала головой и посмотрела на женщину, от которой несло алкоголем за милю, хотя было только самое утро. — Ты вчера обещала, что занесёшь сегодня деньги за прошлые разы. Я больше на это не куплюсь.              — Ну пожалуйста… Я правда завтра всё отдам.              — Завтраками корми своего Джонни. Кстати, когда он вернёт должок? — чужое лицо покраснело и глаза забегали. — Так-то я и думала. Сегодня я скажу всё начальнику и вас обоих больше сюда не пустят, если до вечера всё не принесёшь, понятно?              Грузная женщина встала и закивала. Просила не сообщать ничего, обещала, что обязательно всё вернёт и метнулась на выход из бара под сопровождение нескольких взглядов.              — Круто ты её, — негромко сказал Джисон, кивая на дверь и протирая стаканы. — Узнаю старую, добрую Тиану.              — Это заведение без меня совсем погрязло в минусе. Вот из-за таких, как они, нам премии и не выписывали последние месяцы, — она вздохнула и уселась на стул. Всё равно никого не было. — Налей мне воды, эта жара убивает.              Хан взял кувшин и протянул подруге стакан. Она поблагодарила и опрокинула жидкость в себя, стирая со рта капли. Тиана пришла в бар относительно недавно — решила окончательно осесть в Таити, не планируя больше никаких путешествий. По крайней мере, не в ближайшее время точно. Она влилась в коллектив так, словно работала там уже года два. Знала обо всех сплетнях, с кем лучше вставать в смены — старалась выхватить по максимуму те, в которых был Джисон — а с кем лучше не надо. Даже уборщицу быстро приструнила, и та больше не распускала свой язык.              Хан был рад её появлению. Особенно сейчас, ведь она почти всегда была рядом. С ней часы в баре пролетали мимо, ведь, не считая выполнения обязанностей, они много говорили. Как о хорошем, так и о плохом, подкосившем слишком сильно.              Как бы ни старался об этом не думать, не получалось. Зависал часто, смотря в одну точку, и прокручивал в голове одни и те же слова, услышанные по радио. Они зазвенели колоколом в тот день, когда Джисон отправился вместе с Чжиньюанем и Мако на яхте последнего порыбачить. Они обсуждали предстоящие планы на грядущий месяц и смеялись, вспоминая шутки и нелепые ситуации. Это был солнечный, прекрасный день, который ничего не должно было испортить.              Но вместо музыки включился рваный голос диктора.              «Всем судам, всем судам, всем судам. Это береговая радиостанция. Объявляется навигационное предупреждение и просьба о помощи в поисках.       Пропавшей без вести считается парусная яхта «Хазана», длиной 44 фута. Судно вышло из порта Папеэте, Таити, 22 сентября для перехода в Сан-Диего. На борту предположительно находились два человека — гражданин Австралии и гражданин Южной Кореи.       Последний контакт с яхтой был зафиксирован в районе координат *** 11 октября, когда судно могло попасть в зону действия мощного тропического циклона «Реймонд». С того момента связь прервана.       Всем судам, находящимся в указанном или смежном районе, предписывается вести усиленное визуальное и радиолокационное наблюдение. О любом возможном контакте, обнаружении обломков или сигналов бедствия немедленно сообщать в ближайший координационно-спасательный центр. Повторяю…»              Чистый шум в ушах сменился звоном. Кружка упала на палубу, пугая рыб в ведре, и чай разлился на доски. Три пары глаз уставились друг на друга, и первой мыслью, возникшей в голове, стал один вопрос.              «Что?»              Просто слово, на которое никто не мог найти ответ. Массовая слуховая галлюцинация? Но нет. Об этом слышал почти каждый житель Папеэте, кто находился в этот момент на суднах, и остальные узнавали это через других — посредством разговоров.              Джисон не верил. Дни шли, а он просто не верил, задерживаясь подолгу у телефона и подскакивая от каждого звонка. Ждал, когда в трубке раздастся голос Феликса или Хёнджина и кто-то из них скажет, что они в полной целостности добрались до Сан-Диего и уже купили билеты до Рио. Грыз ногти, до последнего веря. Но полтора месяца прошло — и ничего. Подушка глотала всхлипы, слёзы, воспоминания последней встречи подбрасывали в костёр дрова.              Он прощался, не зная, что больше никогда их не увидит. Больше не обнимет, не посидит на одной кухне, не окажется вместе на «Хэнбоке».              Хан приходил туда лишь для того, чтобы поддерживать порядок. Но в итоге засиживался там, рассматривая каждый клочок и доску со снимками. Прижимал кулак к губам, ведь крики рвались из него. Лучших друзей не стало. Они без вести пропали, и могли теперь смотреть на него лишь так — посредством фотографий. На них застыли живыми — с горящими глазами, улыбками, смешными и серьёзными на фоне тех мест, где успели побывать. И с ним тоже парочку было.              Хан скучал. До безумия. Долго рассматривал сувениры, привезённые Хёнджином и Феликсом, открытки, на которых хоть как-то мелькал их почерк, и глушил всю боль работой — старался брать больше смен и даже дополнительно устроился в магазин с рыболовными принадлежностями.              Острые когти потери скребли по сердцу и тем планам, которые они ставили в будущее. Но хуже всего стало, когда позвонила мать Феликса.              — Это ведь Хан Джисон? — спросил тогда смутно-знакомый женский голос, и разочарованный тем, что это не друзья, Джи сказал: «Да». Но лучше бы ответил иначе. — Боялась, что не к тебе опять попаду… Феликс мне когда-то оставлял твой номер на случай, если он будет на Таити и нужно будет срочно с ним связаться… Не подскажешь, как он — не звонил тебе? — Джисон упёрся в тумбу и тихо выдохнул, ощущая, как скручивает нутро. — Феликс говорил, что ему и Хёнджину надо яхту переправить, и обещал отзвониться мне. Говорил, что на это уйдёт месяц, но уже прошло намного больше… Мало ли, забыл мне сообщить, но, может, тебе позвонил…              Её сбивчивый голос путал мысли, в которых лишь одна фраза сидела. Их нет. Их просто нет, Миссис Ли. Но язык не поворачивался это сказать.              — Я понимаю, на него зла держать не буду, сама, когда молодая была, когда уезжала куда, забывала отзваниваться своим. Ругали меня тогда до жути, но я его не буду. Перерос уже, — посмеялась она, — Или, может, они решили сделать мне сюрприз и сначала приедут ко мне в гости? Феликс говорил, что после Бразилии полетят в Сидней, но кто знает… Может пораньше. Я была бы рада их увидеть, скучаю по своему мальчику очень…              Джисон вжался лбом в стену и закрыл глаза. Пальцы побелели от силы, с которой они сжимали трубку. Ну почему? Почему сейчас?              — Прости, навалила на тебя всего. Так, ты что-нибудь знаешь?              Перед ним дилемма мгновенная стала. Соврать и сказать: «нет», — но тогда материнское сердце забьётся в панике и всё равно потом доберётся до правды, либо… Не врать, и разбить его сразу, хлёстко, без права на отсрочку.              — Миссис Ли… Присядьте, пожалуйста, — попросил Джисон, сразу же улавливая беспокойством скользнувшее: «Зачем?» Но не стал говорить больше ничего до тех пор, пока не услышал звук отодвинувшегося стула.              Ему пришлось рассказать о том сообщении, прозвучавшем по радио. Заново прожить это всё, но в большем размере, из-за плача по ту сторону и просьбы сказать, что это всё неправда. Что это какая-то ужасная шутка, и с её сыном всё в порядке. Она отказывалась принимать, что океан забрал и его — ребёнка, которого она любила всем своим разбитым, не успевшим за все годы залечиться сердцем. Но Джисон молчал, просил прощения, не зная, за что, и сам окончательно рухнул с прозвучавшими гудками.              Его тогда будто бы избили — битами, камнями, отпинали ногами. Ещё никогда ему не было так плохо.              Тиана пощёлкала перед лицом пальцами, выводя из воспоминаний. Хан поморгал и посмотрел на неё.              — Ты сейчас сотрёшь стакан в порошок, — хмыкнула она и соскочила со стула, вставая рядом. — Иди домой, Джи. Всё равно смену закрывать через час. Перед боссом тебя прикрою, хотя он тебе ни слова сказать не должен — зашиваешься здесь, как не в себя. И нет, — она помотала головой, когда чужие губы раскрылись. — Отказов не приму. Тебе поспать нормально надо, ванну принять. Ты когда вообще последний раз был в душе? — зажала нос и нахмурилась.              — Эй, это мой парфюм, — обидчиво протянул он, но тихо рассмеялся, когда Тиана ударила кулаком по плечу и сказала: «Я прикалываюсь. Хотя это похоже на запах Люси».              Джисон не хотел отсюда уходить, но его вытолкали из бара и остальные даже позавидовали чуть более раннему освобождению, правда под взором официантки поспешили вернуться к своим обязанностям. Подруга помахала рукой, Хан в ответ, натягивая улыбку. Но как только отвернулся, прекратил притворяться. Поплёлся по солнечным улицам в прострации, положив руки в карманы.              Он старался ни о чём не думать. Так было намного легче, ведь если на что-то отвлекался, ненароком проводил ужасные параллели. Например, сериал, который он так любил — про ковбоев. Они с Ликсом вместе смотрели несколько серий, и Джи тогда наслаждался его компанией по-настоящему. Так было даже интереснее — сидеть после серии и обсуждать абсолютно всё, а в перерывах на рекламу наперегонки бегать в туалет. В одиночестве Хан думал о том, что запомнит каждую деталь, чтобы потом пересказать Ли.              Но не стало того, кто мог бы с той же внимательностью его выслушать. И собственный интерес к эпизодам угас.              Пнул камень, лежащий на пути, и вздохнул. У любимого героя Джи умер старший брат — его не успели вернуть к жизни после выстрела. Так и в реальности у самого Хана не стало старшего брата — его попросту не спасли.              Почему в жизни бывает так больно? Почему беда приходит оттуда, откуда её никто не ждёт? Как так вообще можно — жить спокойно, без гнетущих мыслей, если каждый день для кого-то может стать последним? И почему ты не ценишь тех людей, которые тебя окружают, не говоришь им: «я люблю тебя» или «спасибо тебе за всё», — до тех пор, пока не случается нечто страшное?              Джисон не мог найти ответы на эти вопросы, возможно, потому что их попросту не существовало. Он успел разочароваться во многом, а особенно в том, что всем людям даны неравномерные отрезки времени для существования и смерть забирает их неожиданно, отбивая похоронный марш в сердцах тех, кто их любил.              Хан боялся принять то, что они мертвы. Мысленно готовил себя к этому, говоря, что никто не был способен выжить после почти что трех месяцев после крушения. Но где-то глубоко внутри горел слабый огонь надежды. Однако тлел с каждым днём всё больше.              Джисон вышел на дорогу и увидел крышу своего дома. Поздоровался с соседками-старушками, идущими навстречу, помахал проехавшему на велосипеде сыну Джо и подумал о том, что нужно будет прибраться и приготовить ужин. Может быть, вечером сходит на «Хэнбока» и проверит паруса, уберётся тоже, ведь был там в среду, а уже воскресенье.              Повернул к себе и остановился, заметив сидящего на порожке человека. Тот, опустив темноволосую голову, мял пальцы и стучал ступнёй. Возле его ног стоял рюкзак. Хан нахмурился, обводя сгорбленный силуэт взором. Кто мог прийти к нему под обед?              — Здравствуйте? — сделал пару шагов вперёд.              Но в него выстрелили с нескольких ружей разом и сжали лёгкие голыми руками, когда неизвестный посмотрел на него своими карамельными глазами, под которыми пролегали тёмные пятна. Они зажевали часть веснушек — таких же ярких, какие были тогда — в прошлом. Губы-сердечки сомкнуты, покрыты корочкой в некоторых местах, а острые черты лица закричали о худобе.              Джисон задышал часто, глотая ртом воздух, и отступил на шаг. Кислород походил на яд. Феликс. Это был он.              Призрак прошлого поднялся, выпрямляясь в полный рост. На нём висели бежевая кофта-поло, джинсы, краями доходившие до земли. Хан прожигал его взором, смотря сверху вниз. Не верил. Не может быть правдой. Протёр глаза руками, но друг не пропал. Смотрел с тоской, плохо скрываемой печалью и спустя мгновение сказал:              — Привет, Джи.              Голос низкий, глубокий, но треснутый. В нём не было живости, несмотря на поднявшиеся уголки губ. Дрогнувшая улыбка не смогла скрыть за собой мёртвый взгляд, обдающий холодом. Хан сглотнул и пошёл вперёд. Каждый шаг — падение в пропасть. Как сердца, так и тела. Ступни будто бы тонули в вязком болоте, а горло раздирали не вышедшие слова и крики.              Две тени появились рядом друг с другом на траве. У Джисона в уголках глаз предательская влага боли, а у Феликса в радужках — её сплошное море, только выплеснуться из краёв не могло. Штормило изнутри всего, бросая из стороны в сторону истерзанную душу. Топило её день ото дня, и она бултыхалась на дне, едва живая. Две дрожащие ладони коснулись плеч, боясь, что пройдут сейчас просто сквозь. Но под пальцами слабые очертания мышц.              — Ликс, — произнёс вслух имя впервые за долгое время не в пустоту. И потянул друга на себя, вжимаясь в него, как в спасательный круг. — Ликс…              Произнёс ещё раз и не смог сдержать хлынувших слёз. Густые капли брызнули, впитываясь в бежевую кофту и оставляя на ней пятна той скорби, которую он носил в себе. Сжимал крепче ткань, казалось до того, что она сейчас порвётся под натиском, ведь боялся отпустить. Опасался, что это всё окажется каким-то самым прекрасным и отвратным видением, где ему дадут надежду, а потом выстрелят в неё дымкой рассеивающегося сна. Джисон не мог контролировать себя: всхлипывал от рук, обнявших в ответ, от тихо звучащего голоса на ухо, от тепла чужого тела.              Феликс реален. Это не мираж.              — Как же я по тебе скучал, Ликс… — рвано произносил и весь сгорал от душившей лицо соли. — Я боялся… Что больше тебя не увижу… Где ты был? Почему ты не позвонил?              Эти адские месяцы были наполнены мучениями — всегда внутренними и поначалу внешними, когда следы чужой боли можно было различить по опухшим глазам, пустому взгляду, тёмным кругам. И если спустя время второе стало меняться, то первое держало в клетке тела ревущего по друзьям зверя.              Короткое замыкание произошло в мыслях, и Хан почти не слышал, что говорит Феликс о больнице на Гавайях, реабилитационном центре там же и том, что он так и не смог вспомнить ни один номер. Пытался, долго, даже какие-то цифры всё же складывал в последовательность и звонил, всё время попадая не на те линии, а потом и пытаться вовсе перестал, сосредотачиваясь на своём лечении.              Но почему он говорит только о себе? Где то самое «мы», и почему он здесь один?              Джисон сглотнул и отстранился. Его лицо покраснело, пока на чужом эмоции не пробились через маску холода. Когти догадок оставили рваные полосы на сердце. Он молился, чтобы они оказались неверными.              — А где Хёнджин?              Челюсти сильнее сжались, и кадык дёрнулся. У Ликса язык к нёбу присох, не в силах произнести всего одно слово. Губы поджались, и карамель посыпалась острыми осколками подступающих слёз. Джисон головой повёл, тихо говоря: «Ну нет». Понял всё с одного вида, изменившегося ещё пуще, будто щёлкнули по переключателю. Притянул к себе обратно Ликса, и тот носом уткнулся в плечо, а взглядом — в дорожку.              По нему ударили молотом, ломая то, что Ли пытался склеить пару долгих месяцев с врачами, в окружении таких же потерявшихся и раненых. Все установки сыпались прямо к их ногам сейчас, ведь мозг переставал блокировать воспоминания о том человеке, который ходил по этой же земле. Который вёл его по набережной, ведя споры, смеялся, сверкая улыбкой, держал руку в своей на рассвете, скрывая от проблем большого мира. А теперь он один — оголённый, избитый, выброшенный под хлёсткую руку судьбы, которая нанесла самую сокрушительную пощёчину и прибила к асфальту.              — Я хочу домой, Джи, — тихо совсем на ухо прозвучало, и руки сильнее прижали.              Он говорил даже не про дом в Сиднее, в котором мама занималась уборкой в сохранившейся для него комнате и делами в саду, не про «Хэнбока» и ту ленту памяти, которую он запечатлел за все это время: все трепетные признания, разговоры, близость — как тела, так и души.              Это было про Хёнджина, с которым сердце ушло на дно и погибла способность любить. Про его глаза, ведущие в другой мир, влекущий за собой голос, который нежной истомой обволакивал кожу, крепкие руки, скрывающие в своих объятьях от всего земного шара.              Феликс был прав в том, что дом не определяется материком, страной и городом. Все дело было в человеке, который строил его своими словами, поступками, разделенными на двоих целями и временем.              Но дом теперь далеко. И Феликс даже не знает, в какой именно точке он окончательно его потерял.              Джисон пригладил волосы и шумно выдохнул. Очертания своей двери расплывались, превращаясь в смазанные полосы.              — Всё будет хорошо, Ликс, — говорил не своими словами, и Ли закрыл глаза, сильнее сжимая футболку.              Не будет. Уже нет. Понимал головой, что жизнь не остановится на этом моменте и он продолжит существовать. Главное ведь — отпустить и дать себе шанс. Но Феликс не мог — он цеплялся за Хёнджина, за свою любовь, греющую его всего тёплым одеялом в непогоду, за его руки в мыслях, возвращаясь в те времена, когда они оба были счастливы. Ликс бы всё отдал, чтобы просто вновь увидеть его и услышать его голос. Хотя бы раз, чтобы Хван позвал по имени и на мгновение укрыл собой.              Стежками выбитое на сердце «навсегда» вспорото косой смерти.              А Феликс — её неудачная попытка.              — Пошли в дом, — шмыгнул носом Хан и выпутался из объятий. Крепко прижал к себе друга за плечо, поднял рюкзак и повёл к двери, обещая себе, что больше не отпустит его.              Но Феликс пока и не порывался никуда сбегать. У него не было места, где бы он чувствовал себя, как раньше. Весь мир стал казаться угрозой — большой, злобной, подставляющей подножку и ждущей, когда он оступится. Для него всё вокруг потеряло краски. Даже остров Хило, на котором он вынужденно пребывал долгое время и который славился своей богатой флорой и фауной, превратился в очередную серость, а океан стал самым большим страхом.              Джисон носился по кухне — разогревал чайник, еду, которая была, всё время бросал беспокойные взгляды на сидящего за столом Феликса и не верил, что он находится здесь. Внутри одна половина осколков стянулась и заклеилась изолентой, пока вторая впилась во внутренности и принесла режущую боль от одной только мысли, что Хёнджина больше никто не увидит. От этого нож дрогнул в руке и едва не проехался по пальцам вместо сыра.              Его наставник, старший брат, родная душа канула в урагане.              Джи тряхнул головой и тихо выдохнул, обещая себе не проливать пока больше слёз. Не при Феликсе, которого эта утрата подбила ещё сильнее.              Вскоре стол оказался заполнен, но Ли к еде почти не притронулся. Его бесцветный голос пересказывал события прошлого, начиная с момента отплытия. Сначала на лице мелькала даже улыбка, пока речь не зашла о «Реймонде», тех волнах и последствиях, с которыми он был вынужден столкнуться. Мешал чай, серебро стучало о края и переносило туда, где так же звучал стук ложки о жестяную банку тушёнки. До мурашек.              Хан приставил кулак к губам и покачивал головой. Он не мог принять, что друг прошёл такой путь в одиночку и самое главное — выжил в конце, а не пошёл на дно. Перегибался через стол, периодически хватал Феликса за руку и давал поддержку, как мог. Хотя сейчас никакие слова не смогли бы помочь. И никто не имел такую власть, чтобы снова оживить погибшую душу.              Солнце текло по небу и мало-помалу растворялось в закате. Джисон уже успел расстелить себе диван, а Ликсу — кровать. Уже думал, как они сейчас проведут вечер — может, включат какой-то сериал или просто посидят и поговорят о том, что происходило на Таити за всё это время. Старался не прислушиваться к чужому разговору по телефону — в записной книжке отыскался номер матери Ликса, которой Хан периодически звонил, чтобы справиться о здоровье.              Сердце повторно избивали от обрывков фраз.              «Привет, мам…»              «Я живой.»              «Не плачь, пожалуйста, со мной… всё в порядке.»              «Я тебе всё расскажу, но не сейчас.»              «Нет. Только я жив.»              Джисон специально ушёл в ванную и занял себя уборкой там, желая забить и голову, и руки. Оттирал раковину, мыл зеркало, и в отражении мелькнуло его лицо. Красное, с веками, которые были больше обычного, с покусанными губами, которые пытались сдержать рвущиеся наружу всхлипы. В глазах стало чуть больше живости. Но один из огней окончательно потух, давя болью.              Джи не сразу заметил появившегося в проёме Феликса. Тот прислонился к косяку и сказал, что хочет прогуляться до «Хэнбока» и побыть там некоторое время. Хан качнул головой и спешно стал стягивать перчатки, но Ли припечатал:              — Мне нужно пойти туда одному.              Не хотелось его отпускать. Особенно сейчас, не зная, что может произойти. Но Ликс убеждал, что он не для этого выживал в океане и проходил реабилитацию, чтобы прилететь на Таити и умереть здесь. Ему просто нужно было ощутить хотя бы частицу того тепла, которое было когда-то с ним в прошлом.              Хан понимающе поджал губы и кивнул. Он не имел права забирать это у друга. «Хэнбок» был важной частью его жизни и того, кого он слишком сильно любил.              — Надолго?              — Хотел на пару часов… Но, может, останусь там на ночь, — произнёс, завязывая кроссовки.              Джисон вздохнул, нервно переминая пальцы за спиной.              — Я буду спать на диване, в любом случае, поэтому… Приходи, если не захочешь там оставаться.              Феликс тихо хмыкнул. Сам пока не понимал, что в нём перевесит — желание закрыться в стенах яхты или сбежать оттуда после первого же шага на палубу. Выпрямился, подхватил рюкзак и обнял Джи, говоря, что всё будет в порядке и не нужно беспокоиться. Точно уже не сейчас.              Закатный Папеэте вновь, как когда-то давно, встретил вытекшей на улицу молодёжью, большим скоплением машин, зажигательной музыкой в придорожных кафе и лёгкостью. Живостью. Как странно бывает — пока одни идут и смеются, другой внутри продолжает погибать и смотрит себе под ноги, пиная мелкие камни.              В сторону — на поверхность воды, по которой разлилось золото — не может, ведь воспоминания пронзают память и вытаскивают наружу скопом всё — радости и самую большую трагедию. Каждый шаг — путь в прошлое. В лицо бьют призраки февраля, когда они с Хёнджином гуляли здесь и узнавали друг друга. Ли остановился, заложив руки в карманы, и воображение нарисовало их двоих — когда мимо проехал велосипедист и длинные пальцы притянули за кофту к себе, меж телами не оставляя пространства.              Ком встал в горле, и Феликс закрыл глаза, продолжая путь. Воспоминание рассеялось, но в голове навязчиво сидели моменты, бросая фразы, принадлежащие Хвану. Спрятаться от них было невозможно.              Штиль поселился в голове наравне с бурей в грудной клетке, когда перед взором появилась пристань. На ней люди стояли общались, кто-то прогуливался вдоль рядов яхт и рабочие всё ещё чистили некоторые судна. Под разгоняющийся ритм сердца Феликс спустился по ступеням и пошёл по доскам. Содрогнулся при одном представлении, что здесь когда-то стояла «Хазана».              О чудом выжившей лодке сообщили семейству Саэли почти что в тот же день. Спустя несколько суток Ликсу разрешили говорить по телефону, и, стоя в больничном коридоре возле регистратуры, он с силой сжимал пальцы. Не сдержал влаги, стекающей по щекам.              — Феликс, нам безумно жаль, что так всё произошло, — Роберт вздыхал, а на фоне слышались всхлипы Теры. — Мы… Мы очень сожалеем. И не знаем, чем можно помочь… Я готов взять билет до Гавайев и прилететь туда первый рейсом, чтобы привезти тебе деньги в качестве компенсации.              — Вы себя слышите? — голос дрогнул, и язык прошёлся по губам. — У меня близкий человек умер, а вы предлагаете мне деньги? Подавитесь ими. И передайте жене, что мне очень жаль, что её драгоценная яхта разбилась. Хёнджин тоже. Но он в отличие от этого тупого куска металла и балок был живым.              Не знал, что ему сказали в ответ, ведь с силой опустил трубку так, что вздрогнули все присутвующие вокруг. Вытер ладонью покатившиеся слёзы и вернулся в свою палату, мёртвой тенью скользя по коридору. Обнял себя руками, пытаясь удержать свою злость и боль. Он понимал, что эти люди не были теми, кто убил Хвана. Это вина разбушевавшейся природы и всё. Но если бы они только не встретились в тот день на рынке, всё сложилось бы иначе.              Мурашки пробежали по коже, и Ли поспешил пойти дальше. Взором совсем скоро уткнулся в «Хэнбока». Точно такого же, каким он его помнил.              Казалось, что на палубу сейчас выйдет Хёнджин и улыбнётся ему. Начнёт махать рукой и зазывать к себе. Но на деле пустота, которую Ли заполнил своим присутствием. Спустился в трюм, включил свет и так и замер у самой лестницы. Здесь воздух даже не изменился — словно такой же, каким он его запомнил в сентябре. Родной. Свой.              Опустил рюкзак и прошёл к камбузу. Пальцами провёл по столешнице возле мойки — здесь впервые оказался в капкане чужих рук и поцеловал, не думая, что в будущем не сможет оторваться от этого человека и погрязнет в чувствах к нему. И здесь же так много готовил на пару с Хваном, заваривал кофе и чай, перебирал всё содержимое шкафчиков и организовывал всё по своему вкусу.              На холодильнике магнитики из разных городов. Часть из них привезли они вдвоём, но всё остальное было куплено Хёнджином.              Феликс провёл по волосам пятерней и облизнул губы, приближаясь к месту пыток, которое выцепил сразу, как только спустился. Доска с фотографиями. Где они оба живые: и физически, и морально. А теперь от одного осталось подобие оболочки, которое приблизилось к воспоминаниям и коснулось их, переставая сбегать.              Врач просил не жить прошлым и думать только о настоящем и будущем, ведь это важно для реабилитации и непонятно, как может среагировать организм в ответ на потрясения. Будь это что приятное или нет. Но Ликс не мог бегать от своей истории вечно, принимая, что он вошёл в процент тех самых неудачников, которые потеряли всё из-за одного чёртового решения. Подушечки пальцев коснулись холодного снимка и обвели его — любимого, смотрящего в камеру глазами щёлочками и смеющегося. Даже на себя, стоящего рядом, было всё равно, ведь значение имел только один.              — Джинни, — тихо совсем и на глаза набросилась размытая пелена.              Одинокая слеза потекла по щеке, когда рука метнулась дальше — к Гавайям, их забавным фотографиям, из-за которых смешки срывались с губ. Но потом те дрожали, постоянно орошались влагой языка и льющейся без остановки солью. Как же они были счастливы. Смотрели на фото друг на друга, и даже при таких ракурсах во взглядах читалась любовь. Взаимная. Самая трепетная, наполненная страстью и покоем.              Феликс не представлял до Таити, что когда-то сможет обрести такую. Ему казалось, что она встречается только в фильмах и книгах, где авторы специально рисуют красивые истории, не имеющие ничего общего с действительностью. Но ведь реальность оказалась другой. Нельзя всех бросать под одну гребёнку и утверждать, что такого не существует. Оно есть. Просто пока не нашло тебя. Или кому-то другому посчастливилось оторвать билет в счастье, пока остальные разбивались о волны не взаимности, расставаний, боли и скорби.              Ликс аккуратно сорвал фото. Халеакала. Его самая любимая, когда между ними всё только зарождалось, и оба не могли сказать об этом прямо. Смотрели в объектив, пока Томми запечатлевал их и самый красивый в мире рассвет.              Ли сел на диван и набросил на плечи плед. В его руках дрожал этот снимок как напоминание о том, что это было взаправду и это уже не вернуть. Он поднял взгляд. Здесь же напротив как-то сидел Хёнджин, рассказывая о своём неудачном опыте на личном фронте и предлагая сыграть. Здесь же они до жара в телах целовались, не задумываясь ни о каких рамках приличия. Их не было, ведь перед друг другом они всегда были оголены в своей искренности и желаниях.              Ведомый внутренним голосом, Ли оставил фото и пошёл в каюту. Постельное бельё всё такое же — белое. Матрас такой же мягкий, а одеяло и подушки сохранили его запах. Феликс укрылся им, прячась в этом эфемерном чувстве дома и представляя, что Хёнджин просто поднялся раньше и отошёл в душ. Сейчас он придёт, ляжет и обнимет.              Правда ведь, да?              Но реальность была такова, что Феликс один. Дрожал под одеялом, носом вжимался в подушку и оставлял на ней густые следы боли. Он никому никогда не сможет описать это ощущение — будто его раздробили на части, перемололи и всыпали обратно в тело, говоря, что и так можно пожить. Что всё обязательно наладится. Но что именно? Кто ему вернёт человека? Кто это сделает? Ну кто?              Как ему вновь почувствовать, что его любят?              И кого ему теперь любить?              Где ему теперь искать свой дом, который нельзя было отметить на карте? Он был лишь в одном Хёнджине, в объятиях которого Феликс прятался и спасался.              А теперь что ему делать?              Вопросы грызли, изводили, а образы в голове скакали до боли в висках. Феликс слишком устал — тянуть в себе всё это и повторять, что он сильный. Он слаб. Очень. Его держит сейчас последняя тонкая нить, не позволяя упасть в обрыв.              И за этим всем он не заметил, как упал в сон. Беспокойный. Его снова выбросили в шторм, когда пятнадцатиметровые волны поднимались и одна из них стала фатальной, как на картине «Девятый вал». Люди там пытались спастись на обломках мачты, а Ликс один, полуживой, на избитой океаном «Хазане» и в окружении галлюцинации своего больного мозга. Он плакал, кричал, звал на помощь, молил, чтобы эти вспышки прекратились и воды успокоились. Но его не слышали.              «Ликс.»              Он мотал головой, затыкая уши и плача сильнее.              «Ёнбок-и.»              Орал, головой прикладываясь о палубу.              «Феликс.»              — Нет-нет-нет, — шептал, прося это всё прекратиться.              Но кошмар продолжился. Выбросил его из Тихого океана в эту самую каюту. Ли поднял веки, видя слишком яркий свет, а напротив — только руку вытяни — лежал Хёнджин. Смотрел на него и улыбался мягко, пока с влажных ресниц Ли срывались слёзы и дыхание перехватывало. Это всё сон. Но впервые за последние два с половиной месяца с его участием. Губы дрожали, то и дело поджимаясь, и всхлипы разносились по каюте.              — Родной, — произнёс Хёнджин и вытянул руку вперёд, касаясь щеки и якобы стирая дорожки соли.              Феликс распахнул рот шире, рвано заглатывая воздух, но ни слова сказать не мог. Его будто парализовало от одного прикосновения, взгляда — такого же тёплого и любимого — каким он его запомнил.              Как же Ли хотел, чтобы всё прошлое оказалось кошмаром и очередной выдумкой его воспалённого мозга и они на самом деле сейчас лежали бы здесь. Вдвоём. Живые. Невредимые. Отказавшиеся от переправки и продолжающие работать в Папеэте, чтобы собрать деньги и отправиться в Рио. Или хоть куда уже, неважно. Главное, что вместе, а не порознь.              — Какой ты красивый, — ладонь метнулась к волосам, которые после покраски отросшей части обрели свой родной оттенок — каштановый, и Ли посчитал эти слова настоящим издевательством.              Он похудел на восемнадцать килограммов за время этого выживания и смог набрать только шесть с половиной. Его тело всё ещё было недостаточно сильным, проступали кости, особенно чётко на рёбрах, а на лице нет больше той мягкости чёрт. Всё заострилось.              — Зачем ты мне врёшь? — дрожаще протянул, пока нарисованный сном Хёнджин пропускал сквозь пальцы пряди.              — Я не вру. Для меня ты всегда самый красивый.              Жар задушил лицо и горло. Слёзы течь не прекращали, с каждой секундой набирая обороты. Хёнджин видел это, но ничего не говорил. Лишь снова спрятал щеку в объятиях руки, и Феликс отмер, укладывая поверх неё свою. Странно, но в этом сне он ощущал её тепло. Оттого вцепился, боясь, что это всё так быстро исчезнет.              Самое худшее наказание и лучшая награда — вариться в иллюзии, ощущать это всё на себе, чтобы потом очнуться и понять, что это выдумка.              — Ты же умер, да? — он знал ответ, но почему-то продолжал надеяться на обратное, в груди грея надежду.              Но Хёнджин вздохнул, растаптывая маленькое пламя.              — Ты сам знаешь, родной.              Челюсти застучали. В груди дыра — окончательно огромная и зияющая пустотой. Её никто не видел, но она была. Затягивала в свою червоточину и отравляла Феликса с каждым днём всё больше. Хван отнял руку от лица и положил её на кровать, чтобы переплести пальцы. Спрятал в своей ладони чужую и большим пальцем провёл по костяшкам.              — Почему ты ушёл, Джинни? Ты мне очень нужен.              Грустная улыбка поселилась на лице напротив.              — Я не хотел оставлять тебя. Это был не мой выбор.              Феликс облизнул губы и шмыгнул носом. Всё, что в нём копилось, наконец-таки прорвалось. Все те установки, которые он ставил себе, смылись окончательно под этим взглядом, голосом, телом. Живым. Невредимым. На ноге Хвана не было той раны, которую выдумал мозг, никакой мертвенной бледности на коже — только загар и румянец. И тот же блеск в глазах.              Ликс придвинулся ближе, и Хёнджин потянул к себе, говоря негромко: «Иди ко мне». Тело к телу. Душа к душе. Даже если во сне. Кончики носов соприкоснулись, и одна ладонь снова укрыла веснушчатую щёку, пока вторая продолжала водить по спине.              — Ты обещал, что всегда будешь рядом, — совсем тихо, рвано, потому что всё внутри задыхалось.              — А я буду. Вот здесь, — указательный палец упёрся в голову, а потом точно туда, где разрывалось сердце. — И здесь. Прости, что не смогу находиться рядом физически.              Феликс уложил трясущуюся руку на шею, скользнул выше в чернь волос, и дрожь забила его сильнее от того, насколько реально это всё ощущалось. Он хотел пустить себе Хёнджина по венам, врасти в него и никогда больше не отпускать. Держать за руку и идти по этому миру вдвоем, а не по одиночке, как было до. Феликс просто хотел любить, ведь в этом заключалось его счастье — не в количестве пройденных городов, островов и покоренных материков. Оно заключалось в одном человеке, с которым всё обретало смысл.              — Не отпускай меня, — попросил Феликс и прижался к пухлым губам, смешивая острую боль и радость прикосновения с солёным привкусом влаги.              Внутри всё взрывалось. Сладостью и горечью. Лёгкостью и неописуемой тяжестью, будто его пустили под пресс и прогнали несколько раз.              — Это тебе придется отпустить меня, Ёнбок-и, — широкие ладони обхватили лицо и окутали его коконом. — Меня нет. — Прямо в глаза, точно глубоко в сознание, протыкая иглами лёгкие и вспарывая всё светлое, называющееся верой. — Люди уходят, от этого никуда не деться. В любое время, и они для этого не выбирают дату. Но ты живой, Ликс. И у живых есть только одна обязанность — не хоронить себя заживо вместе с ними.       Феликс помнил, как эти же слова сказал когда-то Хёнджину в день Рождения. Именно этих мыслей всегда придерживался, но как только дело коснулось его, понял, что это слишком тяжело сделать, когда один человек играл слишком большую роль.       — Я не могу…              — Можешь, — упрямился Хван, подушечками растирая слёзы. — Тебе будет тяжело, но ты сможешь. У тебя есть Джисон, мама…              — Но у меня нет тебя, — хрипло, одна рука скользнула к грудной клетке и сжала футболку.              — Родной, я ведь сказал, что всегда с тобой. Не губи себя из-за меня. Мы успеем с тобой встретиться потом, но… — лоб прижался ко лбу и горячее дыхание опалило лицо. — Постарайся побыть счастливым здесь. Хотя бы ради меня.              — Как, если всё, что я помню, и всё, что я планировал, связано только с тобой? С тобой реальным, а не воспоминанием.              У Феликса было чувство, что температура прыгнула до плюс сорока и он сейчас в горячке. Что с минуты на минуту этот свет и Хёнджин станет последним, что он увидит. Но на деле это боль его так душила.              — Я умер. Но ты нет. Ты живой, и ты можешь построить всё заново — решить, где жить, куда отправиться, что делать. Перед тобой впереди вся жизнь, Ёнбок-и, — мягкий голос прятал в своём тепле, и Ли чувствовал себя наконец под защитой. — Одна трагедия не должна ставить на всём крест.              Феликс выдохнул рвано. Соль продолжала жечь глаза, и в теле теперь пульсировало сильно. Сердце просто резали опять.              — Ты справишься со всем, я в тебя верю… — улыбнулся Хёнджин, отнимая от себя лицо и затем оставляя поцелуй на губах. — Пожалуйста, прислушайся к моим словам.              Феликс молчал, скача от одного глаза к другому. В темноте радужек находил своё пристанище и пытался остаться там, но было не время. Он чуть качнул головой, давая безмолвное обещание.              — Ты уже есть счастье, Феликс. Просто не забирай у себя шанс на эту жизнь — одну единственную.              Ли опустил веки, ощущая, как всё начинает растворяться. Тепло рук медленно пропадало, а голос Хёнджина больше не звучал. Сбросили одеяло мягкости, тело закинули обратно в клетку с острыми шипами, только на ней появился замок, ключ к которой мог подобрать только Ликс. Свет исчез, сменяясь темнотой. Но сейчас она, почему-то больше не пугала.              Сквозь сон рука нашла якорь, висящий на шее, и сжала его. Ли надеялся, что они увидятся вновь, но пока не понимал, как ему прожить это время и что делать. Пока он знал точно, что не останется больше на Таити. Ему пора вернуться в Австралию, к матери, с трудом пережившей нервные потрясения, и попробовать начать всё с начала. Хватит с него путешествий. Настало другое время перемен.              

???

            

Центральная часть Тихого океана.

11 октября 1983 год. День шторма.

             Молнии сверкали в небе. Они разрезали тяжёлую вату тёмных облаков и подсвечивали вздымающиеся высоко волны. Вода алмазными бусинами рассыпалась по палубе, била в ноги, норовя сломить и скинуть за борт, но Хван держался за штурвал всеми силами, сжимая челюсти и пытаясь вывести их из эпицентра.              Он не знал, что всё обернётся этим. В обед, когда передавали о смене циклона и приближающемся урагане, они увидели уже первые задатки — тучи вдали казались массивными, чёрными. Ветер сменился на более сильный и холодный, а волны беспокойно стали разбиваться о борт, покачивая яхту. Они с Феликсом приняли решение развернуться и уйти в сторону. Должны ведь были обойти, понести ущерб по минимуму, но этот ураган оказался смертоноснее всех тех, которые Хван когда-либо встречал.              Погода изменилась слишком резко, и «Хазана» не успела сбежать из-под когтистых лап надвигающейся смерти. В лицо бил дождь — крупными каплями, быстро, хлёстко, и Хёнджин вытирал его следы рукавом дождевика. Только глаза продолжала застилать мутная пелена. И каждый раз, как только яхту подбрасывало выше на многие метры, сердце ухало в груди.              И мольба проносилась в голове: «Господи, только спаси.»              Хван не был верующим, но при виде смертоносного океана нельзя было не обратиться к единственным силам, которые могли их спасти. Он услышал позади себя крик и резко повернул голову, сталкиваясь взглядом с Ликсом. В его глазах страх, паника. Весь промокший, держащийся за верёвку и релинг, он стоял без движения.              У Хёнджина сердце забилось тревогой и неприятным предчувствием.              — Спускайся вниз, — крикнул он, не желая думать о том, что во время этого шторма Ли будет на поверхности, а не в относительно безопасном месте.              Это отвлекало и пугало мыслями, что его любовь просто не успеет ухватиться и улетит за борт. Хван боялся этого — потерять того, кого отчаянно хотел защищать и беречь. Но Феликс не двигался, словно в трансе. Смотрел на него, дышал глубоко через рот, пока жидкий хрусталь разбивался о палубу и бегал по нему из одной стороны в другую.              — Пожалуйста, Феликс, — очередная мольба ударила веснушчатую щёку невидимой пощёчиной, приводя в чувство.              Ли хотел сказать что-то ещё, но не смог. Кивнул и скрылся в трюме. Только эта заминка стала одной из самых фатальных. Хёнджин повернул голову и успел только распахнуть шире глаза. Волна, непохожая на остальные, величиной под пятнадцать метров закрыла собой небо и молнии. В её тьме было видно смеющееся лицо смерти, и Хван успел сделать лишь шаг назад, прежде чем вода накрыла его и «Хазану».              Холодные руки шторма отбросили его, и он закричал прямо под водой от боли во всём теле. Его вырвало из защитного крепления, прессом ударило в грудную клетку, и ноги зацепились за борт. Он не сразу понял, что больше не может ими двигать. Распахнул глаза, в размытой пелене видя переворачивающуюся яхту. С Феликсом внутри.              Паника стала циркулировать вместо крови наравне с выброшенным адреналином. Остатки кислорода растворялись пузырями в густой толще, и Хван пытался выбраться. Двигал ругами насколько мог, ощущал, как горло начинает душить жар слёз и страха. Он не хотел умирать. Не сейчас и не так — не в океане, которого боялся больше всего.              Не желал признавать, что все кошмары, которые он видел, были предвестниками его гибели.              Нет. Это не может быть правдой.              Сердце колотилось, норовя вырваться из грудной клетки. Сил становилось всё меньше. Хван барахтался на одном месте, ведь всплыть никак не получалось, и клубящаяся тьма дна за сломанные щиколотки дёргала его вниз.              Он пытался. Желал вернуться к Ликсу и помочь ему. Но у него не получалось.              Последние пузыри углекислого газа выплыли изо рта. Дышать стало нечем. Глотку и лёгкие стало сдавливать спазмами до тех пор, пока он не сделал первый и последний губительный вдох. Жидкая смерть ударила в носоглотку, оплела собой органы и сдавила их до боли. Тело в импульсах содрогалось, не веря, что это конец.              Но Хёнджин уже понимал, что это финал. Особенно, когда белые пятна, далеко не от молний, стали скакать перед взором, складываясь в одну фигуру, у которой Хван начал просить прощения.              За то, что не послушал.              За то, что ушёл, не попрощавшись.              За то, что не сдержал обещания.              Утянутый объятьями шторма и задыхающийся разросшимися бутонами солёной воды, он видел перед собой карамельные глаза, слышал растекающийся теплом смех и хватался за сотканный из света силуэт. Хёнджин умирал, пока истерзанная пастью океана яхта переворачивалась и уносила от него его жизнь, кислород и любовь.              Родной. Единственный на всём земном шаре такой.              Феликс стал рассеиваться. Его последняя надежда выскользнула из-под пальцев, и Хван надеялся, что с ним всё в порядке. Что он удержался, не вылетел так же, и молил кого угодно, чтобы они сохранили его жизнь. Если у Хвана всё уже было потеряно, то Ликс ещё мог иметь шанс на выживание.              Тело самому себе больше не принадлежало. Хёнджин шёл на дно, прекратив сопротивляться. Сознание доживало последние секунды, и перед глазами уже темнота и воспоминания. Они проносились со скоростью света с младенчества по этот самый момент. И последний год его существования оказался самым лучшим.              Первый день Рождения, который он провёл не в терзающих душу муках, а с улыбкой. Отпустил тяжесть прошлого и позволил себе насладиться, сделать день особенным. Но тогда он не увидел на небе падающую звезду, которую родители всегда ему дарили двадцатого марта в знак обещания, что будут оберегать его и находиться поблизости.              Видимо, это был знак, что, наоборот, Хёнджин будет рядом с ними.              Веки опустились. За ними полотна рассветов и закатов, неописуемые виды, сладострастное «люблю тебя», брошенное в поцелуй, руки, цепляющиеся за плечи, и карамель, в которой Хван был готов тонуть вечность.              Но вынужден захлёбываться солью океана и прощаться с тем миром, который успел увидеть лишь частично.              Сердце стало медленнее биться, пульс понижался. В кожу вкололись иглы холода, но Хван больше не чувствовал боли. Он никак себя не ощущал. Просто пустое нечто, которое растворится навеки с секунды на секунду.              «Ты мой берег…»              «Я буду рядом.»              «Навсегда.»              Феликс говорил о том, что ненавидит несчастливые финалы. Но Хёнджин, храня последнюю улыбку на свои губах и воспоминание о нём, думал, что прожил бы заново всю жизнь ради встречи с ним. И отдал бы всё за это.              Он бы умер вновь, лишь бы снова полюбить Ли Феликса.              Своё счастье.              Своего Ёнбока.              Сердце сделало последний удар. Сознание навсегда покинуло тело Хван Хёнджина одиннадцатого октября в Тихом океане под покровом чёрных туч из-за сильнейшего урагана «Реймонд» в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году.