"Сердце чистое сотвори во мне"

Беллатрикс, слышишь ли ты меня в промежутке между вдохом и заклинанием, между шёпотом и смехом, который режет, как тонкое лезвие? Я знаю, ты не бог и не бес, ты — женщина из плоти, обожжённой фанатизмом, но я всё равно почтительно выбираю слова, как если бы складывала их на алтарь: не желая ни поклониться, ни сдаться, но попытаться понять. Я обращаюсь к тебе как к угрозе и как к зеркалу, к бездне и к берегу, которого не должно быть. Между первым взглядом на тебя и тем часом, который ждёт нас в грядущей битве, я произношу это, а затем ночь напролёт записываю, потому что днём речь подчинена правилам, а в сумерках она забывает праведности. Сердце чистое сотвори во мне и дай мне знать, почему моё дыхание сбивается, когда я вспоминаю твоё лицо. Дай мне увидеть, где кончается презрение и начинается странный голод к пониманию. Какое право имею я желать понять тебя, убийцу, чьё безумие я узнала по голосу, прежде чем смогла ощутить его на своей коже? Какое право имею я смотреть в твои глаза дольше, чем учили в классах защиты от тёмных искусств? И всё же смотрю. И всё же пишу. Потому что словом меня учили расчищать в хаосе место для смысла, и если я не сделаю этого сейчас, твоё имя так и останется на моём языке горьким, как зола, и в то же время приторным, как мёд. Потому я постоянно повторяю твоё имя, чтобы понять, почему оно тает на моих губах, точно утончённый яд, и отчего его вкус так неотвратимо напоминает сыворотку правды, попробовав которую уже нельзя ни уклониться, ни солгать. *** Я видела тебя впервые в зале с арками, где камень был холоден, как незнакомые ладони. Свет от палочек отражался в хрустальных шарах, охватывая багряным сиянием стены. Ты двигалась, как буреносная гарпия, и толпа расступалась, предчувствуя кровь. Пожиратели множили непростительные слоги, тесня воздух притворной уверенностью в своей правде, а ты... ты, как будто знала, что смысл любой истины давно потерян, особенно, когда кто-то падает за завесу. Ты смеялась, и этот смех не был безумным; он был безупречен, как нота, взятая в нужную секунду, что должна разрушить чужую мелодию. Тогда я подумала — нет, не умом, думать времени в бою не было — я поняла телом: у тебя есть своя геометрия убийства, и в ней нет лишних прямых. Есть мнение, что ненависть ясна. Но моя ненависть к тебе с того мгновения стала расплывчатой, с примесью любопытства, с щепотью злости на себя за это любопытство, с каплей страха перед тем, что оно — крючок, на который ловят молодых и гордых. И всё же... сердце чистое сотвори во мне, чтобы видеть тебя как опасность, а не как загадку, что тянет разгадать её. Чтобы не любить твою стройность жеста так же, как я люблю стройность доказательства. *** Мне кажется, ты умеешь слышать не только сказанное, но и скрывающееся в молчании. В каждой фразе есть прореха — в ней живёт тень смысла. Ты, вероятно, видишь эти прорехи лучше, чем многие, потому что привыкла работать лезвием. Ты — нож для бумаги, которым открывают и письма, и глотки, и мысли. И всё же мне кажется, что когда ты смеёшься, в этом звуке тоже бывает бывают эти прорехи — пустые, как глаза покойника. Я задаю себе вопрос (и ненавижу себя за этот вопрос): чего тебе не дали, Беллатрикс? Что было вынуто из тебя так рано и так грубо, что ты всю жизнь добираешь недостающее чужими криками? Я знаю, что логика — дешёвое украшение, которым маскируют ломкость. Но она — мой инстинкт. Я не умею не погружаться в размышления. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы, утопая в умозаключениях, я не нашла оправдания. Чтобы, видя трещины твоей души, я не потянула к ним руки и не попыталась просыпать свои семена в них. Чтобы я помнила: трещины — не причина становиться сеятелем. *** Ты держишься так, будто мир — это арена, построенная для твоей неизбывной битвы. Ты выбираешь господина, потому что служение даёт форму, которую любишь больше, чем свободу. А я всегда выбирала свободу, хотя она налипает на кожу, как смола, и пачкает руки даже тогда, когда пытаешься поднять того, кто оступился. Ты и я — мы — не зеркальны: мы две системы координат. У тебя ноль — там, где боль. У меня — там, где смысл. Наши оси пересекаются — в точке, где слово становится действием. И именно там ты опасна: ты умеешь превращать смысл в сталь так легко, будто ничего, кроме неё, там и не было. Я тоже совершала ошибки, чувством и делом. Моя праведность — не броня, а карта: по ней можно идти и заблудиться. Моя вера в справедливость мира — не наивность, а выбор, потому что я хочу действовать так, словно мир способен отвечать правдой на правду. И всё же, сталкиваясь с тобой, я чувствую, как бумага начинает гореть, а чернила оседают пеплом в лёгких. И тогда, скажи мне, как удержать язык от молитвы? Сердце чистое сотвори во мне; дух правый укрепи внутри меня. Дай мне говорить без дрожи и без сладости в голосе, без восторга от собственной твёрдости. Дай мне говорить, как говорят чистые совестью: уверенно, быстро, честно, чтобы не дрогнуть перед искушением. *** Я знаю, меня ещё поведут в дом, где стены будут слышать хрип моего голоса. Я знаю это по тем взглядам, что бросают прохожие исподлобья, по тому, как лес глядит сквозь ветви, по тому, как ночь застилает туманом чёрные отпечатки шагов. Я знаю: твой смех там будет громче, чем сейчас, твои руки — ближе, чем я ожидаю, а твой голос — дерзостнее, чем я могу вынести. Я не пророк, я просто складываю факты, как кубики изо льда. И всё же... если я ошибусь, это будет радостная ошибка. Если нет, тогда мне нужно собрать слова в стройные строки сейчас, до того, как они станут кровью на языке. Ты любишь власть не потому, что власть сладка, а потому, что власть неистово проста. Любовь сложна, свобода сложна, сострадание — тем более. Оно часто напоминает лабиринт. Власть — это прямой коридор с зеркалами вдоль стен: идёшь по нему и видишь себя с каждой стороны без искажений, потому что зеркальная гладь оплавлена твоей рукой. Я видела это в твоих глазах: ты выбрала прямой коридор и убежала от лабиринта. Я — та, кто остаётся в лабиринте; я — та, кто берёт нитку и идёт вглубь него. Ты смеёшься над тонкими нитками, пока не оказываешься в тугом узле. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы я могла держать свою нитку крепко, когда ты попытаешься выдернуть её. Чтобы я не полюбила твой коридор за видимость простоты. Чтобы я не устала от тупиков и резких поворотов и не попросила тебя провести меня до конца — до твоего конца. *** Скажи, Беллатрикс, ты боишься тишины? Мне кажется, да. Тишина — единственное пространство, где не слышно твоей музыки. В тишине ты становишься самой собой: женщиной, которой никто не командует, и, может быть, тогда ты слышишь другой смех — детский, забытый, не твой. Может быть, в тишине появляется лицо, которое когда-то любили. Может быть, в тишине у тебя дрожат руки, и ты держишь их за спиной, чтобы никто не увидел. Я не знаю. Я предполагаю, и мне стыдно за это предположение; оно слишком человеческое. Я не обязана дарить тебе человечность — ты заживо сдирала её с других. Но если бы я не признавалась себе в этом стыде, я была бы похожа на тебя: та, которая не боится честности в чужих глазах и не допускает её в своих. Сердце чистое сотвори во мне и поставь стража у уст моих. Потому что каждое слово, сказанное о тебе, способно стать лестницей, ведущей вниз. А я хочу идти по ступеням вверх, даже если они ведут дальше от музыки. *** Я обращаюсь к тебе сейчас как к будущей своей боли. Мне кажется, так честно. Если бы я писала только о том, что было, я бы строила свою башню из слоновой кости. Но правда требует признания будущего: меня будут держать, меня будут спрашивать, меня будут ломать о приказы и страх. Я не буду одна: там будут друзья, и каждый из нас станет чьим-то зеркалом. Там будешь и ты со своим учением: не просто послушницей, а жрицей боли. Искусство твоё развернётся во всю ширь, как чёрное знамя. Мне страшно. Да, я говорю это. Я — та, кого учили говорить рационально, и всё же страх — это рационально: он говорит мне о ценности того, что я могу потерять. Но есть страх другого рода — соблазнительный, как приторный яд. Страх, в котором живёт восторг от чужой силы. Его я боюсь больше всего. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы я не поклонялась тебе в тот миг, когда ты возьмёшь моё имя и сдавишь его щипцами своей воли. Чтобы мой взгляд не искал в тебе учителя там, где ты являешься палачом. Чтобы я не назвала твою точность прекрасной, когда она будет вырезать из меня жизнь. *** Я знаю о заклинаниях, которыми ты владеешь, больше, чем мне хотелось бы. Я не практиковала их, но училась им. Я всегда изучала врага: слово по слову, корень за корнем. Я знаю, как устроена древняя магия, где сила скрывается не в мощи, а в тайнописи и символах. И я знаю, что есть границы, которые нельзя переступать ради даже самой благой цели. Ты переступила их когда-то, и, переступив, перестала их видеть. Мне нельзя повторять твои шаги. Мне нельзя даже вежливо заглядывать на этот путь. Потому что уважение к любой форме зла — дверь, через которую входит порок, начисто вытерев ноги перед порогом. Ты — та, кто оставляет свои подошвы безупречно чистыми. Сердце чистое сотвори во мне и запомни на моих ладонях запах лаванды, а не горечи заклинаний. Запомни, что мои руки созданы для книг и для мягкой шерсти, для ран, которые нужно перевязать, а не для ран, которые нужно заставлять кровоточить. И если мои руки дрогнут, не дай мне протянуть их к тебе. *** Есть вещи, которые я не умею в тебе не видеть. Ты — убеждённость. Ты — доведённая до предела верность. Ты — огонь, который не любит тлеть; ты предпочитаешь пламя, даже когда оно пожирает всё. Такие люди прекрасны издали, как кометы, прорезающие ночное небо. Вблизи они ослепляют и сжигают ресницы. Я хочу сохранить своё зрение, но не для того, чтобы смотреть на тебя, а для того, чтобы видеть тех, ради кого стоило бросаться на баррикады Пожирателей смерти и преодолевать их, унося в себе осколки чужих утрат. И всё же... как быть с правдой, согласно которой существует притяжение к тому, кто не знает полумер? Мы все находим баланс между чёрным и белым. Ты — крайность. Крайности всегда заманивают: в них есть облегчение выбора. Я — та, кто держится середины, из уважения к сложности, а не из трусости. Ты смеёшься над сложностью; тебе кажется, её выдумали слабые в качестве отговорки. А я знаю: сложность — математика живого, и в ней нет места твоему линейному счастью господства. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы я любила сложность и дальше, даже если крайность будет передо мной, ближе, чем моя собственная тень. *** Ты, быть может, скажешь: «Смотри, как она плетёт из слов паутину, чтобы оправдать своё малодушие». Пусть так. Я привыкла к таким репликам. На каждом витке истории найдётся тот, кто назовёт осторожность страхом, а милосердие — слабостью. Но что странно: когда я думаю о тебе, я не думаю о трусости. Я думаю о пустоте. Трусость — это шаг назад перед лицом опасности. Пустота — это когда опасность становится богом, и ты поклоняешься ей, потому что не можешь поклоняться ничему другому. Пустота — это когда ты чётко знаешь, как ломать, никогда не учась хоть что-то починить. Я учусь налаживать, исправлять, латать. И я прошу: сердце чистое сотвори во мне, чтобы я не считала чинящим то, что на самом деле прикрывает разрушение. Чтобы я не стала как ты — только наоборот. Чтобы я не превратила свет в оружие, потому что ты превратила тьму в неизбежность. *** Я знаю: ты посмеялась бы над моими изречениями. «Молитвословия, — сказала бы ты, — для тех, кто не готов любить боль». Возможно. Но в этих гимнах есть одна черта, которую ты бы узнала: одержимость. Молитва — это одержимость, только обращённая к чему-то, что больше молящегося и свободнее от его ненасытности. Ты тоже молилась — своему Лорду и своей жажде. Ты молилась так, что стала молитвой сама. Но прошение к боли не даёт ответа: оно только множит бессвязные слова. Мои же речи обращены к чистоте сердца. К тому месту во мне, которое не вслушивается в твои призывы. К месту, где тишина — дом, а не кара. Сердце чистое сотвори во мне, и дух рассудка укрепи внутри меня. Не дай одержимость ею затмить мой ум, не отвергни меня от ясности, что отличает свет от тени. И если придёт час испытания, не отними у меня силы различать — где она, а где я. *** Когда я закрываю глаза, я вижу не тебя. Я вижу рассеянный свет в библиотечных залах, вижу книгу, которую не дочитала, потому что кто-то отвлёк, вижу глаза тех, кому я обещала: «Я вернусь». Я повторяю это, как заклинание без палочки. Это моё противоядие от твоего имени. Потому что твоё имя любит занимать пространство, как туман: незаметно, всеохватывающе. Туман ложится на ресницы, и кажется, будто мир перед взором сам мутнеет. Но это просто ты. И тогда я называю другие имена, как зажигают свечи одну от другой: Гарри, Рон, Джинни, Невилл, Луна, Минерва… И в этом свете ты обретаешь очертания. Очерченная ты перестаёшь быть таинственной. Сердце чистое сотвори во мне и дай мне память как якорь, а не как камень на шее. *** Ты любишь смеяться там, где другие молчат. Я люблю молчать там, где другие кричат. Между нами не просто пропасть, а два разных способа исчислять время. В твоём времени важна мера боли; в моём — длительность заботы. Я не стану тебе противницей на твоём поле, потому что я проиграю. Но и ты не сможешь победить меня на моём, если я останусь на нём. Вот почему я продолжаю говорить всё это: чтобы остаться. Чтобы, когда ветер донесёт твой голос, я не побежала к нему как к источнику в пустыне, а стояла у своего колодца и знала: вода в нём холоднее и чище. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы я не шла на звук твоего смеха, как дети идут на ярмарочный барабан. Чтобы я помнила цену и того, что будет со мной, и того, что будет с тобой. Потому что тебе тоже есть цена. Её никто не посмеет тебя лишить. *** Беллатрикс, я говорю «ты», но знаю: во мне тоже живёт что-то от тебя. Не твои заклинания, не твой господин, но сама концепция одержимости. Я умею всецело сосредотачиваться: на задаче, на идее, на справедливости. Я умею не отпускать, пока не найду решение. Это качество спасало меня и моих близких так часто, что я могла бы назвать его добродетелью. Но добродетель — тень порока, если забыть о мере. Во мне живёт тень твоей способности не отпускать. И я прошу: сердце чистое сотвори во мне, чтобы эта способность служила жизни, а не смерти. Чтобы, входя в комнату боли, я не становилась её хозяйкой, даже если мне уготовят в ней почётное место. *** Когда мы встретимся лицом к лицу, я, возможно, пойму тебя сильнее, чем хочу. Тело — плохой посредник: оно запоминает всё, даже то, чего не надо помнить. На коже живёт не только ласка — там живут слова, сказанные тем голосом, от которого проступают мурашки. Я заранее говорю себе: память не должна стать верой. То, что запоминается, не обязано становиться истиной. Истина — то, к чему ты выбираешь возвращаться. Я выбираю возвращаться не к тебе, а к тому, что больше тебя: к людям, которые встретят новый рассвет, к чашками, из которых снова будут пить, к книгам, которые не сгорят. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы моя память не стала твоим алтарём. *** Ты учила многих бояться тебя. Я решила учиться не бояться себя — той, которая может в страхе превратиться в тебя. Это труднее. Бояться врага — естественно, бояться соблазна — утомительно. Соблазн быть простым орудием в чужих руках невероятно привлекателен, особенно когда ты видишь, как красиво блестит меч в чужой умелой руке. Но железо мертво, даже когда ты пытаешься дать ему имя и уподобить деснице своей. Я выбираю имена, которые буду произносить с благодарностью, потому что за ними стоят те, кто готов отложить своё оружие ради моего блага. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы я продолжала помнить о них, даже если ты ночи напролёт будешь шептать мне своё имя. *** Беллатрикс, когда перед глазами твоими расстилается бездна, в какую сторону ты делаешь свой следующий шаг? Неужели нисхождение так привлекательно для тебя в своей мимолётности? Мне неведомо это чувство: не жалея сил, я устремляюсь от пропасти прочь. Мы встретимся на самом обрыве, когда ты раскинешь руки для прыжка, а я отвернусь, чтобы не оступиться у пропасти. Ты скажешь: «Зачем?» Я отвечу: «Чтобы было кому жить после нас». Ты засмеёшься, ведь тебе покажется, это смешно. И всё же после нас кто-то будет жить. И это — не метафора. Это — аксиома. Я помню о ней каждый день и каждую ночь, когда рот наполняется солоноватым вкусом усталости. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы догма моя не раскололась в ту минуту, когда ты приблизишься. Чтобы я не забыла, кто будет после меня, кто должен жить. *** Я не прошу, чтобы ты изменилась. Я не питаю надежд на твоё перерождение. Это было бы красивой ошибкой. Красивая ошибка — особый вид самообмана, к которому я склонна меньше всего. Я прошу только то, на что у меня хватит власти: не разучиться различению. Чтобы, видя тебя, я не забывала об остальном мире. Чтобы моё «нет» было цельным, и моё «да» не было продиктовано страхом. Чтобы, когда ты назовёшь слабостью моё существование, так отличное от твоего, я улыбнулась, зная, что моя жизнь — одна из сотен тысяч, противостоящих несправедливости. Сердце чистое сотвори во мне, и да не поколеблется дух мой. *** Ты любишь чёрное, потому что картины Судного дня часто пишут углём. Я люблю чёрное, потому что чёрной может быть и земля, из которой всходят цветы. Мы обе смотрим на один небосклон и говорим о разных созвездиях. Я не докажу тебе, что моё толкование вернее — доказательства требуют общего языка, а наш диалог строился только на диалекте боли. Но это и спасение: если мы обе можем говорить о боли, значит, я могу использовать твои же слова, чтобы дать им новый смысл. Я могу повторять за тобой любые фразы и вкладывать в них свою суть, и ты не сможешь ничего с этим сделать. Я могу говорить «жизнь» там, где ты говоришь «власть», а «верность» там, где ты говоришь «преданность боли». Сердце чистое сотвори во мне, чтобы слова мои не теряли сути, пока ты пытаешься научить меня своему языку. *** Иногда я думаю: если бы ты родилась в другом доме, в другой среде, с другой ладонью, приглаживающей волосы — стала бы ты тем, чем стала? Вопрос неправильный. Он отбирает у тебя выбор и отбирает у меня ответственность. Люди не равны своим исходным условиям, но мы равны своим решениям в ту секунду, когда они принимаются. Ты принимала свои. Я — свои. И завтра мы продолжим их принимать. Там, куда меня поведут недруги, когда я просчитаюсь, у меня будет выбор. Маленький, но мой. Я хочу сделать его заранее, чтобы просто выполнить, когда придёт время. Сердце чистое сотвори во мне, чтобы я не выбирала тебя. *** Ты спросишь: «Зачем же тогда столько слов?». Потому что слова — мои рёбра. Они держат форму, когда удар приходится в грудь. Потому что слова — мои стрелы и мой щит, мой фундамент и мой воздух. Я — человек слова, и это не противоположность человеку действия. Это его предтеча. Каждый раз, когда я научаюсь новому слову, я делаю глубже вдох. И когда я ставлю точку, я нахожу в себе новую грань. В этих предложениях, где ты то появляешься, то исчезаешь, я хочу поставить множество точек. Я солгу, если скажу тебе, что у меня есть силы ставить их, но я обязана ставить точки, чтобы не поставить вместо них многоточия. Сердце чистое сотвори во мне, и поставь в нужных местах моего сердца знаки препинания. *** Я не стану для тебя Пифией, я не принесу для тебя пророчеств. Не стану я обещать тебе поражение, но и не позволю тебе уверенно заявлять о крахе моего мира. Мы не гадалки на фестивальной площади. Мы — две воли, которые столкнутся в финальной битве. Моя — с чужими надеждами за пазухой, твоя — со шрамами тюремных цепей. Моя — с книгами в крови, твоя — с кровью в книгах. Мы встретимся, и мир станет невыносимо мал. Но и в таком крошечном мире можно стоять, не потеряв осанки. Это я и делаю сейчас — учусь стоять, не склоняя головы. Сердце чистое сотвори во мне. *** И если ты услышишь когда-нибудь в будущем, если доживёшь до того часа, когда стихнет рёв битвы, если дойдёт до тебя мой голос: знай, я не прощу тебя. Прощение — дар, который я берегу для тех, кто любит жизнь. Я не прощаю тебя, но и не клянусь мстить. Я выбираю другой путь — жить дальше и помогать другим преодолевать тьму. Это не дорога героев. На ней не раздают медали и кубки. Но над ней каждый день всходит солнце: тёплое и яркое, пусть и не принадлежащее мне одной. Сердце чистое сотвори во мне и, умоляю, дай утренним лучам коснуться завтра моего лица. *** И если в ту ночь, пред которой трепещут стены Хогвартса, я вдруг перестану помнить, как звучит моё имя, — я оставлю его здесь. Гермиона — та, которая узнаёт сложность и всё равно идёт ей навстречу. Гермиона — та, которая крепко держит нитку, даже если ты, Беллатрикс, пытаешься опутать ею мою шею. Гермиона — та, которая произносит: «нет», когда ты приказываешь мне сказать «да». Я оставляю эти слова как память о себе. И добавляю к ним то, что древнее, чем все наши войны: Сердце чистое сотвори во мне. Дух правый обнови внутри меня. Не отними от меня радости спасения — не для славы моей, для жизни их. И этого достаточно. Даже когда ты рядом. Даже когда ты очень близко. Даже когда твой смех становится моим воздухом. Даже тогда — особенно тогда — мне этого достаточно.