Выборы и их последствия

Санеми слушал рассказ Канаэ вполуха, заранее зная каждую деталь этой истории, ведь ещё утром настоял, чтобы она рассказала всё подробно. Теперь Шинадзугава лишь молча наблюдал за неподвижной маской, заменявшей лицо старика Акихиро, и изредка переводил взгляд на профиль своей напарницы. Канаэ держалась достойно: она избегала пересказа деталей битвы и того, как сильно было изувечено демонической сущностью тело Маны. Главное она всё же донесла. Слова были переданы, а смерть принесла демонице освобождение — как того, возможно, и желал старик-лекарь. Санеми старался не встревать в разговор, ведь в битве, вернее — в её самой главной части, он почти не участвовал. Попросту не успел, появившись уже в тот момент, когда демоница была побеждена. — Значит… она не помнила, — хрипло подытожил старик спустя минуту молчания после последнего сказанного Канаэ слова, — что ж… наверное, это было очевидно. Когда Акихиро слушал — ни один мускул на его лице не дрогнул, но после сказанного единственный глаз старика потух. В следующее мгновение он смахнул рукой едва проступившие слёзы, не дав возможности им стать видимыми для окружающих. Но всё же зоркий глаз Санеми успел уловить и это. — Мы не можем знать наверняка, что чувствует демон, когда умирает. Вспоминает ли он свою жизнь, помнит ли хоть какие-то фрагменты. Однако, — Канаэ опустила плечи, будто извиняясь, — я старалась вложить в свои слова вашу боль, и мне кажется, что-то дрогнуло в ней в самый последний момент. Слёзы и боль — человеческая реакция на утрату и страдания, а значит, — Канаэ вновь выпрямилась, увереннее посмотрев на старика, — в момент своей смерти она точно была больше человеком, нежели демоном. Акихиро кивнул, продолжая молчаливо смотреть в пол. Санеми с самого начала вёл с лекарем безмолвный спор внутри себя, в котором обвинял того в недальновидности, идиотизме и манипулировании Канаэ. Его потеря и боль были столь высоки, что он не постеснялся взвалить на едва держащуюся на ногах девушку неподъёмную миссию. Достучаться до демона, передать слова — какой же бред. Оглядываясь назад, Шинадзугава давал и себе мысленные затрещины, ведь в конечном итоге тоже повёлся и на манипуляции старика, и на упрямство Канаэ. Последняя молчаливо смотрела на своего старого собеседника, всем видом показывая своё сострадание. — Кочо-сан сумела подарить демону милосердную смерть, — внезапно заговорил Санеми, обращая внимание старика на себя, — не всякая тварь заслуживает такого. Она едва не погибла, — стиснув зубы, процедил он. Лекарь устало поднял единственный затуманенный болью взгляд на истребителя. Кочо, сидевшая рядом, встрепенулась, наверняка желая извиниться за слова своего товарища. Но лекарь удивительным образом вдруг оживился после этих слов. — И я благодарен вам, Кочо-сан, — старик поклонился Канаэ и затем снова вернул взгляд к Санеми, — в конце концов, Шинадзугава-сан прав, — не всякий демон получает такой конец. Моя дочь, вернее, демон в обличье моей дочери, стал исключением и… как ни прискорбно и ни удивительно, я рад этой безумно противоречащей здравому смыслу детали. Канаэ ничего не ответила, лишь поклонилась в ответ. Наверняка ощущала себя хуже некуда, когда говорила о смерти демоницы. Тварь погибла от её катаны, и теперь ей приходилось сообщать об этом, словно она убила кого-то из людей. Санеми лишь стискивал зубы и сжимал кулаки, запрещая себе излишне лезть в её разговор с лекарем. Перед приходом в дом Акихиро Канаэ попросила Санеми не слишком много говорить о том, какой они видели демоницу в битве, что от Маны там была лишь изуродованная демонической сущностью внешность. Конечно, ни Санеми, ни Канаэ не знали Ману, когда она была человеком. Однако то, что говорила и делала демоница, не несло в себе ничего человеческого, даже крупицу. Шинадзугава послушно исполнял эту просьбу, нарушив её лишь один раз, когда заговорил про милосердие Канаэ. Просто не выдержал. Теперь будет держать язык за зубами, ведь всё равно обещал это сделать. — Я не успел сказать вам главного, — голос лекаря вывел Санеми из глубокого раздумья, — я ведь, в отличие от остальных, так и не поблагодарил вас за спасение малышки Рико. Канаэ и Санеми синхронно подняли взгляд на старика и выпрямили спины. Про спасённую девочку они поговорить не успели и даже пока не знают, как она. Когда Шинадзугава принёс её, дочери хозяйки дома и сама Химено позаботились о ней, и с тех пор ни женщин, ни девочки не было видно и не слышно. — Как Рико? С ней всё хорошо? — встревоженно спросила Канаэ. Старик тепло улыбнулся, сложив усталые руки на коленях. — С ней всё хорошо. Теперь её жизни ничего не угрожает. Родители заботятся о ней и находятся рядом, не покидая свой дом. Санеми ощутил, как внутри ослаб тревожный узел. Он не признавался сам себе вслух, но всё это время переживал и за девочку. Демоница явно строила на неё особые планы — вряд ли держала в живых, потому что в ней взыграли материнские чувства. И похоже, эту надежду перестал лелеять и старик. — Я осмотрел девочку и, к сожалению, обнаружил, что всё это время она была в большой смертельной опасности. Шинадзугава прикусил язык, не давая себе возможности иронично фыркнуть. Конечно, она была в смертельной опасности. В лапах демона. — Она не успела навредить ей как-то… фатально? — с тревогой спросила Канаэ. Старик кивнул. — Нет, Кочо-сан, не успела. Девочка была истощена голодом и жаждой, а тело было покрыто маленькими царапинами и порезами, не смертельными, но саднящими и болезненными. Как только Рико-чан поправится, все эти повреждения уйдут и останутся только кошмарные воспоминания, — лекарь невесело усмехнулся, — что, конечно, печальнее всего. На какое-то время повисла тишина. Все трое наверняка размышляли о сказанном, не желая делиться собственными мыслями. В какой-то момент тишину снова нарушил старик. — Я был почти уверен, что похищенный ребёнок что-то значил для… для неё. Что она собирается оставить её в живых и не будет над ней издеваться. Я верил в это и поддерживал внутри себя эту иллюзию, — последние слова были сказаны сипло. Санеми поднял свой взгляд и увидел, что старик прижал свою ладонь ко рту, силясь заглушить рвущиеся наружу всхлипы. Он зарыдал, словно маленький мальчик, так внезапно, что Шинадзугава совсем растерялся от этого вида. Он потупил взгляд, пытаясь проанализировать услышанное. Видимо, убеждения в том, что в демонице всё же оставалась крупица человечности Маны, удерживали старика от эмоциональных всплесков. Рико — ребёнок, которому повезло остаться в живых, но до неё были и другие: мужчины, женщины и дети, кто был убит и съеден демоницей. — Не поймите меня неправильно, — голос прорывался сквозь слёзы, — я рад, что Рико-чан осталась в живых. Просто… видеть этого почти убитого ребёнка было… невыносимо. Канаэ медленно подобралась к старику, и Санеми был уверен в том, что сейчас она его обнимет, чтобы утешить. Однако она остановилась на полпути и, оставаясь сидеть на коленях, глубоко поклонилась ему. — Акихиро-сама, — начала Канаэ уверенным голосом, — магия крови каждого демона так или иначе связана с тем, кем он был при жизни. Она рождается из сильнейших эмоций, сокровенных желаний и глубочайших душевных ран. Та демоница когда-то была человеком, и предали её именно люди, а не демоны. Её искусство крови было связано с детьми — с самой болезненной частью её прошлого, с болью человеческого, а не демонического сердца. Всхлипы старика прекратились. Он молча смотрел на Канаэ, всё ещё сжимая возле рта свою ладонь, чтобы предотвратить бесконтрольные рыдания. Канаэ продолжила говорить: — Эта боль продолжала жить в ней. А значит, ваши надежды не были полной иллюзией. Со временем демоническая природа всё сильнее затмевала её человеческие чувства, а прежняя боль постепенно притуплялась. Но даже смерть не смогла стереть её окончательно. Она всё ещё плакала. Всё ещё тосковала. Всё ещё чувствовала боль разбитого материнского сердца. После последнего произнесённого Канаэ слова старик не сдержался — заплакал сильнее и звучнее. Санеми ничего не стал предпринимать: сначала хотел хоть что-то сказать или сделать, чтобы успокоить разум Акихиро, но позже не стал идти на поводу первой мысли. Старику нужно было время. Нужны были эти слова. И пусть часть его жестоких иллюзий была разбита, всё же… для него это было необходимо. Шинадзугава с болью наблюдал за чужими страданиями. Где-то глубоко внутри всё ещё тлела злость на эту безрассудную затею, которую Канаэ поддержала без колебаний. Но, как бы там ни было, без неё и без всего, что последовало за этим, старик, вероятно, так и остался бы пленником своего мрачного, сотканного из боли иллюзорного мира. И в конце концов этот мир поглотил бы его без остатка. — Спасибо… Канаэ-сан, — старик привёл заплаканный взгляд на Канаэ и сразу после — на Санеми, — И вам… Шинадзугава-сан. — Не стоит благодарностей, — тут же отреагировала Канаэ, — мы сделали то, что должны были. Единственное, чего бы нам хотелось ещё, — на этих словах Канаэ повернулась к Санеми, ища его взгляд, будто для одобрения, — передать Рико-чан наши наилучшие… — Вы можете передать ей это сами, — вытирая глаза, ответил Акихиро, — её родители и она сама ждут вас в своём доме. Они не знают, как выразить свою благодарность. Они могли ещё на какое-то время задержаться в этом месте. По правде говоря, Шинадзугава мечтал уже отправиться обратно, в сторону дома, но увидеть девочку Рико своими глазами и убедиться, что та в порядке, было обязательным в его плане перед дорогой обратно. — Покажите, где их дом, — пробасил Санеми. Дом оказался неподалёку. Неприметный и чуть запустившийся, как и все в этом забытом и одиноком месте. Как только они подобрались к порогу дома, входные сёдзи тут же отъехали в сторону, будто их ждали всё это время у самого порога. Санеми тут же узнал в хозяйке дома женщину, что видел вскользь среди жителей маленькой деревни. Именно на неё указывала Химено-сан, говоря о пропавшем ребёнке. Это была мать Рико. — Я так долго вас ждала, — начала она, восторженно подбегая к Канаэ и беря в свои руки ладони истребительницы, — проходите, скорее… она тоже вас очень ждёт. Они прошли в глубину дома, к самой маленькой и отдалённой комнате, где на футоне лежала маленькая хрупкая фигура. Рико дремала под тугим и толстым одеялом, а рядом с ней сидел её отец. Как только истребители вошли в комнату в компании матери Рико и старика Акихиро, отец семейства тут же встал на ноги и упал в глубоком поклоне. — Кочо-сан, Шинадзугава-сан, нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность, — хрипло проговорил мужчина. Его голос звучал глухо. Видимо, как и мать Рико, он провёл ни один день в слезах и горе. И даже после того, как ребёнок оказался в безопасности, переживания любящего родителя едва ли становятся легче. Порой наоборот: сильнее и мучительнее, ведь разум упорно отвергает правдивость произошедшего счастливого конца. Канаэ открыто улыбнулась им и поклонилась в ответ. Шинадзугава последовал примеру, в поклоне принимая благодарность людей за спасённую жизнь девочки. Он перевёл взгляд на спящую девочку, подмечая, что та уже не выглядит как ходячий труп: щёки немного порозовели, а пальцы, сложенные поверх одеяла, больше не подрагивали и не тряслись. — Она уже давно спит. Просила разбудить её, когда спасители придут, — её слова, — улыбчиво проговорила мать Рико. Санеми и Канаэ подобрались к футону, рассматривая спящую девочку. Будить её не пришлось: глаза Рико распахнулись сами, как только Канаэ нежно коснулась её руки своими пальцами. — Вы… это вы… добрая… — девочка указала пальцем в сторону Канаэ, и та тепло улыбнулась, — и вы… — Рико медленно повернула голову и посмотрела прямо на Санеми. Шинадзугава старался не показывать внутреннего трепета, но всё внутри щемило и переворачивалось, когда Санеми видел улыбку спасённой Рико. Девочка была ещё очень слаба и напугана — не мудрено, учитывая, что именно она пережила. Однако её состояние не мешало ей радоваться новому дню и видеть перед собой лица тех, кого она так ждала увидеть. — Я так рада видеть тебя, Рико-чан, — нежно проворковала Канаэ, беря ручку ребёнка в свои ладони. — Мы оставим вас, — мать Рико поклонилась на прощание и безмолвно кивнула дочери, почти бесшумно выйдя за пределы комнаты вместе с мужем. Они остались втроём. В тишине смотрели друг на друга и не могли поверить, что все живы и всё закончилось. Санеми держался чуть поодаль, не желая пугать своим грозным видом и так чрезмерно настрадавшегося ребёнка. Рико хлопала глазами и ёрзала на футоне, будто хотела подняться, но сил на это совсем не было. — Не нужно вставать, — Канаэ погладила ребёнка по голове, — ты пока не отдохнула и не набралась сил, тебе нужно много спать и не напрягаться. Рико улыбнулась ей, и глаза девочки заблестели от слёз. — Я так боялась… — голос тихий и сиплый, — что она… что вы… Канаэ рывком потянулась к девочке и аккуратно обняла её за плечи. — Всё позади. Ты со всем справилась, Рико-чан, — тепло и по-матерински нежно говорила с ней Канаэ, обнимая и гладя по голове. Шинадзугава стоял позади и просто наблюдал, ощущая внутри странный, ни на что не похожий трепет. Подобные чувства редко были ему свойственны, а если ещё честнее — он никогда не замечал подобного в себе. — Она делала больно, — продолжила Рико, и Санеми заметил, как её пальцы сильнее сжали ткань на плече Канаэ. — Когда я плакала, она злилась, а иногда смеялась и снова делала больно. Она замолчала, уткнувшись носом в плечо истребительницы, и её плечи вздрогнули от беззвучных рыданий. Санеми сжал кулак. Так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь до боли. Внутри закипала ярость из-за невозможности повернуть время вспять и избавить ни в чём не повинного ребёнка от страданий, которые ей пришлось вынести. — Теперь всё хорошо, — шептала Канаэ, продолжая гладить девочку по волосам. — Ты дома. Ты в безопасности. Рико подняла на неё заплаканные глаза и вдруг, неожиданно для всех, перевела взгляд на Санеми. Он напрягся, не зная, как реагировать на такой прямой взгляд: изучающий и будто доверяющий. Обычно дети его боялись. Но Рико смотрела на него открыто, а потом её лицо осветила слабая, но искренняя улыбка. — Я молилась за вас, — сказала она, — молилась, чтобы вы успели помочь ей. Наверняка она имела в виду помощь Канаэ. Санеми не знал, что ответить. В груди что-то сжалось, разрываясь между неловкостью и странной болью. Он тоже боялся не успеть, боялся, что найдёт там, в лесу, лишь мёртвое тело. Кочо мягко улыбнулась, переводя взгляд с Рико на него. — Он и правда помог, — подтвердила она, и в её голосе слышалась такая искренняя гордость, что Шинадзугава почувствовал, как уши начали гореть. — Если бы не он, я бы не справилась. И тебя бы не спасли. Он — главный герой этой истории, Рико-чан. — Я не… Рико захихикала — первый раз за всё время. Ей стало так искренне смешно, что Санеми одёрнул себя и не стал спорить со словами Кочо, позволив этому намучившемуся ребёнку просто смеяться. — А вы поженитесь? — спросила она внезапно. Вопрос прозвучал, как удар кулаком в живот. У Санеми перехватило дыхание, а лицо тут же загорелось, как от внезапно проявившегося жара. Канаэ тоже молчала, но по тому, как её плечи чуть заметно напряглись, Санеми понял, что она не менее смущена. Она отвела взгляд, наклонила голову, и на её щеках проступил лёгкий румянец — такой, который он видел в это утро у озера, когда они… Он быстро выбросил эту мысль из головы. Ни Канаэ, ни Санеми не успели ничего ответить на этот странный, выбивающий из колеи вопрос, потому что в комнату вернулись родители Рико. Шинадзугава с облегчением выдохнул, не желая и дальше раскручивать те мысли, что пытались пробраться сквозь все его внутренние запреты. Какое-то время Канаэ и Рико ещё поговорили и в конце пообещали друг другу беречь себя. Истребители вышли из дома уже к вечеру, собираясь наконец направиться в сторону дома: путь был не близкий, и потому по завершению миссии нужно было отправить несколько писем с воронами. Деревню они покидали молча. Усталость давала о себе знать, и Шинадзугава не хотел нарушать эту долгожданную тишину, свободную от ожидания беды перед битвой с демоном. Не хотел, однако мысли всё равно не оставляли его в покое. События этого утра там, на озере, между ним и Канаэ, поставили последнюю точку в его сомнениях. Теперь он знал наверняка: как прежде уже не будет. Но сразу после случившегося они отправились к дому лекаря, чтобы сообщить новости. По дороге почти не разговаривали. Санеми не знал, чем было вызвано молчание Кочо, зато прекрасно понимал причину собственного. Он всё ещё находился во власти сладкого послевкусия произошедшего, снова и снова возвращаясь мыслями к тому, как внезапно всё случилось и как правильно ощущалось. Оставалось лишь надеяться, что со стороны он не выглядит идиотом с мечтательной улыбкой на лице. А теперь его мысли заходили в другое русло: что, если всё так и останется? Ни он, ни Канаэ об этом никогда не заговорят и забудут о том, что произошло, предпочитая вернуться к прежнему общению — если это можно было так назвать. Шинадзугава с какой-то странной, непонятной злостью прокручивал эту мысль. Ему бы так не хотелось. Санеми краем глаза наблюдал за Канаэ: та была спокойна, — нет, — даже немного весела и бодра, то и дело задумывалась о чём-то с лёгкой улыбкой на лице. Интересно, думала ли она о нём сейчас? Или о том, что было между ними? — Санеми-сан, ты прожжёшь на мне дыру своим взглядом, — не оборачиваясь на него, весело проговорила Канаэ. Он вздрогнул, тут же резко переводя взгляд вперёд. Попался, как какой-то придурок. Кончики ушей горели, и Санеми старался больше не смотреть в сторону напарницы. Он прошёл чуть вперёд, лишая её возможности заметить его позор, проявившийся красным цветом на щеках. Однако всё равно ощущал её хитрый взгляд своим затылком. — Говори уже, — буркнул он, не поворачиваясь и не сбавляя шаг. Молчание в ответ его нервировало. Спустя долгие мучительные мгновения Канаэ всё же заговорила. — Тебя что-то тревожит, Санеми-сан? — спросила она, поравнявшись с ним в шаге. Шинадзугава угрюмо смотрел вперёд: отвечать на этот вопрос не хотелось. Как признаться ей и самому себе в том, что он боится быть… отвергнутым ею? Боится узнать, что всё произошедшее не воспринимается Канаэ чем-то важным и значимым. Узнать, что для неё их близость была чем-то обыденным, одноразовым. Он впервые попал в такую дурацкую ситуацию и считал себя полнейшим кретином, потому что допустил всё это. Он шёл, и каждый шаг становился всё быстрее — так происходило всегда, когда он злился. Внезапно его ладонь ощутила прикосновение её тонких пальцев. Санеми резко замер, почувствовав спиной, как Канаэ, не ожидавшая его внезапной остановки, слегка прижалась к нему грудью, сделав лишний шаг вперёд. Он медленно развернулся к ней всем телом, мигом встретившись со светло-сиреневым оттенком глаз. — Поделись своими тревогами, — прошептала она, прильнув к его груди, — я же вижу, тебя что-то гложет. Её близость вновь пробудила в нём нечто глубокое, болезненное и одновременно с этим невероятно приятное. Словно одним этим движением к нему навстречу она смахнула все его страхи и поспешные разочарования. — Нич… — он резко прочистил горло, услышав свой сиплый голос, — ничего не гложет, — соврал он. Но на самом деле просто не знал, как признаться в таких постыдных для него вещах. Канаэ имела над ним власть, и он пока только привыкал признаваться в этом самому себе. — Здорово, если так, — улыбнулась Канаэ. От одной этой улыбки напряжение внутри него начало понемногу таять. — Но если тебя всё-таки тревожит то, о чём я сейчас думаю, то можешь считать это моим ответом. Он успел заметить, как она потянулась к нему, а в следующее мгновение ощутил прикосновение её губ на своих губах. Сначала неуверенное и едва ощутимое, затем — всё более настойчивое и тёплое. Санеми поднял ладони и опустил их на талию своей истребительницы, притягивая ближе к себе. Ему понравился её ответ — даже больше, — он был счастлив получить именно такой. — Я хочу быть с тобой, Санеми-сан, — прошептала она, когда он перевёл свой поцелуй на её шею, — а ты… ты… хочешь? Канаэ улыбалась, почти смеялась. Будто не знала на этот вопрос такого очевидного ответа. Очевидного, по мнению Санеми Шинадзугавы. Его поцелуи прекратились. Санеми поднял руки и заключил её лицо в ладони, смотря прямо, глаза в глаза. — Безумно, Канаэ, — он прижался лбом к её лбу, теряясь в ощущениях близости с ней, — хочу.

***

Помощницы носились туда-сюда по поместью, будто вот-вот должен был случиться пожар. Томиока ощущал себя бесполезным, глядя на то, как много делалось одновременно несколькими хрупкими девочками, Аой и самой Шинобу. Она была очень занята, но упорно не давала Гию никаких заданий и просила не мешать, а лучше — подождать её или в саду, или в её комнате. Он же бездумно ходил от комнаты к комнате, выискивая себе какое-нибудь занятие, чтобы хоть на что-то влиять. Гию даже немного злился — этот день мог бы быть относительно спокойным: они собирались провести его вместе с Шинобу, но письмо, присланное господином Такедой, и послужило причиной утреннего сумасшествия. Господин Такеда предупредил, что инспектор собирается прийти в поместье с проверкой. Что именно он будет проверять и что хочет найти — неизвестно, но дела всё же плохи, ведь перед этим Минато обвинил Кочо в организации незаконной медицинской помощи. Томиока стиснул зубы. Одно воспоминание об этом злило его ещё сильнее. К слову, о Минато Кочо они не слышали с того последнего визита и его просьбы участвовать в делах поместья. Он больше не приходил, не писал писем и, по словам господина Такеды, не появлялся в управе. Шинобу предполагала, что он затаился перед очередным подлым ударом, Томиока в этом уверен не был. Что-то всё же изменилось в лице и взгляде самого Минато. Гию заметил это в тот день, когда тот пришёл в поместье. Шинобу могла этого не заметить или — что вероятнее — отрицать по понятным причинам. Ей Минато Кочо нанёс куда больший вред и обиду, а потому ей и сложнее поверить в какие-то там изменения. Томиока мог считать себя наивным и доверчивым, но что-то в глубине души всё же давало надежду на какое-то изменение. Изменение, которое приведёт к хорошим последствиям. Позади послышался громкий стук. Шинобу вбежала в комнату, подлетая к дальнему шкафу, и даже не заметила находящегося в спальне Томиоку. — Шинобу… — начал Гию, но тут же замолчал, увидев, как Кочо вздрогнула от его голоса. — Боги, — она прижала ладонь к груди от испуга, — ты тут… я думала, ты ушёл к себе в поместье. Гию поднял бровь, обманчиво строго покачав головой. — Не ушёл. И хочу помочь, правда… не знаю, как, — с надеждой в голосе проговорил Томиока. Может, сейчас Шинобу найдёт для него задание. — Строго говоря, не в чем помогать, — Шинобу грустно потупила взгляд в пол и задумалась, — инспектор придёт, и только тогда станет понятна вся картина в дальнейшем. Сейчас мы с девочками лишь… приводили поместье в нейтральный вид. Гию заметил. Он задумчиво оглядел пространство за окном: высушенное постельное бельё было собрано и сложено, тренировочные мечи и катаны убраны, манекены и другие предметы для тренировки тоже были спрятаны с глаз долой. Конечно, это всё инспектор мог заметить ещё в те разы, когда бывал в поместье, но всё же пренебрегать возможностью избавиться от лишних расспросов было бы глупо. В конце концов, об их организации истребителей могли ходить разные слухи и домыслы. Как и про само существование демонов. Лишь господин Такеда был частично посвящён в историю, но и сам предпочитал слишком много вопросов не задавать. Человек из управы, всё-таки. — Чувствую себя бесполезным, — угрюмо сказал Гию, сам не ожидая, что проговорил это вслух. Шинобу смягчила взгляд и медленно подошла к нему, беря в свои ладони его руки. — Ты точно не бесполезен. Мне гораздо спокойнее и легче знать, что ты рядом со мной и поддерживаешь меня, — она сжала его ладони, сплетая их пальцы, — особенно сейчас, когда Канаэ далеко и неизвестно когда вернётся. Томиока поднёс их сплетённые ладони к губам и коснулся ими кожи руки Шинобу. Он знал, что без Канаэ ей намного сложнее. Хоть и ворон принёс письмо от неё несколько дней назад, в котором говорилось о скором возвращении, — едва ли это полностью сняло груз с плеч Шинобу. Кочо встала на носочки, поднимая руки и обнимая Гию за плечи. Их губы встретились, и на какое-то время они замерли в обнимку, наслаждаясь урывками тишины и времени наедине. Но приятное мгновение было недолгим. Почти одновременно, в один голос, Киё, Нахо и Суми оповестили свою госпожу о визите ожидаемого, но нежеланного гостя. — Чёртов инспектор, — выругалась Шинобу, нехотя отстраняясь из объятий Томиоки. Она уже повернулась к выходу, чтобы стремглав покинуть комнату и спуститься вниз, встречать гостя, как Томиока перехватил её руку и вернул к себе. — Мы пойдём вместе. Ничего не бойся. Что бы ни произошло, верь, что мы справимся и поместье будет вашим. Только твоим и Канаэ. Шинобу прикрыла глаза, глубоко вздохнув, а затем кивнула. Гию уже научился понимать её язык тела, жестов и перемену эмоций на её лице. Она могла ничего не ответить, но Гию знал: она его услышала и… приняла его слова. Так между ними было не всегда. Они спустились вниз вместе, держась за руки, и Томиока с лёгкой иронией подумал, что, будь их отношения всё ещё фикцией, они бы едва ли придавали значение подобным мелочам и уж точно не решились бы сами на столь откровенное проявление близости. Выйдя на террасу, они встретились с инспектором лицом к лицу. Он был один, без постоянного спутника в виде кузена Кочо. — Госпожа Кочо, — инспектор уважительно приветственно поклонился, — рад видеть вас. И вас, Томиока-сан. Гию кивнул, мысленно представляя, какими именно словами ругает про себя инспектора Шинобу. — Взаимно, — коротко ответила Шинобу. Вопреки представлениям, держалась она вежливо и отстранённо. Впрочем, это было на неё похоже. С ним, с Томиокой, она порой держалась также, когда в душе его совсем недолюбливала. Инспектор выпрямился и на мгновение задержал на ней взгляд. В его лице не было ни злорадства, ни удовольствия от происходящего. Обычно злорадство веяло лишь от Минато, но его здесь не было. — Надеюсь, вы понимаете, что мой визит связан не с личным интересом, — произнёс он ровным голосом. — Я пришёл сюда по инициативе небезразличных граждан, выразивших серьёзное беспокойство относительно деятельности вашего поместья. — Все прекрасно знают, по чьей именно инициативе, — перебила его Шинобу с вежливой улыбкой, — не думаю, что есть необходимость лишний раз напоминать об этом. Инспектор лишь слегка вздохнул. — Возможно. Моя обязанность — говорить прямо, госпожа Кочо. И постараться быть беспристрастным, раз уж вы отказались от любых признаний относительно нападения на господина Кочо и прозрачной деятельности в вашем поместье. Шинобу не ответила. Томиока наблюдал, готовясь к тому, что скоро и его терпение лопнет. Нужно было подготовиться и осторожно подбирать любые слова в диалоге с этим человеком. Инспектор медленно направился вперёд, рассматривая террасу, видимую часть сада — на котором из реквизита для тренировок не осталось ничего, — и главные сёдзи, раскрытые, чтобы впустить гостей внутрь. Он внимательно оглядывал двор, зашёл за порог поместья и рассматривал гостиную. — Скажите, госпожа Кочо, — спустя некоторое время произнёс инспектор, — имеются ли сейчас в поместье больные? — Больные? — Шинобу слегка наклонила голову набок, — вы и сами можете посмотреть по комнатам. — Разумеется, я это сделаю. Но прежде хочу, чтобы вы ответили на вопрос, — устало сказал инспектор, прохаживаясь по комнате. Кочо раздражённо повела плечами. — Разумеется, нет. — Раненые? — Тоже нет, — ровно ответила Шинобу. Инспектор остановился, прямо посмотрев на Кочо. Томиока, стоящий рядом, всеми силами пытался заглушить рвущееся наружу раздражение. Тон голоса инспектора менялся, и Гию не нравилось, что он начинал давить на Кочо. — Совсем? — не унимался инспектор. — Иногда мои друзья приходят ко мне за помощью, — спокойно ответила Шинобу, — заштопать рану после неудачной прогулки, обработать царапину или порезанный палец. Я ведь дочь своего отца-аптекаря. Несколько секунд мужчина молчал, устало потирая переносицу. — Госпожа Кочо… — начал он, явно сам теряя терпение, — при всём уважении, ваша медицинская помощь уже давно выходит за рамки простой дружеской просьбы. Улыбка на лице Шинобу стала чуть тоньше. — Правда? — До управы регулярно доходят сведения о людях, которые получают здесь лечение. И речь идёт не о порезанных пальцах или бытовых травмах. Каждое сказанное слово инспектора становилось всё тяжелее и раздражительнее. Он и сам будто не рад был здесь — совершенно не получал удовольствия от процесса такого явного допроса. Шинобу злилась, Томиока чувствовал это столь же явно, сколь живо чувствовал свойственную медленно растущую злость на всю эту ситуацию. — Господин инспектор, — вмешался он, делая шаг вперёд, — если вы собираетесь строить выводы исключительно на слухах… Договорить ему не дали. Со стороны ворот послышались быстрые шаги. Все участники неприятного разговора резко обернулись на источник звука. По дорожке к ним стремительно приближался человек в тёмном хаори, в котором Томиока тут же узнал Минато Кочо. Минато приблизился к ним, пытаясь выровнять сбитое дыхание, отчего стало понятно, что до поместья он бежал. — Господин Кочо и вы здесь, как вовремя, — поприветствовал его инспектор. Гию бросил взгляд на Шинобу и увидел, как та напряглась. Едва заметная венка на её лбу вздулась, и ладони мгновенно сжались в кулаки. Томиока и сам напрягся, ожидая какой угодно гадости от пришедшего так внезапно Минато. — Го… господин Кобаяси, — запыхавшись, говорил Минато, — я… я ошибся. Все трое наблюдали за попытками Минато выровнять дыхание и прийти в себя. Казалось, он не только запыхался от быстрого длительного бега, но ещё и сильно волновался. Томиока был готов к тому, что придётся выпроводить его с территории поместья за шкирку, молча ожидая последующих фраз от Минато. — Ошиблись? — Кобаяси вопросительно выгнул бровь, уставившись на Кочо. Наконец, Минато выпрямился и, бросив быстрый взгляд на Шинобу и Томиоку, продолжил говорить. — Я ошибся и готов понести наказание за клевету. Мои сёстры не нарушали законов и не пытались никого обмануть, — произнёс Минато уже заметно увереннее, — более того, я вынужден признать, что именно я стал причиной большей части слухов, которые дошли до управы. Во дворе повисла тяжёлая тишина. Гию понимал суть сказанного, но от этого едва ли становилось понятнее. — Что именно вы хотите сказать? — медленно уточнил инспектор. Минато опустил взгляд, словно ему было неловко смотреть кому-либо в глаза. — Поместье Кочо уже давно не занимается аптекой в том виде, в котором занималось при жизни Масанобу-сана. Мне это было известно. Как и то, что многие разговоры о незаконной деятельности основывались исключительно на домыслах и моих собственных предположениях. Шинобу недоверчиво прищурилась, делая уверенный шаг вперёд. Она будто хотела что-то сказать, но вовремя остановила себя, продолжив слушать то, что хотел донести её кузен. — Предположениях? — переспросил инспектор. — Да, — Минато коротко кивнул. — Я намеренно преувеличивал происходящее. Говорил о подозрительных пациентах, скрытой деятельности, обмане. Мне хотелось создать как можно больше трудностей для сестёр Кочо. Инспектор Кобаяси нахмурился, устало потирая лоб. Минато продолжил: — Я считал, что меня лишили того, что должно было принадлежать моей семье. Считал себя вправе бороться за наследство любыми доступными способами. Когда госпожа Кочо объявила о помолвке, я решил, что это ложь, придуманная исключительно для того, чтобы сохранить контроль над поместьем. Он перевёл взгляд на Шинобу, а затем на Томиоку. — Однако за последнее время я убедился, что ошибался, — продолжил Минато. — Их отношения не являются фиктивными. И даже если бы я продолжал настаивать на обратном, это ничего бы не изменило. Он расправил плечи и впервые за всё время заговорил твёрдо, поочерёдно смотря в глаза всем участникам диалога. — Моя кузина собирается выйти замуж. Согласно существующим законам, мои прежние притязания на поместье больше не имеют оснований. Как ни прискорбно для меня, — добавил он чуть печальнее. Кобаяси внимательно смотрел на него, не перебивая. Шинобу в удивлении раскрыла рот, а Томиока пытался найти в лице Минато признаки лжи. Но не видел их. — Я признаю открыто, что врал. Признаю, что распространял слухи, целью которых было создать проблемы моим родственницам. Минато глубоко поклонился. — Поэтому прошу считать мои прежние обвинения необоснованными. Вся ответственность за них лежит исключительно на мне. Инспектор стоял, удивлённо моргая и подбирая слова. Все, кто слушал Минато, были по меньшей мере удивлены. Томиока вновь перевёл взгляд на Шинобу и увидел, как та будто совсем растерялась. Конечно, подобного она совсем не ожидала услышать. Гию и сам не мог понять, как реагировать. Со стороны главных ворот снова послышался какой-то шум. На этот раз уже четверо обернулись на источник звука. Ворота раскрылись, впуская на территорию родного дома Канаэ в компании Санеми Шинадзугавы. — Нээ-сан! — радостно вскрикнула Шинобу, моментально спускаясь с крыльца прямо навстречу сестре. Лёгкая улыбка проявилась и на лице Томиоки: он был рад снова видеть Канаэ живой и невредимой. То, как Шинобу была счастлива снова воссоединиться с сестрой, для него было радостным мгновением. Позади Канаэ стоял Шинадзугава. Томиока поприветствовал его на расстоянии лёгким кивком и, на удивление, получил ответный от него. Голос инспектора вернул внимание Гию к себе. — Кажется, тот молодой человек явно подходит под описание вашего обидчика, Минато-сан, — прищурившись и рассматривая на расстоянии Санеми, сказал инспектор, — или синяки вы тоже поставили сами себе в тот раз? Сговор с целью нападения — не самая безобидная вещь. Гию наблюдал за Минато. Тот внимательно рассматривал Шинадзугаву с безопасного для себя расстояния. Томиока готовился к худшему: возможно, сейчас всё испортит как раз Шинадзугава, несдержанно что-то выскажет или, того хуже, снова пойдёт в драку с Минато. Он сверлил взглядом в ответ, пока Шинобу и Канаэ тихо о чём-то переговаривались. — Господин Кобаяси, — начал Минато, отчего даже сёстры Кочо замолчали в тревожном ожидании, — я помню своего обидчика очень хорошо. Его безумный взгляд и нрав бешеной собаки. Уж не знаю, чем именно я ему насолил, но лицо его запомнил на всю жизнь. — Это он? — резко спросил Кобаяси, теряя терпение и указывая рукой в сторону Шинадзугавы. Минато тяжело выдохнул, снова бросив внимательный взгляд на истребителя. — Нет. Этого человека я вижу впервые.

***

Минато ушёл так же быстро, как появился в поместье, и шокировал всех своими заявлениями. Инспектор исчез почти следом, пожимая плечами и хмыкая, так и не придя к какому-то определённому выводу. У Шинобу от всего этого разболелась голова. Радовало одно: её нээ-сан снова дома, в целости и сохранности. Счастливая и светящаяся от завершения сложной миссии. Ей столько нужно было всего рассказать, что казалось, будто и целого дня не хватит. Шинобу заворожённо наблюдала за своей сестрой, пока та, отдохнувшая и чистая после бани, сидела на татами и весело переговаривалась с Аой. Томиока временно ушёл к себе в поместье: пообещал вновь прийти, деликатно напомнив, что Кочо-старшей следует отдохнуть после дороги и не сталкиваться с ещё одним потрясением. Шинобу хмыкнула, вспомнив его слова. Должно быть, под потрясением он имел в виду их отношения, так стремительно начавшиеся, пока Канаэ была на миссии. — Никто не ожидал, что это затянется на такой долгий срок, — подытожила Канаэ свой рассказ о миссии, — многое успело произойти, — она откинула прядь мокрых волос и неловко повела плечами. — Да. Многое успело произойти, — подхватила Шинобу, ставя свою пиалу с чаем на стол. Она успела сказать девочкам, чтобы те и словом не обмолвились Канаэ о том, что происходило в этом поместье относительно её и Томиоки-сана. Конечно, она и так знала, что они не стали бы говорить почём зря. Особенно рассказывать такие новости первыми. Но Шинобу всё равно предпочла предупредить. — И поведение Минато-сана такое… неожиданное, неужели вы успели наладить отношения? — удивлённо спросила Канаэ. Шинобу пожала плечами. Она и сама ничего не понимала. И спросить не успела. Сначала она совсем не верила в искреннее желание своего кузена раскаяться, а теперь всё стало так запутано и непонятно, что приходилось одёргивать себя каждый раз, стоило подумать о Минато в каком-то… положительном ключе. Само намерение думать о нём как-то иначе, чем прежде, оставалось очень непривычным, будто неправильным. Она всё ещё помнила о его вопросе про аптеку. Тогда, в тот день, когда он пришёл, Шинобу отвергла идею на корню, а теперь желает обсудить это с Канаэ. Послушать её мнение. Она вскользь успела рассказать сестре о происходящем в поместье, приводя к тому, что Канаэ успела увидеть собственными глазами, когда вернулась. Совсем малую часть всего происходящего, старательно упуская детали их с Томиокой истории сближения. — Есть кое-что, что мне бы хотелось тебе рассказать, сестрёнка, — голос Канаэ стал очень тихим, — понимаю, возможно, это не так важно по сравнению с тем, что происходит сейчас в нашей с тобой жизни. Однако это очень важно для меня, и не сказать об этом будет… неправильно. Показалось, что она чего-то очень смущается. Шинобу могла её понять: ей и самой предстояло признаться в том, что до сих пор вгоняет её в краску. Вряд ли новости сестры столь внезапные и неловкие, какие Кочо-младшая хотела рассказать. Шинобу кивнула, давая своей сестре слово. — Дело в том, что… на этой миссии… я и Санеми-сан… Сначала слова показались ей глупой шуткой. Шинобу недоверчиво приподняла брови, пытаясь разглядеть в лице сестры искорки смеха и веселья — ведь она, очевидно, пыталась её разыграть. Её нээ-сан, нежный цветок, добрая, лёгкая, сильная и невероятно красивая старшая сестра и… Шинадзугава Санеми? Затем пришло потрясение. Шинадзугава Санеми. Этот несдержанный, грубый чудило, который только и может, что кулаки о чужие лица чесать да орать почём зря. Следом пришло большее недоверие. Канаэ начала рассказывать о нём то, что никак не вязалось с образом Шинадзугавы в голове Шинобу. Как этот человек может быть заботливым, даже, да простят боги, нежным? Канаэ говорила о нём, а на лице сияла улыбка — такой свою нээ-сан она видела впервые. Старшая Кочо всегда была весела и бодра, но то, как она говорила о Санеми, отличалось от всего, что было ранее. На её лице отражалась… любовь? — И… мне кажется, мои чувства зарождались уже до этой миссии, сестрёнка, — смущаясь, добавила Канаэ, — кажется, я давно была в него влюблена. И, видя эту улыбку и растущую прямо на глазах нежность, наступила вера в слова сестры. Она не разыгрывает, не шутит, не преувеличивает. Кажется, между ней и Шинадзугавой действительно зародилось нечто, что Шинобу и сама познала не так давно. Какая ирония. Всё случилось так внезапно и одновременно, что было даже забавно. — Вообще-то, он не хотел, чтобы я рассказывала тебе это одна. Он желал присутствовать в этом разговоре и… найти в твоём лице одобрение, сестрёнка. Шинобу беззлобно фыркнула. Шинадзугава хочет её одобрения? Во-первых, раскатал губу, а во-вторых, с чего это ему стало не наплевать на чьё-то одобрение? Она одёрнула себя и не стала проговаривать об этом вслух. Раз Канаэ это сказала, значит, это правда. А если это правда, значит, Шинадзугава действительно влюблён в её сестру. — Но, зная ваши непростые отношения, вернее — их отсутствие, я решила, что скажу наедине. И тоже надеюсь найти в твоём лице одобрение, Шинобу, — Канаэ подсела рядом, беря ладони сестры в свои, — мне это очень-очень важно. Я действительно… хочу быть с ним. И кажется, он хочет того же самого. В груди разливалось тепло. Видеть её такой счастливой было приятно, и Шинобу, даже если бы и хотела, не нашла бы в себе сил не ответить на её слова одобрением и поддержкой. Она кивнула и в следующую секунду крепко прижалась к сестре, обнимая ту за плечи. — Я знаю, как тебе важно то, что я думаю, — тихо сказала Шинобу, сильнее прижимаясь щекой к её плечу, — и потому никогда не стану вам мешать. Канаэ замерла. — Нээ-сан, послушай меня внимательно, — продолжила она уже серьёзнее. — Неважно, что я думаю о нём. Мне всё равно, насколько сильно Шинадзугава действует мне на нервы и сколько раз мне хотелось отравить его за один только разговор. Канаэ тихо фыркнула от смеха. — Если рядом с ним ты счастлива, то этого достаточно. Ты столько лет заботилась обо мне, столько раз отказывалась от чего-то ради других людей, что заслуживаешь быть счастливой. Шинобу отстранилась и посмотрела ей в глаза. — Поэтому я не стану вставать между вами. Ни сейчас, ни потом. Улыбка Канаэ дрогнула, становясь ещё теплее. — Спасибо, сестрёнка… — неуверенно начала Канаэ, но Шинобу её перебила: — Но, — тут же добавила она, подняв указательный палец, — если этот идиот тебя обидит, мои запасы ядов заметно поредеют. Некоторое время они просто сидели рядом. Аой и остальные давно ушли заниматься своими делами, оставив сестёр наедине. И тогда Шинобу поняла, что больше откладывать не получится. — Вообще-то… — начала она, рассматривая свою уже остывшую пиалу, — мне тоже нужно тебе кое в чём признаться. Канаэ тут же заинтересованно повернулась к ней, всё ещё пребывая в приятном расслабленном состоянии после их тёплого разговора. Шинобу неловко заламывала пальцы, переживая за слова, которые трудно было подобрать. Разумеется, она не думала, что Канаэ осудит её или не одобрит. Признаваться в подобном было в новинку — неловко и уязвимо раскрывать свои чувства, которые ранее считала постыдными. — У меня похожие новости, — начала она, краснея, — мы с Томиокой-саном… стали ближе. Несколько секунд ничего не происходило. Затем глаза Канаэ округлились. Шинобу ощущала, как горят кончики её ушей и пылают щёки. Хотелось сбежать от пристального взгляда, лишённого всякого осуждения. Было бы ей легче, будь здесь Томиока рядом с ней? Вряд ли. Скорее всего, они просто сидели бы оба красные, словно провинившиеся дети. Канаэ смотрела на неё так, будто только что услышала самую невероятную новость в своей жизни. А потом вдруг закрыла рот ладонью, и плечи её начали подозрительно подрагивать. Шинобу нахмурилась. — Ты что, смеёшься? — недоверчиво спросила Шинобу. Не может же её нээ-сан в самом деле… смеяться от этой новости? Канаэ отчаянно замотала головой. Это продолжалось ещё несколько секунд, прежде чем она всё-таки не прыснула от смеха. — Нээ-сан! — шокированно воскликнула Шинобу. — Прости, прости… — Канаэ замотала ладошками, извиняясь за свой смех. — Что именно тебя так развеселило? Канаэ попыталась взять себя в руки, вытерла выступившие от смеха слёзы и посмотрела на Шинобу с такой нежностью, которая напомнила лицо их матери. — Знаешь, вопреки тому, что ты сейчас думаешь, меня это нисколько не удивляет. Совсем. Ещё в тот момент, когда Томиока-сан выпалил про свадьбу с тобой, я задумалась о чём-то таком… Томиока-сан достойный человек, и я совершенно не удивлена, что он полюбил такую, как ты, сестрёнка. Шинобу совсем зарделась. Слово «полюбил» не на шутку её взволновало, ведь подобных слов относительно их отношений они с Гию не проговаривали. Не проговаривали, но… Отчего-то совсем не хотелось поправлять Канаэ или спорить с формулировкой.

***

— Не нужно устраивать суд! Сокрытие демона — очевидное нарушение устава! Мы вполне можем справиться сами! — громогласно заявил высокий мужчина с широко распахнутыми глазами. — Так давайте я блестяще снесу ему голову! — вмешался другой, на чьём лице переливались многочисленные драгоценные камни. Танджиро лежал на земле. Связанный по рукам и ногам, он ворочался и мотал головой в поисках Незуко, но нигде не видел заветного короба. Страх сковывал и мешал думать здраво, чужая болтовня вызывала лишь большую растерянность. Лишь бы с сестрой всё было в порядке, лишь бы с ней ничего не случилось. Чья-то рука упала ему на плечо. Тот что-то говорил про «столпов» и пытался усмирить нрав Камадо. «Это столпы», — подумал Камадо, распахнув глаза на людей, стоящих в один ряд. Они смотрели в ответ и рассуждали лишь о том, что его нужно убить без всякого суда. Камадо с надеждой бросил взгляд в конец этой великой шеренги: её замыкала пара, которую Танджиро знал до знакомства с остальными столпами. Это давало надежду: ведь госпожа Кочо и господин Томиока были за него. Они ему верили и точно были на его стороне. — Незуко! — Танджиро со всей силы дёрнулся, мотая головой из стороны в сторону, — Незуко! Иноске! Мурата! — Скажите лучше, что будем делать с Томиокой, — послышался шипящий, как у змеи, голос откуда-то сверху, — меня оскорбляет уже то, что он ещё не в кандалах. Танджиро не успел ничего возразить, как нежный и мелодичный голос уже знакомой ему госпожи приобрёл непривычные металлические оттенки. Она явно злилась на слова человека со змеёй на шее. — Попрошу без поспешных выводов, Игуро-сан! — вмешалась госпожа Кочо, — дождёмся почтенного главу. Нам многое нужно вам всем рассказать про этого мальчика. А выводы вы сделаете позже, — последние слова она проговорила для всех. Томиока стоял рядом, загораживая хрупкую девушку своей спиной и будто защищая госпожу от нападок других. — Да о чём тут можно рассуждать! — Тот, что был крупнее всех, схватился за свои гигантские ножи-ничирины за спиной, но не успел их вынуть из ножен, ведь Томиока отреагировал быстрее. — Придётся порассуждать, Тенген! — уверенно бросил Томиока, схватившись за рукоять своей катаны, — в любом случае, вам всем стоит набраться терпения. Человек с блестящими камнями взвыл, явно разочаровавшись из-за необходимости терпеть и ждать. — Боже, как тускло и скучно! Сладкая парочка в своём репертуаре. Танджиро чувствовал, что его терпение тоже трещит по швам. Ему нужно было знать, что с Незуко всё в порядке. Нужно было убедить остальных в том, что она не несёт угрозы. Нужно. Нужно. Нужно. Все говорили про какого-то почтенного главу, но он всё не появлялся, а между тем время неумолимо утекало сквозь пальцы, и всё это рисковало закончиться плохо. — Моя сестра может сражаться вместе со мной! — не выдержал Камадо, — Моя сестра никогда никого не ела! — Поглядите, как тут у нас интересно! Камадо перевёл взгляд на источник звука. И увидел самый безумный взгляд, который когда-либо встречал в своей жизни. Высокий мужчина с растрёпанными пепельными волосами и множественными шрамами на лице и теле. Он смотрел на всех с ярым презрением и усмешкой, а в руках держал то, из-за чего Камадо рассвирепел пуще прежнего. — И о чём же ты только думал? — зло усмехаясь, спрашивал мужчина. — Только не это, господин Шинадзугава! — откуда-то слева прибежала какуши, пытаясь докричаться до ушей того, кто держал в руках короб с Незуко внутри. Чувствительный нос Танджиро мгновенно учуял злость со стороны госпожи Кочо. Кажется, она злилась. Нет, она была в ярости. — Не своевольничай, Шинадзугава, — крикнула Кочо, — ты такой же хашира, как я, Томиока и остальные. И тебе стоит поучиться терпению и дождаться решения почтенного главы, не делая при этом глупостей! Тот, кого звали Шинадзугава, мгновенно посерьёзнел. — На кой чёрт кого-то ждать, если ояката-сама наверняка скажет то же, что и остальные! — заорал он, указывая пальцем на связанного Камадо, — вы, двое, может, и сговорились и нарушили устав, — с этим разберутся, — но прикрывать демона… — А что бы она сказала, не интересно? Может, не все обязаны быть одного мнения? — парировала Кочо. И после её слов Шинадзугава вмиг затих, явно не пребывая в восторге от всего сказанного. Дальнейшие события разворачивались столь стремительно, что Танджиро едва успевал следить за происходящим. Господин Шинадзугава, желая доказать всему миру собственную правоту, с яростным упрямством пытался спровоцировать Незуко: пробил короб, ранил себя и позволил запаху крови просочиться сквозь дерево. Камадо кричал, вырывался и до боли сжимал зубы, наблюдая за тем, как его сестру снова и снова испытывают на прочность. А затем появился почтенный глава. Шум постепенно стих. Даже самые несдержанные столпы были вынуждены замолчать и выслушать всё до конца. Госпожа Кочо и господин Томиока выступили вперёд, открыто заявив, что ручаются за Танджиро и его сестру. Если Незуко когда-нибудь причинит вред человеку, ответственность ляжет и на них тоже. Они были готовы принять любое наказание за своё решение. После этого говорил уже сам ояката-сама. Именно тогда судьба Танджиро и Незуко была решена. Почтенный глава принял сторону Камадо, дав ему и его сестре шанс на то, чтобы доказать миру свою преданность, чтобы послужить людям и их благополучию против самого сильного зла — Кибуцуджи Мудзана. Не все были согласны с этим решением. Некоторые столпы открыто выражали недовольство, другие лишь хмурились и молчали, однако спорить с волей главы никто не стал. Так Танджиро сохранил жизнь себе и своей сестре. А некоторое время спустя очнулся уже в поместье бабочки, лёжа на больничной койке среди запаха лекарственных трав, чистых бинтов и непривычной тишины. Рядом с его постелью сидела девушка. Невероятно красивая, с добрыми светло-сиреневыми глазами. Она сидела на маленьком прикроватном стуле и сворачивала бинты, а как только она увидела, что Танджиро пришёл в себя, мгновенно подошла ближе. Камадо никогда её прежде не видел, но отчего-то ему показалось, что черты её лица сильно кого-то напоминали. — Ты очнулся, Танджиро-кун, — с доброй улыбкой пропела она, — мы уже начали волноваться. Ты долго не просыпался. Он учуял от неё приятный запах цветов и трав. Она светилась добротой и искренностью, а её голос звучал как самая красивая мелодия. Танджиро невольно втянул воздух, вдохнув глубже: что-то ещё. В этом запахе было что-то знакомое. Очень приятное, едва ощутимое. Так пахла его мама, когда носила под сердцем его младшего брата. Он скользнул взглядом вниз, к животу девушки, и убедился в правильности своих ощущений. — Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с гневом моего супруга, — она нежно провела своей ладонью по его лбу, проверяя температуру, — но таков уж он в борьбе со злом: порой несдержанный и импульсивный. Не держи на него зла. Танджиро не смог и слова сказать от шока. Эта прекрасная нежная, словно цветок, девушка была супругой… того человека? Удивительное сочетание. Танджиро, конечно, ничего не сказал. Лишь слабо улыбнулся и кивнул, убеждая, что услышал. Снаружи послышались быстрые шаги, а затем в палату ворвался высокий мужчина в больничном кимоно. В руках он держал поднос с большим количеством склянок и бутылочек, пахнущих лекарствами, мазями и заживляющими бальзамами. — От ваших назойливых какуши нет нигде продыху, — ворчал мужчина, поставив широкий поднос на одну из тумб, — вечно мешаются под ногами, ещё и указывать умудряются! Знаю я ваши ранги, пусть в следующий раз думают, прежде чем огрызаться. Мужчина всё причитал, а девушка лишь тихо посмеивалась, наблюдая, как он, недовольно ворча, расставляет по тумбочкам возле кроватей мази и лекарства. — Если тебе что-нибудь понадобится, Танджиро-кун, — мягко произнесла девушка, — можешь обращаться ко мне. Меня зовут Канаэ Кочо, а этот ворчливый мужчина — наш с Шинобу кузен, Минато Кочо. Он отвечает за лекарства в поместье и способен приготовить для тебя почти любое снадобье. — Пусть не сильно надеется, работы и без него невпроворот! — продолжал причитать господин Кочо. В следующие дни Танджиро всё чаще ловил себя на мысли, что поместье бабочки живёт какой-то особенной жизнью. Здесь постоянно кто-то куда-то спешил, приносил лекарства, менял повязки, спорил, смеялся и работал так усердно, словно от этого зависело благополучие целого мира. А впрочем, так и было. Постепенно приходили в себя его друзья. Иноске ворчал и требовал выпустить его раньше времени, Зеницу жаловался на боль и одновременно радовался тому, что жив. Камадо много наблюдал. Это было его основным занятием, пока силы медленно возвращались в его тело, а впереди маячили восстановительные процедуры. Он наблюдал за госпожой Канаэ, которая словно освещала собой каждую палату, в которую заходила. За господином Минато, продолжавшим бесконечно ворчать на всех вокруг и при этом первым появлявшимся возле любого нуждающегося в лекарствах пациента. За госпожой Шинобу и господином Томиокой. Последнее наблюдение особенно занимало Танджиро. Они явно были парой, и, кажется, об этом знали все вокруг. Однако сами они упорно делали вид, будто ничего особенного не происходит: украдкой касались друг друга ладонями, переговаривались вполголоса, обменивались быстрыми улыбками, которые тут же старались спрятать. Наблюдать за этим было одновременно забавно и удивительно трогательно. Танджиро же предпочитал делать вид, что не замечает подобных мелочей, чтобы лишний раз не смущать их обоих. А ещё однажды в палату пришёл господин Шинадзугава. Тот самый — с безумным взглядом и вспыльчивым нравом. Камадо он не очень нравился из-за ситуации с Незуко на собрании столпов. Он всё ещё его не простил, однако всё равно выслушал, когда тот, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял на пороге его палаты. Некоторое время он молчал, а затем хмуро посмотрел на Танджиро. — За тот случай на собрании, — начал он через силу, — я погорячился. Мне стыдно, и я больше не собираюсь устраивать подобное, — на одном дыхании протараторил Шинадзугава. После этого господин Шинадзугава резко развернулся и направился к выходу. Танджиро ещё долго смотрел ему вслед. И почему-то именно тогда ему окончательно стало спокойно. Суд остался позади. Незуко была рядом. Друзья постепенно поправлялись. А люди, которые ещё недавно казались чужими и пугающими, понемногу становились ближе и понятнее. Он ещё не знал, сколько испытаний ждёт их впереди. Не знал, какие битвы им предстоит пережить. Но сейчас Танджиро позволил себе просто закрыть глаза и отдохнуть, слушая, как за стенами поместья бабочки продолжается привычная жизнь.