Долгая ночь

Первый мертвяк лежал лицом вверх, запорошенный свежим искристым снежком. Сугроб вокруг него рубиново горел в лучах заходящего солнца: он истек кровью из перерубленного горла. Меч его нашелся рядом — дерьмовый зазубренный клинок с обмотанной веревкой рукоятью, Вай отбросила его обратно в сугроб. В переломанных кустах по правую руку сыскался второй мертвяк. Снег вокруг него был сплошь изрыт аж до самой земли, как будто он тут катался и бился, как рыбина на льду. Правая рука вмерзла в окаменелую красную лужу, в животе рана прямиком над сползшим краем штанов, как будто помер он, отойдя в кусты по нужде, а оттуда на него него упырь какой-нибудь кинулся. Мимо тех кустов тянулся дальше в чащу широкий след, как будто тут кто-то прополз. Кто-то раненый: сквозь свежий снег проглядывали бурые пятна. С ножом наготове Вай прошла по следу и нашла третьего покойника, лицом вниз с впившимися в снег оцепеневшими пальцами. Все трое были вороны-дозорные, только полета разного: первые двое одеты поплоше, в грубых тряпках и простой шерсти, с дешевым оружием, а этот, третий — в меховом плаще и ладных сапогах, и ремень для колчана вон какой украшенный, с узором. Других следов поблизости не было: следы самих ворон едва запорошило свежим снегом, если бы кто-то вышел на них из чащи или они нарвались тут на засаду, то следы расправившихся с ними было бы видно. Нехороший холодок поднял Вай дыбом волосы на загривке. Приходят и уходят без следов только они… Нет, они приходят вместе с холодами, это все знают, а нынче совсем не такой мороз, как был луну назад! Но дело к ночи, да и снегопад начинался сызнова, так что ей бы стоило убраться отсюда, пока мертвые вороны, чего доброго, не встали и не пошли за ней. Ну а вещички их им всяко больше не нужны, а плащ у богатого покойника был хорош, ей пригодится. Вай потянула плащ с плеч мертвяка, перевернула окоченевшее тело, чтобы вытащить меховые края из-под его тяжести. Лицо у покойника сплошь облепило снегом, только там, где был рот, темнела проталина открытых губ, черные волосы от снега как седые. Вай выдернула из-под его головы меховой капюшон, и тут вдруг белое крошево под бровями раскрылось, и на нее глянули яркие синие глаза. Вай с воплем дернулась в сторону, но упырь не нападал, только губами дернул и ногой, как будто пытался отползти, а потом снова затих. Вай выдохнула и обругала сама себя. Вот же дурная, никакой это не упырь, а то у людей синих глаз не бывает! Упырей-то она, по правде сказать, знала только по чужим рассказам. Этот мертвец, выходит, был еще живой. А еще он был девушкой. Без плаща стало видно, что куртка на ней была скособочена и раскрыта, под ней виднелась замшевая рубаха с раскромсанным воротом, а дальше — обмотанная тряпицей вовсе уж не мужская грудь. И тут-то Вай поняла, что творилось на этой поляне, кто на кого напал и почему. Стоило бы добить бедную ворону. Ей-то в конце концов что за дело до того, что эти паскуды промеж собой не поделили и что хотели с одной из своих же учинить. Но рука у Вай не поднялась. Семь преисподней знают, почему. Небо темнело, начинался снегопад. До деревни отсюда всего-то пара часов ходу, но это если налегке. А до Стены — полдня дороги. Дозор если и соберется на поиски своих людей, то найдет три трупа. Если те раньше сами не встанут. Наверное, эта-то мысль и решила дело: хоть девка и ворона, не заслужила второй раз попасться в лапы своих паскудных братьев. Богатый меховой плащ пригодился: Вай положила на него полумертвую ворону и отволокла ее вниз по склону, под край глубокого оврага. Часовые сосны и ели там стояли так тесно, что ветер под нижние ветви почти не задувал, а земля вокруг корней темнела слежавшейся палой хвоей. Вай споро развела костер, уложила ворону рядом и занялась ее раной. Прореха в боку у нее была длинная, но вроде бы не глубока и едва сочилась кровью: холод сделал свое дело, разом и убивал ее, и лечил. Вай растопила снег и осторожно промыла рану, пожалела больно хороший уж подклад мехового плаща и оторвала лоскутья от своей нижней рубахи, перемотала рану как смогла. Ворона в себя не приходила, но дышала, жила. Лицо у нее было белое даже в свете костра, обрезанные по шею волосы черные и мягкие, как соболиные шкурки на ее плаще. Худая, давно досыта не едавшая, она была ладная и крепкая, руки грубые и с мозолями от тетивы на правой, кожа везде обветренная, но на животе там, где рана — такая мягкая, незакаленная северными погодами, что ее хотелось погладить, как скулящего щенка. Седьмое пекло, какая ж нелегкая-то понесла ее на Стену? Уж даже Вай слыхала песню о храбром Данни Флинте. Храброй. Говорят, ее призрак так и бродит по Стене, оплакивает свою поруганную честь. Что, на юге песню эту не поют, раз еще одна такая же сыскалась? Девушка тихо застонала, как будто призраку этому в ответ. Вай закутала ее в плащ, поверх ее собственных тряпок накинула еще и свое одеяло. Из оружия у той при себе был только нож и колчан с несколькими стрелами. Остальные вместе с луком остались лежать где-то на той поляне. Стрелок она, значит. Пальцы у нее были ледяные, ногти синие, как у трупа. Стрелку никак нельзя без пальцев… Вай устроилась с ней рядом, прижала ее ладони себе к животу под рубашкой и содрогнулась от холода. — Ух, с иными и то теплее было б обниматься!.. Ворона ничего не ответила, конечно. В себя она не приходила, а лежать в тишине было все равно что в могильнике каком, и Вай начала вспоминать другие песни, не про бедную Данни Флинт, тихо напевала себе под нос то про зимнюю розу, то про последнего великана, то про летнюю любовь… Руки девушки, прижатые к ней под рубашкой, шевельнулись. Вай вздрогнула и очнулась от этого движения. Ворона проснулась. В свете костра блеснули ее приоткрытые глаза. — Что..? — прошептала она, но больше ни слова сказать не осилила. Вай вдруг стало ее очень жалко. — Ты не бойся! — заговорила она тихонько, как с ребенком. — Рану я тебе завязала, снегопад уляжется, и я отволоку тебя в деревню. А те двое в преисподней уже. Не бойся. Ответа не было, но глаза ворона не закрывала. Это было хорошо, что она очухалась, надо было и дальше с ней говорить: замерзшему спать-то опасно, сам не заметишь, как навсегда глаза закроются — и Вай сказала: — Рана у тебя не страшная. Был бы лук, сварили бы и точно узнали, цело ли у тебя нутро. Да не такой лук. Съедобный. У нас старая матушка-знахарка всегда, если у кого дырку в животе зашить надо, сперва поит их луковым варевом. Если из раны засмердит как изо рта — стало быть, глубокая дырка!.. Девушка еле слышно пробормотала: — Что тогда?.. Вай пожала плечами. — Помирать. Как по мне, так лучше б тогда без лука, хоть не будешь пахнуть на погребальном костре как жаркое!.. Ворона будто бы улыбнулась. — Как тебя звать? — Ке…Кейтлин. Может, не стоило ее спрашивать сейчас, но Вай было уж очень любопытно: — Как девица оказалась на Стене? Синие глаза закрылись. — Я… думала… завоюю их уважение. Я умею стрелять, охотиться… Думала, узнают правду — а я уже буду им своя. Буду сестра, а не брат… Вай передернулась. И это их вороны зовут одичалыми, когда сами хуже зверей! Среди вольного народа свои паскудники бывают, куда ж без них, но коли уж они живут вместе, в одной деревне, вместе мерзнут в пургу и вместе пируют после доброй охоты, то разве что последний нелюдь полез бы к ней, хоть бы и пьяный вдрызг! Она рыжая, огнем поцелованная, на нее много кто глаз положить успел и много кому она кости поломала, с кем лечь не хотела, а если б сама не отбилась — свои бы не дали ее в обиду. А черные эти вон что сделать хотели!.. Она долго молчала, наверное. Очнулась, когда Кейтлин прошептала: — Ты пела… — Ага. Мама моя любила напевать, когда мы спать ложились. — Спой еще, — попросила Кейтлин. Руки у нее были теплые, холод из нее выходил, отступал. Теперь, наверное, если снова заснет, то и славно, дух из обледенелого тела не вывалится прямиком на тот свет. Вай подбросила в костер еще веток, крепче завернула их обеих в одеяло и плащ и принялась напевать: — Жил-был медведь, косолапый и бурый, страшный, большой и с мохнатою шкурой… Если уж и явятся Иные или упыри, с песней и помирать не так страшно. Судьба такая, стало быть. Но Вай как никогда хотелось увидеть рассвет. И чтобы Кейтлин его тоже увидела.