Долгая ночь

Дневник Джейса Талиса

17 мая. Ничего не понимаю. Годы в лаборатории приучили меня думать на бумаге, и я пытаюсь описать самого себя как результат очередного эксперимента. Жажда мучительна… Наверное, в горле до сих пор остались частицы земли. Но по порядку. Я помню, как шел домой от Виктора, туман был такой густой, что фонари вдоль Хай Стрит растворялись в этих белых клубах и почти не давали света. Мысли мои были заняты нашим прощальным разговором. Я то порывался вернуться — вдруг Виктор вздумал что-то сделать с собой! — и поворачивал обратно, то говорил себе, что нет, он как всегда из гордости не желает, чтобы его видели слабым, и потому велел мне завтра не приходить. В очередном витке этих метаний я бросился назад к его дому, а дальше память моя сохранилась весьма фрагментарно. Я помню чей-то крик, лошадиное ржание, перед глазами у меня вспыхнуло, боль прожгла как каленое железо. Мой разум как будто отбросило от тела, я смотрел на себя со стороны и думал совершенно ясно: какая пустая трата, бессмысленное нарушение закона сохранения энергии! Моя жизнь и кровь просто так растекаются по брусчатке, а Виктору едва хватает крови и жизни, чтобы стоять на ногах. Эта бессмысленность ужаснула меня больше боли. Я душу бы продал, лишь бы это исправить, умереть не так, не настолько впустую! Дальше была чернота. Я очнулся в тишине и темноте, попытался ощупью понять, где я, но руки наткнулись на доски в паре дюймов надо мной. Я лежал в гробу. Не буду даже пытаться описывать пережитое мной в те мгновения: так любимый Кейт американец По наверняка сделал это достаточно убедительно в тех рассказах, которые она мне пересказывала. Ногти у меня сломаны, руки в крови и земле — очевидно, ужас мой был столь велик, что придал мне достаточно сил, чтобы выбраться из-под шести футов земли на поверхность. Даже сейчас это представляется мне невозможным, и всё же я это сделал. Полнолунная сияющая ночь, свежий воздух жизни — восторг от этого, похоже, так закружил мне голову, что я не могу вспомнить, как оказался здесь, в лаборатории. Должно быть, ноги сами принесли меня сюда, как всегда, когда нужно было о чем-то серьезно подумать. Переведя дух, я смог себя осмотреть: помимо ссадин и небольших ран, полученных во время моего возвращения из могилы, я не обнаружил других повреждений, и… 18 мая, наверное. Не знаю, как писать об этом, но надо. Я заканчивал прошлую запись, когда за дверью лаборатории раздались шаги. Я обернулся и увидел на пороге профессора Хеймердингера. Его искаженное ужасом лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. — Джейс, не делай этого!.. — шепчет он. Во рту у меня вкус крови. Боже, что я сделал? Через два дня. Снова эта жажда. Я молился, но Бог меня не слышит. Еще день. Перечел свои записи. Я сказал, что душу бы продал, лишь бы не умирать вот так. Кажется, вот тогда меня услышали, только это был не Бог.

Письмо мисс Кейтлин Кирамман к мисс Вайолет Лейн

Дорогая Вай! Ты, наверное, подумаешь, что я вконец лишилась ума и выдумываю, поэтому прилагаю к письму вырезки из местных газет. Милейший профессор Хеймердингер убит! Я писала тебе, что посещала его открытую лекцию по химии, он так замечательно рассказывал о качественных реакциях и даже позволил мне ассистировать при показательном эксперименте, и он… Сама не знаю, зачем я пишу об этом. Должно быть, мне просто хочется думать о нем как о живом. Я видела тело — не представляю, кто мог сотворить с ним подобное! Поверь, описание в газете в полной мере отражает действительность и “разорванно будто бы диким зверем горло” — отнюдь не метафора. Мне всё теперь кажется подозрительным. Смерть Джейса, смерть профессора… Как будто кто-то не желает дать им закончить исследование. В полиции не прислушиваются к моим словам и не доверяют мне ничего серьезнее перепечатывания протоколов с допросами, потому что я женщина, а пример Кейт Уорн не имеет для них значения. Но Джейс и профессор ведь работали вместе, и вот двое из трех мертвы, а Виктор… Все знают, что ему осталось недолго. Чувствую себя предательницей, написав эти слова. Я хочу, чтобы он жил, поправился, я… О, Вай, как правы были родители, говорившие, что ничего хорошего не выйдет из моего “баловства” с академическим образованием. Если бы я не пошла на ту лекцию, я бы их не встретила и сейчас мне бы было всё равно. С любовью, К P.S. Надеюсь, твоей сестре уже лучше!

Дневник Джейса Талиса

26 мая. Предыдущие записи были паникующими воплями отчаянного безумца. Я дал себе время успокоиться и собраться с мыслями, чтобы описать факты трезво и здраво. Очевидно, я немертв и умереть не могу. Я провел эксперименты. Выстрел в упор и чудовищная доза морфия не причинили мне никакого вреда. Цена за подобное — жизни других людей. Бедный профессор, тогда я еще не понимал, что со мной и что я делаю, жажда была слишком сильна, и я очнулся только когда уже было поздно: он умер у меня на руках, обескровленный, окоченевший от ужаса. Боже, мне никогда не забыть этой чудовищной маски боли и ужаса, в которую обратилось его лицо! Нет, бессмысленно думать об этом. Ошибки в научной работе неизбежны, и первый эксперимент предсказуемо пошел не по плану. Я провел несколько других, записываю результаты. Бродяга в парке умер. Я выпил слишком много его крови. Пьяный студент на окраине кампуса Академии — я думал, что успел вовремя остановиться, но сегодня узнал из газет, что он был найден мертвым. Любопытное наблюдение: я не могу выходить на солнечный свет, но это небольшая беда, солнце для работы в лаборатории мне и не нужно. Видел на улице маму. Нет, не важно.

Дневник Виктора Доу

28 мая. Этого не было на самом деле. Я наверняка принял морфий и всё это мне просто снилось в предсмертном забытьи. Я видел Джейса. Он стоял в лаборатории, живой, здоровый и красивый, как раньше, ни следа от тех чудовищных повреждений, которые я видел на его переломанном колесами омнибуса теле в мертвецкой. — Я знаю, как тебя спасти, — сказал он мне, и глаза у него полыхали алым. Он протянул мне наш лабораторный журнал, испачканный кровью и грязью, и вместо расчетов и измерений на страницах там были построения его искаженного разума: описания совершенных им убийств, наблюдения за тем, что случалось с телами тех, чью кровь он выпил… Я переворачивал эти кошмарные страницы, а он говорил мне тем же вдохновенным голосом, как прежде: — Последний испытуемый выжил, несмотря на свои раны! Моя кровь исцелила его, эксперимент увенчался успехом! Ты понимаешь? Эти силы могут менять физиологию, продлевать жизнь! Вылечить тебя! Он улыбнулся, окрыленный своей идеей, и я увидел кровь у него на зубах. Нет, этого не было, не могло быть!

Дневник Джейса Талиса

Виктор отказался. Не понимаю, как его блестящий ум может не видеть здравость моей идеи. Он всегда был упрям себе во вред. Я мог бы сделать это вопреки его возражениям, но не могу войти в его дом, словно невидимая стена преграждает мне дорогу. Очевидно, еще одна особенность моего состояния. Справедливо, должен сказать: для любой силы нужно уместное ограничение, действие должно создавать противодействие. Но мне некогда ждать, пока Виктор поймет свою ошибку. Жизнь в нем угасает, я это чувствую. Пожалуй, Кейт могла бы убедить его. Я видел, как Виктор смотрит на нее, и знаю, он ей тоже небезразличен. Стоит попросить ее мне помочь.

Письмо мисс Вайолет Лейн к мисс Кейтлин Кирамман

Кейт! Ради всего святого, будь осторожна! Новости про происходящее у вас дошли даже до моего захолустья: непонятные смерти, охотящийся на ночных прохожих зверь… С твоим самоубийственным упорством этот город и тебя сожрет живьем! С твоего прошлого письма прошло уже две недели! Прошу, ответь!

Дневник Виктора Доу

31 мая. Может, болезнь повредила мой разум и мне следовало бы обратиться к доктору, но вместо этого я пошел на кладбище, едва рассвело, под прикрытием того же тумана, из-за которого Джейс погиб. Копать глубоко не пришлось — боюсь, мне бы просто не хватило сил, но едва ли не сразу же в рыхлой недавно раскопанной земле лопата ударилась о доски. Это были обломки гроба, наспех прикрытые землей. Боже, что подумает его мать, если узнает? Что подумает К.? И что он способен сделать с ними? У меня не хватило духу прийти к госпоже Талис с разговором о том, что сталось с ее сыном, я сам до сих пор не могу поверить, что всё это в самом деле не бред или сон. Но каким бы исчадием ада он ни был, я не верю, что он сможет причинить вред родной матери! Я пришел в дом К., но не застал ее, оставил записку с просьбой о встрече как можно скорее. До тех пор я надеюсь придумать, что делать. Наука не знает способов, какими могло бы случиться подобное чудовищное воскрешение, но я наведался в библиотеку Академии, провел весь день над книгами сказок и мифов в надежде обнаружить хоть намек на то, как мне быть. Не должно на свете существовать такой издевки над лучшим из людей, этой искаженной бездушной копии человека, который весь был — душа и добро! Но он есть. Есть все те убитые, о которых он рассказал мне, и значит, есть и он. Это он убил профессора. Я не знаю, почему он пощадил меня при нашей встрече. Не знаю, что он такое и на что он способен, но знаю, что должен спасти его от него самого. (заключительные строчки написаны неразборчиво, чернила размазаны в волнении или спешке) Кто-то стучит в дверь. Это К. Я узнал её голос. Она просит впустить её. (на этом дневник обрывается)

Письмо мисс Кейтлин Кирамман к мисс Вайолет Лейн

(найдено среди бумаг последней во время полицейского обыска в виду ее неожиданного и затянувшегося отъезда)

Дорогая Вайолет, благодарю тебя за твои трогательные письма и заботу, мне приятно знать, что ты не обо мне не забываешь. Прости, что я не отвечала так долго: похоже, дела в самом деле сожрали меня живьем! Ты писала, что беспокоишься о моей безопасности. Это напрасно, поверь: я чувствую себя сильнее, чем когда-либо. Дел у меня, однако, стало так много, что, боюсь, я не смогу поддерживать нашу переписку, как прежде. Прошу, не тревожься обо мне и не пиши больше, я едва ли смогу поделиться с тобой новостями прежде, чем они уже потеряют для тебя всякий интерес. С вечной благодарностью за твою теплую дружбу, Кейтлин Кирамман