Пепел и искры
2 ноября 2025 г., 00:01
Гостиная Гриффиндора, как и весь замок, пахла не только пылью и старыми камнями, но и свежей краской и древесиной — следы недавнего ремонта. Камин пылал так же ярко, как и всегда, отбрасывая на стены и лица учеников знакомые оранжевые блики. Но даже его тепло не могло полностью растопить лёгкую, почти невидимую пелену груза, витавшую в воздухе.
Именно в этот момент Джинни Уизли становилась спасением. Она, единственная из их тесной компании, вернулась на седьмой курс, и её присутствие было как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. В то время как восьмикурсники казались немного потрёпанными и слишком взрослыми, Джинни была заряжена энергией и почти детским, отчаянным оптимизмом, словно пыталась наверстать потерянный год ужаса одним махом.
— Ну что, герои, — развела она руками, окидывая взглядом растянувшихся в креслах Гарри, Рона, Гермиону и нескольких других старшекурсников, — вы выглядите так, будто только что просидели двойное Зельеварение у Снейпа.
Гарри посмотрел на неё из-под очков, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Джинни, поймав его взгляд, подмигнула ему с такой нежностью, что у Гарри на мгновение сжалось сердце. Он потянулся через подлокотник кресла, чтобы взять её за руку, и их пальцы сплелись сами собой. После войны, наверное, Джинни была единственным спасением Поттера.
— Я просто думаю, — мрачно буркнул Рон, глядя в огонь, — что даже призрак Снейпа, будь он тут, нашёл бы способ испортить нам настроение. Наверное, явился бы и начал читать лекцию о недопустимости расслабленной осанки в гостиной и что у нас слишком много свободного времени. Ух и задал бы он домашки.
Несколько человек ухмыльнулись. Джинни не сдавалась.
— Ладно, скучные вы мои. Давайте воскресим старые добрые традиции. Помните, как мы играли в «Взрывающееся Уно»? Дин, Томас, вы где?
Она подскочила и начала рыться в сундуке с играми, намеренно громко гремела фишками. Энергия была в ней почти осязаемой.
— Спасибо ей, — тихо, так, чтобы слышала только Гермиона, проговорила та, прижимая к груди колени. Сидя рядом с Роном на одном диване, они были разделены расстоянием в сантиметр, которое казалось пропастью. — Если бы не она, мы бы все тут просто сидели и молчаливо пережёвывали свои воспоминания.
— Ага, — односложно отозвался Рон.
В этом «ага» была вся их проблема. Они были вроде как вместе. Все вокруг, да и они сами, ожидали, что после битвы, после всего пережитого, они ринутся в объятия друг друга, и всё заискрит, затрещит и засверкает. Но когда пыль осела и адреналин ушёл, они обнаружили, что сидят рядом — верные, преданные, но до странности спокойные. Никаких искр. Только тёплая, привычная и от этого немного гнетущая неловкость. Рон сделал несколько неуклюжих попыток её поцеловать, перевести отношения на новый уровень, но получалось как-то нелепо, и они оба с мысленным облегчением отступали.
— Так, Гарри, — Джинни вернулась с колодой карт в руках и устроилась на подлокотнике его кресла, её рыжие волосы касались его щеки. — Говори прямо, скучал ли ты по «Гномьим шахам»?
— По шахам конечно, — парировал Гарри, и в его глазах наконец-то появился настоящий, живой огонёк. — Твоя тактика — это нечто. Особенно когда ты начинаешь двигать королеву не по тем правилам и называешь это «секретным манёвром Уизли».
— Это гениальный манёвр, ты просто не дорос до его понимания! — фыркнула она, слегка толкнув его плечом.
Они улыбались друг другу, и их флирт был таким естественным, таким лёгким, что на его фоне неловкость между Роном и Гермионой становилась ещё заметнее. Гермиона наблюдала за ними с лёгкой грустью и долей зависти. Она хотела такой же лёгкости, но между ней и Роном висело невысказанное «что-то не так».
— Ладно, — вздохнул наконец Рон, поднимаясь. — Пойду, пожалуй, проверю, не сожгли ли наш полдник домовые эльфы на кухне. Кто-то же должен заботиться о пропитании.
— Ты только что ужинал, Рон, — заметила Гермиона.
— Стратегический запас! — отозвался он, уже направляясь к выходу из портрета.
Гермиона посмотрела ему вслед, затем на оживлённые лица других гриффиндорцев, которых Джинни понемногу заражала своим настроением. В её глазах мелькнула сложная смесь эмоций: благодарность за эту крупицу нормальности и смутное, щемящее чувство.
— Так, «Взрывающееся Уно»! Дин, Симус, Невилл, хватит пялиться в огонь! А ну подъем, и вперёд играть с нами!
Её призыв подействовал. Невилл, ставший за лето увереннее, неуклюже, но с улыбкой поднялся с пола. Дин и Симус, оживлённые перспективой хоть какой-то нормальности, подвинулись, расчищая место у низкого столика.
— Только предупреждаю, — Симус с хитрым блеском в глазах потряс коробкой, — я помню все правила, включая те, что мы придумали в пятом курсе.
— О, это мы ещё посмотрим, — фыркнула Джинни, устраиваясь на ковре рядом с креслом Гарри так, что её плечо касалось его ноги.
Гарри перегнулся через подлокотник, чтобы шепнуть ей что-то на ухо, от чего она рассмеялась.
Рон, уже вернувшийся с печеньем на подносе, наблюдая за ними, почувствовал знакомый укол чего-то острого — не ревности, а скорее растерянности. Он посмотрел на Гермиону, сидевшую рядом на диване. Она улыбалась общему веселью, но в её глазах стояла отстранённость. Решив действовать, Рон неуклюже подвинулся к ней ближе, сократив ту самую символическую дистанцию в сантиметр.
— Ну, что, — начал он, пытаясь звучать бодро, — готовься к поражению, Грейнджер. Я помню, как ты в прошлый раз чуть не спалила скатерть, когда у тебя взорвалась последняя карта.
— Это потому что ты подкинул мне карту в последний момент, Рон, — парировала она, но голос её был ровным, без привычного азартного вызова.
Игра началась. Джинни с Гарри сразу же стали командой: она подмигивала ему, когда нужно было скинуть нужную карту, а он незаметно отдавал ей «замена цвета», спасая от взрыва. Их флирт был лёгким, естественным, частью веселья.
Рон, вдохновлённый их примером, попытался повторить тот же манёвр с Гермионой.
— Эй, Гермиона, держи, — он протянул ей карту «пропуск хода», пытаясь изобразить заговорщицкую ухмылку. — Пригодится, чтобы Дина остановить, у него уже подозрительно мало карт.
Он ждал, что она улыбнётся, может подмигнёт, может толкнёт его плечом. Но Гермиона лишь вежливо взяла карту, деловито положила её в свою стопку и сказала: «Спасибо».
В следующий ход, когда очередь была за Гермионой, Рон попытался снова. Она положила зелёную семёрку.
— О! — оживился Рон. — У меня тоже есть зелёная! — Он с размаху шлёпнул свою карту поверх её. — Вот, смотри, «восьмёрка». Почти одно и то же.
Гермиона на секунду замерла, глядя на его карту, затем на его сияющее лицо, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — лёгкая усталость, почти жалость.
— Рон, — мягко сказала она, — смысл в том, чтобы класть либо ту же цифру, либо тот же цвет. Восьмёрка — это не семёрка.
Из их угла донёсся сдавленный хохот Джинни, которая только что спасла Гарри от «+2», положив ему в руку свою карту. Рон покраснел и отшатнулся назад, на безопасное расстояние. Видимо пытаться повторить за Гарри с Джинни - не лучшая идея.
Вскоре после этого, когда игра вышла на финишную прямую и все были увлечены азартом, Гермиона тихо поднялась.
— Я, пожалуй, пойду. Немного устала. Хочу ещё проверить кое-что в учебнике по трансфигурации перед завтрашним занятием.
***
Веселье по инерции продержалось ещё пару минут, но его искра угасла вместе с её уходом. — Что с ней? — нахмурился Симус, разбирая колоду. —Учебник по трансфигурации, — передразнил его Дин, качая головой. — Это же Гермиона, он всегда в учебе, разве нет? Джинни бросила взгляд на Рона, который мрачно уставился в потухший было камин, и затем перевела взгляд на Гарри. Без слов они поняли друг друга. Джинни кивком показала на Рона, а сама принялась оживлять компанию: «Ладно, трусливому Гриффиндору — взрывная карта! Невилл, твой ход!» Гарри подсел к Рону на свободное место на диване. — С ней всё нормально? — тихо спросил он. Рон горько усмехнулся. — Со мной что-то не так, кажется. — Он провёл рукой по лицу. — Посмотри на вас. — Он кивнул в сторону Джинни, которая сейчас что-то азартно доказывала Невиллу, жестикулируя. — У вас... всё легко. А мы... мы как два бегемота на батуте. Нелепо, неудобно и вынуждено . — Может, не надо торопить события? — осторожно предложил Гарри. — Вы только начали... нормально общаться. Без всей этой суеты, вы выросли и поменялись, хоть и не заметили это. — Но мы же должны были! — вырвалось у Рона с отчаянием. — После всего, что произошло, я думал мы наоборот сплотимся. А чувствую я себя так, будто заставил её согласиться. Гарри ничего не ответил. Он понимал. Он видел эту натянутую вежливость, это отсутствие прежних споров и того огня, что вспыхивал между ними даже в самых яростных ссорах. Теперь между ними была неопределенная тишина. — Дай ей время, Рон. Дай время себе. Война закончилась, но мы-то ещё нет.***
Гермиона побрела в спальню, чувствуя тяжесть в каждой конечности. Одиночество в пустой комнате, так как её соседки не вернулись в Хогвартс, было гнетущим, но предсказуемым. Она легла в кровать, надеясь, что усталость возьмёт своё. Но сон принёс не покой, а ад. Она снова была в Банкетном зале. Не в том, что сейчас, а в том, залитом лунным светом через разбитые витражи, пахнущем пылью, кровью и страхом. Она бежала, спотыкаясь о щебень, её сердце колотилось где-то в горле. Из темноты вынырнул серый лик Фенрира Грейбека, его клыки блеснули, и острая, жгучая боль пронзила плечо. Она закричала, но звук потерялся в общем гуле битвы. Потом руки. Холодные, цепкие. Её тащат. Каменный пол сменяется скользким паркетом Роскощного зала. И над ней — она. Беллатриса. «Грязнокровка... маленькая грязнокровка... Где взял Поттер меч? ГОВОРИ!» Голос был сладким, певучим и до безумия ужасным. Острое лезвие ножа не резало, а скользило по её коже, оставляя за собой тонкую, огненную черту, а ведь это только первая буква. Гермиона чувствовала, как по её рукам струится что-то тёплое и липкое. Кровь. Её кровь. Она пыталась вырваться, но её держали магией, парализуя, оставляя только возможность чувствовать. «КРУЦИО!» Это было не просто больно. Это было разрушающе. Её кости превращались в стекло и трескались, нервы вырывали из тела, мозг кипел. Она хрипела, не в силах даже крикнуть, её тело выгибалось в неестественной судороге. А Беллатриса смеялась — высокий, безумный, животный смех, который звенел в ушах громче любого заклинания. «Переломаю-переломаю все косточки... будешь ползать, как червяк... грязнокровка...» Гермиона, рывком выпрямившись, в кровати, её собственный крик застрял в пересохшем горле. Грудь ходила ходуном, сердце бешено колотилось, отказываясь верить, что оно цело. Она схватилась за шею — там, под пижамой, был шрам. Он горел, как будто по нему только что провели лезвием. Простыни были мокрыми от холодного пота. Вокруг была давящая тишина спальни, но в ушах ещё стоял тот безумный смех. Она не могла оставаться здесь. В этих четырёх стенах. Она накинула первый попавшийся халат и, почти не помня себя, вышла в коридор. Камни были ледяными под босыми ногами. Она шла наверх, ведомая инстинктом — нужен был воздух. Широкий, холодный, настоящий. Чтобы сдуть с кожи призрак прикосновений и запах крови. Астрономическая башня встретила её порывом ветра, который чуть не выбил дверь из её ослабевших рук. Гермиона шагнула под звёздное небо и сделал глубокий, сдавленный вдох. Воздух был чистым, колким, обжигающим лёгкие. Она подошла к самому краю парапета, цепляясь пальцами за холодный камень, и стояла, тяжело дыша, пытаясь загнать обратно подкатывающую тошноту и дрожь в коленях. «Я в безопасности. Война окончена. Беллатриса мертва», — твердила она про себя, но её тело отказывалось верить. Каждая клетка помнила боль, каждый нерв был натянут как струна. Она чувствовала себя диким, загнанным зверем, прижатым к краю пропасти. Именно в этот момент, когда она закрыла глаза, пытаясь унять головокружение, сзади раздался лёгкий, почти неслышный шорох. Шаг. Ещё один. Гермиона резко обернулась, сердце снова замирая от страха, сжимая в руках тонкую ткань своего короткого халата, который едва прикрывал колени и заставлял её чувствовать себя уязвимой. Из тёмного угла в проём двери скользнула тень. Высокая, худощавая, в тёмной одежде. Фигура замерла на секунду на пороге, спиной к ней, будто чувствуя её взгляд. В тусклом свете лунного серпа её взгляд упала на его руку, всё ещё сжатую в кулак и цеплявшуюся за дверной косяк. На пальце — мужском, белом и тонком — тускло блеснул перстень. Массивный, старинный, из тёмного, почти чёрного металла, на котором был вырезан замысловатый герб. Она не успела разглядеть детали, но запомнила главное: в центре печатки был вырезан какой-то фантастический зверь с расправленными крыльями, казавшийся искажённым и зловещим в этом ночном полумраке. Затем, не оборачиваясь, фигура резко дёрнула руку и бесшумно скрылась в спускающейся вниз лестнице, словно призрак. Гермиона осталась стоять одна, дрожа от холода и адреналина. В памяти, поверх отступающих образов кошмара, чётко отпечаталось это изображение: бледная рука и тёмный, тяжёлый перстень с крылатым чудовищем. Это была единственная зацепка в ночи. Которая помогала не впадать в истерику от ещё одного кошмара. И она мысленно поклялась выяснить, кому из обитателей этого замка могло принадлежать это кольцо.***
Сон был не спасением, а полем боя, на котором Драко Малфой всегда терпел поражение. Поэтому он сидел на своей кровати в почти пустой спальне Слизерина, спиной к холодной каменной стене, и сознательно отказывался от него. Он бодрствовал, пока веки не наливались свинцом, потому что знал — стоит сомкнуть глаза, и его ждёт один и тот же кошмар. Он снова в Роскошном зале Малфой-мэнора. Но это не тот сияющий дворец из его детства. Воздух густой, пропитанный запахом крови, пота и страха. Обои в алых разводах, на паркете — тёмные, липкие пятна. Он стоит, парализованный, а мимо него, словно сквозь него, проходят Пожиратели. Он слышит приглушённые стоны вдалеке. Из подвала. Туда его сейчас поведут. Он всегда знает, что поведут. Лорд Волан-де-Морт скользит впереди, его шипящий голос отдаётся в висках Драко: «Сегодня, Драко… Твоя очередь. Покажи свою преданность». В подвале, в тесных, зарешеченных клетках, — измождённые, испуганные люди. Магглорожденные. Одна из них, девушка с растрёпанными темными волосами, смотрит на него широкими, полными слез глазами. Она что-то беззвучно шепчет. «Пожалуйста». Рядом с ним стоит Темный Лорд, перед ним очертания женщины. Его мать, Нарцисса, стоит на коленях. Её прекрасное лицо искажено ужасом. К виску её прижата палочка Воландеморта. Люциус, его отец, тень былого величия, отворачивается. Он ничего не делает. Ничего не может. «Убей её, Драко, — звучит голос, от которого стынет кровь. — Или твоя мать присоединится к этой грязи». Палочку в его руку вкладывают чьи-то холодные пальцы. Он чувствует её деревянную тяжесть, неподъёмную, как целый мир. Он пытается крикнуть «нет», но из горла вырывается лишь хрип. «Авада Кедавра». Слова срываются с его губ не по его воле. Ярко-зелёная вспышка освещает комнату, отражаясь в глазах матери, в стеклянном взгляде отца. Он чувствует, как жизнь уходит из девушки, как гаснет тот взгляд, полный мольбы… Драко дёрнулся, прежде чем сон достиг своей кульминации. Он был уже на ногах, дрожа, как в лихорадке. Лоб покрылся холодной испариной. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Ему нужно было что-то, что заглушит этот ад внутри. Что-то крепкое. Он краем глаза заметил ящик Блейза. Забини всегда имел при себе запас чего-нибудь запретного. Без лишних раздумий, движимый одной лишь потребностью забыться, Драко достал оттуда почти полную бутылку огневиски. Он не стал искать стакан, он не собирался делиться. Кажется с конца войны его давно нельзя было найти трезвым, по крайней мере длительное время. Это было его лекарство. Он скользнул по пустынным коридорам, поднимаясь всё выше. Астрономическая башня была его пристанищем. Только здесь, под холодными звёздами, он мог дышать, чувствуя хоть какую-то иллюзию свободы от этих стен. Он сделал большой глоток прямо из горлышка. Огненная жидкость обожгла горло, и он почувствовал, как по телу разливается долгожданное тепло, притупляя остроту воспоминаний. Он прислонился к парапету, глядя на тёмные очертания Запретного леса. «Убийца, — стучало в висках. — Трус. Сын неудачников». И тут его уединение было грубо нарушено. Дверь с скрипом отворилась, и на башню вбежала она. Гермиона Грейнджер. Вся заплаканная, с растрёпанными волосами. И в этом коротком халате, который едва прикрывал её бёдра, оставляя открытыми стройные, загорелые ноги. На секунду его мозг, затуманенный виски и ненавистью к самому себе, отреагировал чисто по-мужски. Он отметил, что у этой занудной всезнайки на удивление приятная фигура. Но этот мимолётный импульс тут же был затоптан волной раздражения. Она. Та, кто всегда была на стороне света, кто сражалась, кто выиграла. Та, чьи глаза, полные осуждения, сейчас, наверное, смотрят на него с высоты своего морального превосходства. Он видел, как она тяжело дышала, как цеплялась за камень, будто ища в нём опору. Он видел отголоски того же ужаса, что мучал и его. Но вместо сочувствия он почувствовал лишь гневную обиду. Её боль была чистой, благородной. Его — грязной и позорной. Она была жертвой. Он — убийцей. Он не хотел, чтобы она видела его. Не хотел её жалости, её вопросов, её присутствия, которое одним своим фактом напоминало ему о пропасти между ними. Бутылка огневиски тяжело болталась в его руке. Глотнув в последний раз, он резко развернулся, чтобы уйти. Его пальцы, сжимавшие горлышко, белели от напряжения. Он сделал шаг, и в лунном свете на его пальце тускло блеснул массивный перстень с гербом Малфоев — тот самый, что она позже запомнит. Он прошёл мимо, не оборачиваясь, стараясь ступать бесшумно. Двум призракам из одного кошмара не было места на одной башне.***
Рассвет застал её всё ещё сидящей на холодном каменном полу башни. Лишь когда первые лучи солнца позолотили горизонт, леденящий холод просочился сквозь тонкий халат и заставил её подняться. В спальне она рухнула на кровать и провалилась в чёрную, безсновидную пустоту, как выключенный свет. Будильник прозвенел слишком скоро. Голова была тяжёлой, а под глазами лежали синюшные тени. Гермиона стояла перед своим гардеробом, чувствуя раздражение. Её пальцы скользнули мимо привычной одежды и вытащили тёмно-бордовое платье из мягкой ткани. Оно было облегающим, с V-образным вырезом и едва прикрывало колени. Не вызывающе, но подчёркивающе. Пусть все смотрят на её ноги, на её фигуру, на что угодно, только не на усталое лицо и следы вчерашних слёз. Под струями почти обжигающе горячего душа она наконец почувствовала, как скованность отступает. Неосознанно, под шум воды, она начала напевать себе под нос старую магловскую мелодию, которую обожала её мама — «Sweet Dreams» группы Eurythmics. Иронично, учитывая, что сладких снов у неё не было уже очень давно. Но ритм придавал бодрости. Вернувшись в спальню уже в платье, она застала там Джинни, которая с интересом её оглядела. — Вау, Гермиона! — свистнула та, завязывая галстук. — Планируешь сразить кого-то наповал до завтрака? — Планирую сразить свой собственный вид зомби, — парировала Гермиона с лёгкой улыбкой, нанося маскирующий загар. — А то выгляжу так, будто меня дракон жевал. — Скажем так, выглядишь ты потрясающе, — подмигнула Джинни. — Рон, когда увидит, язык проглотит. Мысль о Роне вызвала лёгкий укол вины, но Гермиона лишь улыбнулась. В гостиной их ждали Гарри и Рон. Гарри, как обычно, выглядел слегка помятым, но счастливым. Рон что-то оживлённо ему рассказывал, но замолчал, увидев Гермиону. Его взгляд скользнул по её платью, и он буквально покраснел, беспомощно уставившись на неё. — Готовы? — бодро спросила Гермиона, не давая ему опомниться. Она решительно подошла, взяла Рона за руку и потянула за собой к выходу. — Не хотим опоздать на Зельеварение. Её пальцы были тёплыми, его — немного потными. Она держала его руку, но это было движение подруги, а не влюблённой. Но Рон был рад и таким проявлениям от Гермионы. Уроки шли своим чередом. На Зельеварении она, конечно же, сидела с Роном, но её мысли витали далеко. Она отвечала на вопросы профессора Сейбла чётко и механически, её разум работал на автопилоте. Последним уроком была История Магии. К всеобщему удивлению, профессор Биннс, казалось, обрёл второе дыхание и с новым энтузиазмом читал лекцию о недавних событиях, что создавало сюрреалистичную атмосферу. Именно здесь их совмещали со Слизерином. Гермиона села рядом с Невиллом Долгопупсом, но её взгляд невольно скользил по рядам противников. Он сидел рядом с Забини, откинувшись на спинку стула. Драко Малфой. Он сильно изменился. Его когда-то насмешливое лицо стало резким и замкнутым. Черты заострились, под глазами были те же, что и у неё, тёмные тени. Он не слушал Биннса, а смотрел в окно, длинные пальцы с отсутствующим видом вертели ту самую массивную печатку. Он выглядел старше своих лет. Опасно. И тут, словно почувствовав её взгляд, он медленно повернул голову. Его серые глаза встретились с её карими. Не было ни злобы, ни презрения. Всего лишь холодная, оценивающая внимательность. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на вырезе платья, на открытых плечах, и снова поднялся к её глазам. В них не было восхищения — лишь понимание. Воспоминания нахлынули разом: его насмешки, «грязнокровка», Малфой мэнор. Сердце её упало. Она резко, почти грубо отвернулась, уставившись в конспект, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда и гнева. На себя? На него? Она не знала.***
Прозвучал звонок с урока. Гермиона резко встала, торопливо собирая пергаменты, чтобы не смотреть в сторону Слизерина. Но её взгляд, будто против её воли, сам метнулся в его сторону. Драко уже стоял, повернувшись к ней почти спиной. Он застёгивал мантию, и его длинные, изящные пальцы снова мелькнули перед её глазами. На безымянном пальце — тот самый массивный перстень из тёмного металла. При дневном свете она разглядела детали: хищный грифон с расправленными крыльями и вписанный в щит змей. Символика Малфоев. Тот самый перстень, что она видела в ночи. Так это был он. Драко Малфой был тем призраком на башне, тем, кто видел её заплаканной, испуганной, уязвимой. Мысль обожгла её, как раскалённое железо. Она отвернулась и почти побежала к выходу, чувствуя, как по щекам разливается краска. В голове стучало: «Он видел меня. Он знает». У выхода из класса её уже поджидала Пэнси Паркинсон, прислонившись к косяку с фальшивой небрежностью. — Ну что, Грейнджер, — её голос был сладким, как испорченный мёд. — Понравилось щеголять в новом платьице? Надеялась, что кто-то оценит твой... скромный вкус? Жаль, что даже самый дорогой шёлк не скроет запаха грязи. Пэнси бросила взгляд на Драко, ища в его лице одобрения, намёка на ту старую, злую усмешку, что они когда-то делили. Но его лицо было каменной маской. Он даже не посмотрел в их сторону, просто закончил собираться и направился к двери, глядя куда-то поверх всех голов, словно происходящее было недостойно его внимания. — Эй, Паркинсон, заткнись! — тут же вскипел Рон, сжимая кулаки. — Да, хватит трепаться, — буркнул Гарри, вставая рядом с ним, его взгляд стал опасным. Но Гермиона, к их удивлению, не вспылила. Она посмотрела на Пэнси не с гневом, а с холодным, почти жалостливым презрением. — Оставь это, — тихо, но твёрдо сказала она друзьям. — Её слова ничего не стоят. Она просто пытается привлечь внимание того, кому на неё плевать. Это скорее грустно, чем обидно. Она взяла Рона за локоть, потом потянула за рукав Гарри. — Пойдёмте. Не стоит тратить силы. Она повела их прочь, оставив Пэнси одну в коридоре с её неразделённой злобой. По спине Гермионы она чувствовала ядовитый взгляд, но это не имело значения. В голове у неё звенело от другого. От осознания, что её ночной свидетель — Драко Малфой. И что его равнодушие к выходке Пэнси было куда красноречивее любых насмешек. Что-то между ними изменилось, и она ещё не понимала, что именно.***
Воздух в коридоре, ведущем к гриффиндорской гостиной, казался густым после словесной перепалки. Рука Гермионы всё ещё сжимала локоть Рона, а в ушах звенела собственная фраза: «Она просто пытается привлечь внимание того, кому на неё плевать». И стук каблуков Пэнси, удаляющейся в противоположном направлении. — Я бы всё-таки ей рожу набил, — проворчал Рон, сжимая и разжимая кулак. Его ухо всё ещё пылало багрянцем от ярости. — Кто она такая, чтобы так с тобой разговаривать? — И что это бы изменило, Рон? — устало спросила Гермиона, наконец отпуская его руку. Она чувствовала себя истощённой, будто провела не один бой на словах, а целую дуэль. — Она бы получила своё внимание, а мы — проблемы. Она этого и хочет. — Гермиона права, — тихо поддержал Гарри. Он шёл сбоку, его взгляд был пристальным и анализирующим. Он смотрел не на уходящую Пэнси, а на Гермиону. — Но это было... жёстко. От тебя, — он имел в виду её ответ Пэнси. Они подошли к портрету Толстой Дамы. Та ожидающе подняла бровь. — Но это правда, — ответила Гермиона, глядя куда-то мимо них, на каменную стену. — Она видит, что он изменился. Что он её игнорирует. И не может с этим смириться. Её оскорбления — это крик о помощи, только очень... ядовитый. — Так ты её теперь жалеешь? — недоверчиво фыркнул Рон. — Нет, — Гермиона покачала головой, и её взгляд наконец сфокусировался. В нём появилась твёрдость. — Я её презираю. Но тратить на неё силы — всё равно что пытаться вычерпать Чёрное озеро чайной ложкой. Бессмысленно. «Сливу спелую», — пропела Толстая Дама, и портрет отъехал в сторону. В гостиной Гриффиндора было шумно и уютно. Кто-то играл в волшебные шахматы, у камина грелась пара младшекурсников. Мир, казалось, вернулся в свою колею. Но для Гермионы что-то сдвинулось. Она устроилась в своём любимом кресле у окна, взяв в руки книгу, но слова расплывались перед глазами. Она думала о Драко. О его ледяном безразличии. Раньше он был бы первым, кто подхватил бы насмешки Пэнси, усмехнулся бы, вставил бы своё колкое замечание. Теперь же он просто... ушёл. Словно всё это — Пэнси, их взгляды, сама школа — было не важно. Или, что более вероятно, слишком болезненно, чтобы вообще это воспринимать. Она вспомнила его руку, застёгивающую мантию. Длинные пальцы. Изящные, несмотря на всю грубость, что они творили. И этот проклятый перстень. Символ гордыни, жестокости, убеждённости в своём превосходстве. Но теперь этот символ был на руке человека, который выглядел сломленным. Который видел те же кошмары, что и она, пусть и с другой стороны баррикады. И самое странное, что она поняла, глядя в заоконную тьму, — её это бесило. Бесило его молчаливое страдание. Его отстранённость. Его отказ хоть как-то реагировать. Потому что с ним было сложнее бороться, чем с насмешками Пэнси. Насмешки можно было отразить. А как отразить молчание? Как отразить понимание, что ты, возможно, видишь в нём не монстра, а... человека? Она с силой захлопнула книгу, заставив Рона и Гарри вздрогнуть. — Всё в порядке? — спросил Гарри. — Всё, — коротко бросила она, поднимаясь. — Пойду, пройдусь. Перед сном. Она снова вышла в коридор, оставив тепло и свет гостиной позади. Ей нужно было двигаться. Нужно было загнать обратно этот назойливый образ бледного лица и серых глаз, которые, как она теперь знала, видели её самой уязвимой. И, возможно, именно поэтому избегали встречи с её взглядом. На сегодняшний день она решила долго не задерживаться, чтобы не дай Мерлин, не встретить нежелательных людей, меньше всего ей сейчас хотелось снова попасться на глаза Малфою. --- Отлично! Давайте перепишем сцену в Хогсмиде, используя новую, более глубокую привычку Гермионы. Это добавит сцене психологизма и намекнет на её внутреннюю боль. --- Идея Гарри сработала как лучшая задумка. Выйти за ворота Хогвартса в солнечный субботний день, чувствуя ветер свободы, а не погони, было почти сюрреалистично. — Как в старые добрые времена, — ухмыльнулся Рон, вдыхая знакомый запах выпечки и жареного масла, доносившийся со стороны Кондитерской. — Только теперь нам не нужно прятаться под Мантией и бояться, что Снейп поймает нас за руку, — добавил Гарри, и в его глазах светилось спокойное счастье, которое Гермиона видела в нём всё чаще. Они решили начать с «Трёх мётел». Паб был полон шума и гула, но им удалось занять уютный угловой столик у камина. Рон, не мешкая, заказал гигантскую тарелку рыбного пирога с картошкой фри, Гарри — сливочное пиво и паштет, а Гермиона, устроившись поудобнее, сделала свой заказ: — Чай «Английский завтрак», пожалуйста. Молоко отдельно. Когда мадам Розмерта принесла поднос, Рон и Гарри уже вовсю уплетали свои заказы. Гермиона же не спеша налила в чашку молоко, затем крепко заваренный чай. И только потом её пальцы потянулись не к сахарнице, а к маленькому пузырьку из тёмного стекла, который она всегда носила с собой. Она аккуратно откупорила его и добавила в чашку ровно одну каплю густого, почти оранжевого мёда. — И что это за волшебный эликсир? — с любопытством спросил Гарри, наблюдая за ритуалом. — Ничего волшебного, — тихо ответила Гермиона, помешивая чай. Ложка мягко позвякивала о фарфор. — Просто мёд. С одной маленькой фермы неподалёку от дома моих родителей. Они… всегда его покупали. Она не стала говорить больше. Не стала объяснять, что этот конкретный вкус — цветочный, с нотками липы и полевых трав — был для неё запахом безопасности. Запахом субботних завтраков, когда не нужно было бояться, не нужно было сражаться. Это был вкус того мира, который она сама же и разрушила, стерев себя из памяти родителей. И теперь, вернув их, она цеплялась за эту ниточку в прошлое, пытаясь склеить осколки своей старой жизни. Одна капля мёда в день — как лекарство от тоски по дому, которого больше не существовало в прежнем виде. Они смеялись, вспоминали забавные случаи, и Гермиона впервые за долгое время чувствовала, что каменная глыба на её груди понемногу тает. Аромат чая с мёдом успокаивал нервы. Она откусила кусочек тоста с паштетом Гарри и засмеялась шутке Рона о том, как в первом курсе он пытался колдовать на свою крысу. Идиллию нарушил звон колокольчика над дверью. В паб вошли Блейз Забини и Теодор Нотт. Они выглядели расслабленными и немного навеселе, ещё с утра отметившими где-то своё совершеннолетие. Они громко рассмеялись чему-то своему и устроились за соседним столиком. Гермиона непроизвольно насторожилась, но парни, казалось, их даже не заметили. Они заказали по кружке чего-то крепкого и продолжили свой разговор. — ...а он, как призрак, — с пьяной откровенностью говорил Блейз, раскачивая кружку. — Сидит в своей комнате и пялится в стену. Я ему говорю: «Малфой, старина, хватит киснуть, пойдём, Забини угощает!». А он на меня смотрит, как будто я предложил ему пойти поцеловать гиппогрифа. Теодор Нотт, более сдержанный, хмыкнул, глядя в огонь камина. —Оставь его, Блейз. Он не с нами. Лучше расскажи, что ты вчера вытворял с той девушкой из Пуффендуя... Разговор переключился на другую тему, но семя было брошено. Гермиона машинально поднесла чашку к губам, вдыхая знакомый аромат, но на этот раз он не принёс утешения. «Сидит и пялится в стену». Фраза вертелась в голове, вызывая неожиданный, щемящий отклик. Она слишком хорошо знала это чувство — когда прошлое настолько реально, что настоящее становится лишь бледным фоном. Её мёд был попыткой вернуться в прошлое. А он, похоже, просто застрял в своём. — Гермиона, ты в порядке? — коснулся её руки Рон. — Выглядишь задумчивой. Она встряхнулась и натянула улыбку. —Всё хорошо. Просто… задумалась. Этот паштет и правда волшебный. Она сделала большой глоток своего особенного чая, пытаясь вернуть себе прежнее настроение. И почти преуспела. Они просидели в пабе ещё час, болтая о пустяках, и это было чудесно. Она провела прекрасный день с лучшими друзьями, смеялась и вдыхала запах мёда, напоминавший ей о доме. Но где-то в глубине души она понимала, что её личная война с призраками была теперь каким-то странным, необъяснимым образом связана с его проблемами. И никакой мёд в мире не мог сделать это осознание менее горьким. Они оба пытались справиться с призраками — она с помощью вкуса из прошлого, он — уставившись в стену. И в этой странной параллели было что-то бесконечно одинокое и понятное только им двоим.***
Общая гостиная Слизерина тонула в привычной, прохладной полутьме. Зелёные огни камина отражались в чёрной поверхности озера за окнами, создавая ощущение подводного грота. Драко сидел в глубоком кресле, уставившись в пламя, длинными пальцами медленно вращая перстень на пальце. Мысли его были далеко — там, где призраки прошлого шептались громче, чем живые обитатели Хогвартса. Эту гнетущую тишину взорвал Блейз Забини. Он ввалился в гостиную с таким видом, будто принёс с собой не только портфель, но и весь солнечный свет, которого так не хватало в подземелье. — Ну что, скучающие аристократы, — провозгласил он, скидывая мантию на ближайший диван с небрежной грацией. — Надоело уже киснуть, как огурцы в рассоле? У меня созрела гениальная идея! Теодор Нотт, свернувшись калачиком в другом кресле с книгой по древним рунам, даже не поднял глаз. Только едва слышно вздохнул, предчувствуя нечто шумное и неизбежное. Пэнси Паркинсон, до этого мрачно разглядывавшая свой маникюр на софе, тут же оживилась, как хамелеон, учуявший муху. — Какую ещё идею, Забини? — спросила она, но в её голосе уже звенел интерес. Всё, что нарушало монотонность их наказанного существования, было желанно. — Вечеринку, моя дорогая Пэнси! — Блейз широко улыбнулся, его тёмные глаза сверкали азартом. — Самую что ни на есть грандиозную. В честь нашего… э-э-э… возвращения к знаниям! Или в честь того, что нас тут до сих пор не растерзали. Как вам угодно. — Ты с ума сошёл, — безразличным тоном констатировал Нотт, перелистывая страницу. — Макгонагалл нас на части разорвёт. — Фи, Нотт, какой ты скучный! — Блейз подскочил к его креслу и выхватил книгу. — Мы совершеннолетние волшебники, или нет? Наш старый добрый кубок для пунша пылится без дела! Надо наладить связи, восстановить репутацию. Пригласим всех! Ну, кроме тех, кто явно придет с вилами и факелами. Он подмигнул и перевёл взгляд на Драко, который, казалось, вообще не слышал разговора. — Драко! Старина! Ты ведь за? — Блейз подошёл к нему и хлопнул по плечу. — Нам нужен твой авторитет. Ну, тот, что остался. Без Малфоя любая вечеринка — просто собрание неудачников. Драко медленно поднял на него глаза. Взгляд был пустым и усталым. — Убирайся к чёрту, Забини, — тихо произнёс он, но без привычной злобы. Скорее, с обречённостью. — О, нет, нет, нет, — Блейз покачал головой, присаживаясь на подлокотник его кресла. — Так дело не пойдёт. Слушай, я всё продумал. Тихо, уютно, только своя компания. Немного огненного виски, немного музыки… — Он наклонился так близко, что его следующая фраза прозвучала шёпотом, предназначенным только для Драко. — …и кто знает, может, тебе удастся кого-нибудь… подцепить. Расслабиться наконец. А? Я видел, как на тебя некоторые девчонки смотрят. Не всё ещё потеряно. Драко замер. Идея была отвратительна. Веселье, смех, флирт — всё это казалось кощунством после того, что он видел. Но в то же время… мысль о том, чтобы на несколько часов оглушить себя алкоголем, шумом и, возможно, чьим-то простым, не требующим разговоров вниманием, вдруг показалась до боли привлекательной. Это был бы побег. Временный, глупый, но побег. — Ладно, — неожиданно для себя самого выдохнул он. В гостиной воцарилась тишина. Даже Нотт оторвался от своей книги, подняв брови. Пэнси уставилась на Драко с смесью надежды и ревности. — Что? — не поверил Блейз. — Я сказал: ладно, — Драко отпихнул его ногой с подлокотника и поднялся. — Устрой свою дурацкую вечеринку. Только чтобы никто не буянил, не портил мебель, и чтобы ни слова Гриффиндорам. Понятно? Блейз сиял, как чеширский кот. — Конечно! Только свои! Я же говорю, налаживаем связи факультетов! — Он уже мысленно составлял список гостей и закусок. — Отлично, — прошептала Пэнси, её глаза загорелись. Она уже представляла, как будет соблазнительно танцевать рядом с Драко, как он, наконец, увидит в ней не просто старую подругу, а женщину. Теодор Нотт снова углубился в чтение, бросив лишь короткую реплику: — Предупреждаю, если кто-то попытается меня вовлечь в пьяные танцы, я приму форму слизняка и сползу в слив. Это не метафора. Драко, слушая этот разговор, снова почувствовал тяжесть в груди. Он согласился на глупость. Но, глядя на оживлённое лицо Блейза и расчётливый блеск в глазах Пэнси, он понял, что это была его первая, робкая и нелепая попытка… вернуться. Хотя бы ненадолго. И в этой мысли была не только горечь, но и крошечная, едва теплящаяся искра чего-то, отдалённо напоминающего надежду.
