И все вдруг изменилось
7 декабря 2025 г., 23:43
Гостиная Слизерина была погружена в темные тона, солнце уже почти село, поэтому свет исходил только из тусклых ламп в помещении. Воздух был холодным и в нем витал аромат духов слизеринцев. Конечно же лучше всего пахло именно от великой троицы. Нотт, Блейз и Малфой. Смешивался парфюм с цитрусовыми, древесными и пряными нотками соответственно. Это создавало свой особый шарм.
Драко сидел глубоко в кресле, на его бедрах точно так же лежала раскрытая тетрадь по трансфигурации. Но мысли были далеко вне гостиной. Он размышлял о том как бы позвать Панси на бал, но чтобы это не вызывало подозрений. Хотя чего он вообще боится, это же Паркинсон, ему она точно никогда не откажет. Пусть её симпатия к нему с детства наконец-то сыграет ему на руку.
И всего на миг Драко вспомнил, как лежала рука Блейза на тонкой талии Грейнджер. Это определенно вызывает в нем противоречивые эмоции. Было бы ли ему самому мерзко держать ее за тонкую изящную талию, которая так идеально подходит под его ладонь и чувствовать жар её тела?
Ну вот, мысли опять ушли не туда.
Вдруг дверь открывается и в гостиную заходит Панси. Она ещё не знает, но Драко её появление очень порадовало, он смог убрать ненужные мысли. Она была одета в свою обычную мантию, короткую юбку и обтягивающую все ее изгибы блузку. Идеально уложенные прямые волосы и аккуратный, но немного вызывающий макияж. Чистокровные всегда должны выглядеть как с иголочки. Про неё уж точно нельзя сказать, что у нее гнездо на голове или страдающий вид. Она держит эмоции в себе, кроме, конечно, излишней симпатии к Малфою.
Драко устремил свой взгляд на нее и отметил для себя, что он бы мог с ней и правда встречаться и завести семью. Родители были бы довольны. Хоть сейчас они и меняют взгляды на мир, но старый устрой бы их порадовал больше.
Драко вспомнил, как после второго курса, родители Панси решили приехать к ним в мэнор. Тогда они были детьми и им было весело. Они остановились у них на неделю и за это время хорошо сблизились. На удивление Паркинсон умела быть искренней и тогда Малфою это нравилось. Самое его любимое, это видеть эмоции людей, было бы так легко жить, если бы у все люди показывали свои эмоции как Грейнджер, тогда не было бы никаких непониманий.
Малфой закрыл тетрадь и убрал в сторону, поманив рукой Панси. Она улыбнулась, и быстро, виляя бедрами, подошла к нему.
—Драко? — произнесла она, мягко растягивая его имя. Её голос был ровным, но в глубине глаз плескалось затаённое ожидание. — Я почти начала думать, что ты растворился в этих свитках.
—Здравствуй, Панси. Я тут размышлял о предстоящем бале. И о том, что я до сих пор не решил, кто составит мне компанию в этот вечер. — Он провёл рукой по идеально гладкой поверхности тетради. — Ты, я слышал, ещё не дала окончательного ответа никому. Это так? — Обворожительно улыбнулся Малфой и поиграл бровями, намекая на свою кандидатуру.
Панси присела на широкий подлокотник его кресла, её юбка скользнула вверх, обнажив стройное колено. Это движение было одновременно и невинным, и откровенно вызывающим.
—А кто, по-твоему, достоин такого ответа? — парировала она, склоняя голову. — Большинство кавалеров здесь… не оправдывают ожиданий.
— Возможно, — он кивнул, словно принимая это как данность. — Тогда позволь мне перефразировать. Твой танец… он ещё свободен? Или ты уже отдала его кому-то, кто не сможет оценить его по достоинству?
Панси замерла на мгновение, и Драко увидел, как в её глазах вспыхивает понимание. Она уловила суть. Правильное предложение от правильного человека.
— Свободен, — ответила она, и теперь в её голосе прозвучала лёгкая, едва сдерживаемая торжественность. — Я… ждала, что возможно найдётся тот, кто осмелится его забрать.
Драко медленно поднялся с кресла, выпрямившись во весь рост. Он стоял теперь так близко, что мог видеть мельчайшие детали её безупречного макияжа.
—Тогда, возможно, ты позволишь мне быть этим смелым человеком, — произнёс он, и его голос приобрёл низкие, почти интимные ноты. — Я уверен, мы сможем показать всем, как должен выглядеть идеальный вечер.
Панси задержала дыхание. Это был момент, которого она, возможно, ждала годами.
—Я не вижу причин для отказа, — ответила она, и на её губах расцвела улыбка — широкая, искренняя и безраздельно торжествующая. — Для тебя я его и хранила.
— Мои намерения, дорогая Панси, — Драко взял её руку и на мгновение задержал её в своей, его пальцы были прохладными и твёрдыми, — всегда серьёзны. Не разочаруй.
Он поцеловал тыльную сторону её ладони и отпустил, дав понять, что разговор окончен. Панси, всё ещё сияя, медленно поднялась и, бросив на него последний многообещающий взгляд, удалилась.
Драко снова остался один в погружённой в полумрак гостиной. Цель была достигнута. Всё шло по плану. Так почему же тишина вокруг внезапно показалась ему такой гулкой, а запах её духов — таким холодным и не впечатляющим?
После такого близкого нахождения ритм его сердца и дыхания ни капельки не сбился, конечно, он бы мог это понять, но решил, что сегодня он больше не будет думать о чем-то, кроме занятий или предстоящего бала. Кажется ему снова нужно было написать письмо матери. Вот и нашелся план на оставшийся вечер.
***
До бала оставалась ровно неделя, и этот вопрос висел в сознании Гермионы назойливым, нерешенным уравнением. Идти или нет? А если идти, то с кем? В другой жизни, в другом повороте судьбы, её спутником, конечно, был бы Рон. Но память о четвёртом курсе, о его нерешительности и её слезах над книгой о древних рунах, навсегда оставила в душе колючку сомнения. Может, стоит предложить ему пойти просто как друзьям? В конце концов, они всё ещё были ими. По крайней мере, Гермиона отчаянно на это надеялась. Рон перестал её избегать, но и заговаривать первым не спешил. Между ними повисло неловкое молчание, пронизанное всем несказанным. Ему нужно было время, чтобы привыкнуть к их новому статусу «бывших», и Гермиона, стиснув зубы, готова была дать ему это время. Сейчас они сидели втроём на каменной скамье во внутреннем дворе Хогвартса. Осенний ветерок трепал непослушные пряди её волос и заставлял ёжиться под мантией. Было прохладно, почти холодно, но Гермиона любила это ощущение — свежесть, впивающуюся в кожу, приятное покалывание в кончиках пальцев и лёгкий румянец, выступающий на щеках. У них был перерыв между занятиями, и они молча наслаждались редкими минутами покоя. Только что в них закончился урок Трансфигурации, который впервые проходил совместно с Пуффендуем. Гарри устроился рядом с Роном, а Гермиона, опоздав на пару минут — что заставило профессора МакГонагалл поднять удивлённо бровь, — заняла единственное свободное место рядом с миловидным пуффендуйцем. Парень показался ей новым; она пришла к выводу, что он, вероятно, перевелся из Дурмстранга, чтобы доучиться последний год. На её счастье, тема урока — «Взаимная трансформация сложных органических соединений» — была ей хорошо знакома, что позволило часть внимания уделить соседу. Во время практической части, когда им нужно было превращать перья феникса в чешую русалки, её сосед тихо простонал, глядя на своё перо, которое упорно становилось не чешуёй, а каким-то слизистым комком. — Вечно у меня эти перемены тонких материй не выходят... — пробормотал он с лёгким, печальным акцентом. Гермиона не удержалась от улыбки. —Проблема в концентрации, — тихо сказала она, наклоняясь к его котлу. — Ты слишком сильно хочешь результат. Нужно не заставлять, а... направлять. Смотри. Она плавно провела палочкой, и её перо исторгло мягкое сияние, превратившись в идеальную, переливающуюся жемчужным светом чешуйку. Парень смотрел с нескрываемым восхищением. —Боже, это было... изящно. Спасибо. Я Оливер, Оливер Ривз. — Гермиона Грейнджер, — представилась она. — Ты... из Дурмстранга, верно? — Да, — он кивнул, и его добрые карие глаза потеплели. — Решил, что последний год стоит провести в более... гостеприимной атмосфере. Да и о Дурмстранге сейчас не очень хорошая репутация. Если честно, я немного побаивался, что все здесь уже сформировали свои компании. Приятно осознавать, что это не совсем так. Они пару минут тихо болтали о различиях в учебных планах, и Гермиона с удивлением обнаружила, что чувствует себя легко и непринуждённо. Мысль о Малфое настигла её позже, за обедом. Их стол был необычайно шумным, и только поэтому её внимание привлекла перепалка между Забини и каким-то младшекурсником-слизеринцем. Её взгляд скользнул дальше по столу, и она вдруг наткнулась на зрелище, от которого у неё непроизвольно приоткрылся рот. Панси Паркинсон сидела так близко к Драко, что, казалось, дышала одним воздухом с ним. Он с видом пресыщенного аристократа водил вилкой по тарелке, наблюдая за спором Забини. А Паркинсон, словно плющ, обвилась вокруг его левой руки, и её пальцы белели от напряжения, с которым она вцепилась в его рукав. Их взгляды внезапно встретились. Глаза Панси, всего секунду назад томные, сузились, и её губы сложились в ядовитую усмешку. Она наклонилась к Драко, коснувшись губами его уха, и что-то быстро прошептала. Тот медленно, словно против воли, поднял взгляд от тарелки и встретился глазами с Гермионой. И тут с ней случилось нечто необъяснимое. Рука сама по себе дрогнула, будто собираясь подняться в неуверенном, глупом приветствии. Но она сжала пальцы в кулак под столом, успев заметить, как лицо Драко стало каменным. Он резко отвернулся, наклонился к Панси и что-то тихо, отчётливо произнёс. Щёки Паркинсон залились ярким, победным румянцем, и она с торжествующим видом отодвинулась и начала вставать, поправляя мантию. Гермиона больше не смотрела в их сторону. Внутри закипела странная, едкая и совершенно иррациональная смесь — укол ревности, острая обида и ярость, направленная в первую очередь на саму себя. Почему она так переживает из-за этого? Очевидно же, что Панси и Малфой подходят друг другу. Гермионе и смысла нет смотреть в его сторону. Сейчас она тихо фыркнула, чем вызвала странный взгляд Рона в её сторону. Она кажется уже несколько минут смотрит невидящим взглядом в пустоту и вспоминает это происшествие. Гарри машет у нее перед лицом, чтобы она пришла наконец-то в себя. — Давай, Герм, вставай, а то осталось всего 5 минут, а нам ещё идти — произнес Гарри, вставая со своего уже тёплого места на скамейке.***
Будни пролетели в странном, тягучем ритме. Расписание сложилось так, будто сама судьба старательно разводила Слизерин и Гриффиндор по разным классам. Драко пытался убедить себя, что это к лучшему — меньше поводов для взглядов, которые так цеплялись за память. После того утра в Большом зале, когда он отвернулся от её взгляда к Панси, хрупкая, едва зародившаяся нить понимания между ним и Грейнджер, казалось, лопнула с почти слышимым треском. И он сам её порвал. Осознание этого оставляло во рту горький привкус. Панси Паркинсон, получив негласный статус его спутницы на балу, превратилась в его изящную, навязчивую тень. Она вилась рядом так, будто все эти годы лишь ждала условного сигнала, чтобы занять предопределённое место у его плеча. Отделаться от неё теперь было немыслимо. Однако оставалась одна, упрямая линия обороны, которую Драко бессознательно, но отчаянно держал: каждую её попытку перейти границу фамильярности — легкое прикосновение к щеке, наклон для якобы случайного поцелуя в щёку — он парировал, отводя взгляд или находя срочное дело. По его же собственному плану, он должен был желать этой близости. Но тело и инстинкты отказывались подчиняться. Её парфюм, когда она подходила слишком близко, вызывал у него невольное желание отстраниться, а не вдохнуть глубже. Бал был назначен на следующий вечер. Блейз, к всеобщему удивлению, появился в компании брюнетки из Когтеврана, а не Джинни Уизли. Видимо, угроза мести со стороны Поттера подействовала и остановила его от флирта в сторону избранной избранного. Нотт же, изначально планировавший идти с кем-то, к вечеру среды остался без пары. За ужином в пятницу он небрежно бросил в пространство, разламывая булочку: — Что ж, придётся идти в одиночку. Разве что... попробовать украсть танец у Грейнджер. Она, кажется, тоже свободна. Драко, в тот момент подносивший чашку с какао ко рту, замер. Глаза его расширились на долю секунды, в них мелькнул чистый, животный ужас, смешанный с чем-то острым и ревнивым. Хорошо, что он ещё не сделал глоток — горячий напиток неминуемо оказался бы на безупречных мантиях соседей. — Ты с ума сошёл, — выдохнул он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно и презрительно. — Она с тобой на пару не пошла, а на танец согласится? — А почему бы и нет? — пожал плечами Нотт, и в его взгляде промелькнул странный, изучающий блеск. — Спросить не запрещено. Может, ей скучно будет одной. Внутри Драко болезненно зарделся от злорадного удовлетворения: «Отказала. Она ему отказала». Но следом, как ледяная вода, накатила другая мысль: а ему самому она отказала бы? Этот вопрос повис в сознании опасным, дразнящим соблазном. Проверить он, разумеется, не мог. У него уже была партнёрша. Правильная партнёрша. Хотя даже если не было Панси, вряд-ли Малфой бы решился на такой шаг.***
Свой костюм он приобрёл ещё до начала семестра в самом эксклюзивном ателье — тонкое предчувствие подсказало, что восьмой год не обойдётся без официальных мероприятий. Со стороны это был безупречный классический чёрный фрак. Но при определённом освещении ткань оживала: сотканная из тёмного шелка с добавлением волокон драконьей жилы, она отливала глубинным изумрудным блеском, словно крыло ночной бабочки. Лёгкий серебряный орнамент по лацканам и тонкие цепочки, спускавшиеся от карманов брюк, довершали образ, балансирующий на грани строгой элегантности и вызова. Вечером накануне бала Драко стоял перед высоким зеркалом в своей спальне. Отражение было безупречным — острые черты, белая кожа, светлые волосы, уложенные с небрежной точностью. Он мог с холодной, аристократической гордостью заявить, что в этих стенах ему нет равных. Этот ритуал самолюбования приносил странное, почти забытое успокоение. Возможно, завтрашний вечер и правда сможет вырвать его из петли навязчивых мыслей. Оставалось лишь надеяться, что Панси увлечётся общим весельем и не будет прилипать к нему, как банный лист. Он бы с радостью понаблюдал за другими, обменялся парой язвительных реплик с однокурсниками. А может быть... нашёл бы в толпе того единственного человека, с кем ему было бы интересно протанцевать вальс. Глубоко внутри, в том месте, куда он боялся заглядывать, жила тихая, но уверенная догадка: этим человеком будет не Панси Паркинсон. Ему вдруг стало интересно в каком платье будет Грейнджер, подойдёт ли оно к его костюму? Хотя в этом он сомневается, на верняка это будет красное, яркое платье. Гриффиндорка как ни как. «Но это неважно», — сурово сказал он своему отражению. «Завтра ты должен отвлечься от всех этих мыслей». И, погасив свет, он попытался заглушить этот шум, который с каждым часом звучал в его голове всё настойчивее, всё больше напоминая взволнованное, частое дыхание и запах старых книг и пергамента.***
Гермиона всё ещё спала, до того момента, пока её сознание не пронзил настойчивый, механический стук. Тук-тук-тук-тук. Он неумолимо вбивался в тишину комнаты, постепенно складываясь в осознание: в её дверь стучат. Не просто стучат — в неё, кажется, ломятся. С недовольным стоном она уткнулась лицом в подушку, ещё пару секунд цепляясь за остатки сна, но стук повторился — теперь уже в более быстром, нетерпеливом ритме. Гермиона сбросила одеяло, и холодный утренний воздух коснулся кожи, заставив её вздрогнуть. Накинув на плечи старый, потертый, но такой уютный кардиган, она босиком подошла к двери и отворила её. На пороге, как ураган в миниатюре, стояла Джинни Уизли. Её рыжие волосы были собраны в небрежный, но энергичный пучок, а в руках она сжимала огромный, явно перегруженный тканевый мешок, из которого подозрительно блестели какие-то металлические части. — Джинни? — голос Гермионы прозвучал хрипло от сна. — Что происходит? Который час? Она машинально пропустила подругу в комнату. Джинни пронеслась мимо, оставив за собой шлейф аромата яблочного шампуня и неукротимой решимости, и с грохотом выгрузила свою ношу на кровать Гермионы. — Половина восьмого, — бодро отрапортовала Джинни, начиная с воодушевлением раскапывать свой мешок. — Идеальное время для начала великих свершений! Гермиона беспомощно наблюдала, как на её аккуратно застеленное покрывало один за другим выкладываются инструменты, напоминающие арсенал Помфри или лавку алхимика. Пара огромных, пугающих на вид бигуди в виде ракушек. Мощный фен с несколькими насадками. Загадочная электрическая плойка с терморегулятором. Щипцы для завивки, щетки разных форм и размеров — от плоской до круглой-брашинга. А также несколько баночек и флаконов с жидкостями, чье назначение Гермиона могла лишь смутно догадываться. — Джин… — Гермиона медленно провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна — О чём ты? К чему такая… масштабная подготовка в субботу в семь утра? И что это за «великие свершения»? — Бал, Гермиона! Божественный, долгожданный, восьмой курс, бал! — воскликнула Джинни, остановившись и упирая руки в бока. В этом моменте — в решительном наклоне головы, в огненной вспышке волос и в безошибочно читаемом «всё-под-контролем» выражении лица — она была вылитой молодой Молли Уизли. Это зрелище было настолько точным и неожиданным, что у Гермионы вырвался короткий, сонный смешок. — Бал? — переспросила Гермиона, наконец начинающая приходить в себя. — Джин, я всё ещё не уверена, что… — Именно поэтому я здесь! — перебила её Джинни, её глаза загорелись азартом стратега, разрабатывающего план атаки. — У нас есть ровно один день. Один! Я всё просчитала. На полноценную подготовку, учитывая… специфику исходного материала, — она многозначительно кивнула в сторону непослушной гривы Гермионы, — нам требуется минимум семь часов. Чем раньше начнём, тем лучше. Это даёт нам время на возможные ошибки, коррекцию и даже на небольшую панику, если что-то пойдёт не так. Потом обед. Потом — финальные штрихи и облачение. К пяти мы должны сиять, как новая галерея! Так что, дорогая, никаких больше «не уверена». Ты идешь. И ты будешь выглядеть не просто хорошо. Ты будешь выглядеть сногсшибательно. Она произнесла это с такой непоколебимой верой, что Гермиона почувствовала, как последние капли сопротивления тают под этим напором. Она взглянула на груду инструментов на своей кровати, потом на решительное лицо лучшей подруги. В груди, рядом с привычной тревогой, копошилось что-то новое — легкое, щекотливое ожидание. Может быть… просто может быть… — Семь часов? — слабо переспросила Гермиона, уже сдаваясь. — С учетом времени на моральную подготовку и возможный саботаж со стороны твоих собственных волос — да, — невозмутимо подтвердила Джинни. — Так что беги в душ. Пока смываешь сон — думай, какую версию себя ты хочешь представить миру сегодня вечером. А я пока разложу по полочкам наше оружие. И вот, держи хорошую маску для волос и лосьон. Чтобы обязательно использовала всё, Грейнджер! И под добродушный, но требовательный смех Джинни Гермиона, уже почти проснувшаяся и с неожиданно забившимся чуть быстрее сердцем, направилась в ванную. Когда дверь ванной с мягким щелчком закрылась за ней, Гермиона на секунду прислонилась к прохладной кафельной стене, отгораживаясь от бурной энергии Джинни, которая уже вовсю гремела феном в спальне. Здесь было тихо. Влажный, знакомый воздух пах мылом и влажным полотенцем. Она медленно стянула с себя старый кардиган и пижаму, сбросила их в плетёную корзину для белья и, повернув кран, отрегулировала воду до комфортной, почти горячей температуры. Струи подняли облако пара, которое тут же начало затуманивать зеркало, стирая с него утреннее отражение — сонное, с помятыми щеками и взъерошенными волосами. Гермиона шагнула под душ. Первые капли, тяжёлые и горячие, упали ей на плечи, затем на спину, смывая липкие остатки сна. Она запрокинула голову, позволив воде стекать по лицу, по закрытым векам. Бал. Сегодня вечером. Слово отдалось в ней не радостным трепетом, а сложным, сбивчивым чувством. Тревога кольцом сжала горло. А если она будет выглядеть нелепо? Она провела руками по лицу, смывая эти мысли, как смывала и усталость. Затем всплыл другой образ: платье, цвета лесной глубины, с серебряными нитями. Вспомнился момент в магазине, когда её пальцы коснулись ткани, и Джинни воскликнула: «Это же чистейшая ты!». В груди что-то ёкнуло — неловкая гордость, смешанная со страхом не соответствовать. Она взяла в руки кусок мыла с запахом лаванды — простого, утилитарного, своего. Натирая кожу, она думала о том, как ей повезло с Джинни. Эта мысль согрела её сильнее, чем вода. Она не одна. У неё есть подруга, которая ворвалась в её субботнее утро, как рыжеволосый ураган поддержки. Гермиона вымыла волосы, тщательно массируя кожу головы, чувствуя, как напряжение медленно отступает вместе с пеной, уходя в слив. Она представляла, как весь этот день — тревоги, сомнения, ожидание — смывается с неё, уступая место чему-то новому. Чему? Возможно, просто готовности встретить этот вечер. Она выключила воду. Внезапная тишина оглушила. Пар клубился вокруг, делая воздух густым. Гермиона провела рукой по запотевшему зеркалу, оставив на нём чистую полосу. В отражении мелькнуло смутное пятно — её собственное лицо, розовое от пара. Она улыбнулась этому неясному отражению, обернулась в большое, пушистое полотенце, впитывающее воду и последние колебания. Из-за двери доносились уже другие звуки — теперь это был довольный гул фена и что-то похожее на мурлыканье какой-то мелодии. Джинни была в своей стихии. По совету Джинни она все же открыла баночку с лосьоном и намазала его на тело. Гермиона сделала глубокий вдох, наполненный запахом лаванды, карамели и пара, и открыла дверь. Она была готова. Готова довериться процессу, подруге и этому странному, щекочущему нервы чувству, что сегодняшняя ночь может преподнести сюрприз. Хотя бы в том, как она будет выглядеть в этом изумрудном платье. Картина, представшая её глазам, заставила её остановиться на пороге. Джинни, уже сбросившая свой кардиган и закатавшая рукава свитера, превратила пространство около кровати в штаб-квартиру волшебного парикмахера и визажиста. Инструменты были рассортированы слева — все для укладки (фен, щётки, щипцы), справа — для макияжа (кисти, спонжи, палитры теней в маленьких горшочках, напоминавших зелья), а посредине, на вешалке парило то самое платье цвета тёмного изумруда. При дневном свете оно выглядело ещё более завораживающе. Матовый шелк поглощал свет, а серебряная вышивка, в виде геометрической паутины и звёзд, лишь изредка, при малейшем движении воздуха, вспыхивала холодным блеском. Высокий воротник-стойка и длинные рукава обещали аристократическую строгость, но тончайший силуэт, обрисовывавшийся под тканью, говорил о скрытой женственности. — Вуаля! — с гордостью продемонстрировала Джинни платье. — Наше главное оружие. Оно само сделает половину работы. Но наша задача — быть ему достойными. Садись, начинается битва за совершенство. Первые два часа ушли на волосы. Это была настоящая битва, полная пара, звонких проклятий Джинни в адрес «упрямых кудряшек» и смеха Гермионы. Джинни нанесла несметное количество сывороток и муссов, сушила феном, накручивая пряди на огромные бигуди, затем аккуратно их распускала. Она не боролась с природной текстурой волос Гермионы, а подчиняла её, создавая не идеально гладкие, а мягкие, объёмные, сияющие здоровьем локоны, которые были уложены с кажущейся небрежностью, но на самом деле — с филигранной точностью. Часть их была заколота у лица изящными, почти невидимыми шпильками с жемчужными бусинами, чтобы открыть шею и не мешать воротнику платья. — Твои волосы — это твоя корона, Герм, — философски изрекла Джинни, отходя оценивать результат. — Не надо их укрощать. Надо позволить им быть величественными. Потом настал черёд лица. Джинни усадила Гермиону перед зеркалом и принялась за макияж. —Никаких ярких цветов, — бормотала она, нанося лёгкую тональную основу. — Только сияние и акценты. Твоя кожа и так идеальна. Я даже завидую. Она подчеркнула глаза Гермионы дымчатыми,серо-коричневыми тенями, которые делали взгляд глубоким и загадочным, и добавила совсем тонкую подводку. Ресницы были прокрашены тушью, придавая взгляду выразительность, но не театральность. На губы Джинни нанесла бальзам с лёгким розовым оттенком — естественно и свежо. —Маска забытой легенды проявляться не буквально, а её должно быть видно во взгляде, — с удовлетворением констатировала Джинни. — Готово. Теперь смотри. Гермиона посмотрела в зеркало и замерла. Отражение было знакомым и чужим одновременно. Это была она, но… усиленная. Её черты стали чётче, взгляд — глубже, а сияющие, уложенные волосы обрамляли лицо, словно тёмно-медное сияние. Она выглядела взрослой. Уверенной. — Джин… это волшебство. —Нет, это просто умелые руки и правильная тактика, — скромно парировала Джинни, но её глаза сияли от гордости. — А теперь моя очередь. Сиди, не двигайся, дай макияжу закрепиться. Пока Гермиона осторожно изучала своё отражение, Джинни приступила к собственной подготовке. Её процесс был куда быстрее и динамичней. Она выбрала совсем другое платье — струящееся, цвета пламени, с открытыми плечами, которое уже ждало на другой вешалке. Её рыжие волосы, уже от природы прямые и блестящие, она быстро выпрямила, добавив им глянца, и оставила спадающими на плечи водопадом. Макияж Джинни был смелее: акцент на скулы, яркая помада оттенка спелой вишни, подчёркивающая её дерзкую улыбку. — Гарри не будет знать, куда смотреть, — усмехнулась Гермиона, наблюдая за метаморфозой подруги. —На то и расчёт, — хихикнула Джинни, нанося последние штрихи. — Он всю неделю ходил мрачнее тучи, думал, как бы избежать танцев. Посмотрим, как он будет отнекиваться теперь. К четырём часам обе были готовы. В комнате воцарилась торжественная, полная предвкушения тишина. Наступил самый важный момент — облачение в платья. Гермиона с почти благоговейным трепом сняла платье с вешалки. Ткань была прохладной и тяжёлой в руках. Она надела его, и Джинни молча, с сосредоточенным видом, застегнула сбоку крошечную серебряную звёздочку на высоком воротнике. Платье село идеально, как влитое. Оно облегало фигуру, подчёркивая линию талии и бёдер, но не стесняя движений. Длинные рукава и высокий воротник придавали невероятную, царственную строгость, но когда она повернулась к зеркалу, то увидела не монахиню, а таинственную волшебницу. Серебряные нити на груди и рукавах тихо мерцали при каждом её вдохе. Джинни свистнула. —Боже, Гермиона… Ты выглядишь… опасно. Опасно умно и красиво. Малфой, когда увидит, просто… — Не надо про Малфоя, — быстро прервала её Гермиона, но краска всё равно залила её щёки, что странным образом только оживило образ. —Знаешь, может сегодня у тебя получится с кем-то познакомиться интересным. — неожиданно сказала Джинни, — Потому что выглядишь ты и правда замечательно и сексуально. — договорила огненная ведьма, подмигнув Гермионе. —А ты не знаешь Рон идёт на бал? — вопрос могу прозвучать не в тему, как будто Гермиона хотела впечатлить именно его, но этот вопрос мучил её долго. —Честно, я не вдавалась в подробности, но кажется он идёт с кем-то — произнося это, Джинни неловко поджала губы, как будто знала больше, чем говорила. Наверное Гермионе должно быть больно от этих слов, но почему-то она не испытывает ничего. Разве что радость за то, что он не зациклился на ней и что это значит, что они ещё смогут общаться? Повисла тишина и Джинни поспешила надеть своё огненное платье. Они стояли рядом перед зеркалом — два контраста: огонь и тёмный изумруд, страсть и тайна, солнечная откровенность и лунная глубина. — Ну что, — выдохнула Джинни, беря Гермиону за руку. — Мы готовы напомнить этому балу, что бывает когда Гриффиндорцы идут на охоту? Гермиона посмотрела на их отражение, на сияющее лицо подруги, на себя, такую необычную и… правда, красивую. И кивнула. В её глазах, подчеркнутых дымчатыми тенями, вспыхнула решимость. —Готовы.***
Несколько дней назад. Тишина в коридорах Хогвартса на рассвете была особенной — густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь далёким скрипом древних балок и шелестом крыльев почтовых сов за толстыми стенами. Рон Уизли, накинув мантию на пижаму, бесцельно бродил по знакомым залам. Сон бежал от него уже третью ночь подряд, оставляя после себя лишь тягостную ясность мыслей и щемящее чувство в груди, которое он упорно называл «несварением». Он направлялся в сторону Большого зала в надежде выпросить у рано встающих домовых эльфов кружку крепкого чая, когда из-за поворота, ведущего в подземелья, донёсся негромкий, но отчётливый разговор. Два силуэта в зелёных мантиях выделялись на фоне серого камня — Нотт и Забини. Рон нахмурился, инстинктивно прижавшись к прохладной стене. Слизеринцы так рано? Что-то тут нечисто. Изначально он собирался пройти мимо, не обращая внимания на их язвительные, как всегда, голоса. Но потом его слух уловил знакомое имя, и ноги приросли к полу. — ...так что я слышал, наша гриффиндорская звёздочка, Грейнджер, на бал-таки идёт не одна, — вальяжно растягивал слова Забини. — Раз уж отказала тебе, Тео. Интересно, кто же удостоился такой чести? Никогда не думал, что в этом году будет настоящая беготня за Грейнджер. Нотт хмыкнул, его голос прозвучал сдержанно, но в нём слышалась досада. —Отказала вежливо, но твёрдо. Сказала, что уже есть планы. Вот и гадай, кто эти «планы». Может, тот самый пуффендуец-переводчик, с которым она на трансфигурации кокетничала? Или... кто-то поближе? Хотя не факт, что «планы» это не просто отмазка — он сделал многозначительную паузу. Рону стало душно. Кровь с шумом прилила к вискам, заглушая все остальные звуки. «Уже есть планы». Слова жгли, как раскалённое железо. Она нашла кого-то другого. И быстро. Очень быстро. В голове молнией пронеслись обрывки: её сдержанная улыбка за завтраком, новый знакомый пуффендуец, с которым она разговаривала на прошлой неделе... Или, что хуже всего, чей-то насмешливый взгляд и платиновые волосы, мелькавшие в поле зрения. Он замечал что между ними как будто что-то появилось, о чем знают только эти двое. — А Малфой, кстати, что? — как будто прочитав его мысли, спросил Забини, и в его голосе зазвенела ядовитая игривость. — Он там со своей Паркинсон, конечно, но ты видел, как он пялится на Грейнджер иногда? — Малфой? — Нотт фыркнул. — Он сейчас сам себе головоломка. Если бы захотел удивить... да кто его знает. В любом случае, наш Рональд, кажется, остался за бортом. Жаль, а? Такой удобный был вариант — всегда под рукой. Их тихий, презрительный смешок прозвучал для Рона как хлопок дверью. Сердце упало куда-то в сапоги, оставив в груди ледяную пустоту, которую тут же затопила волна жгучей, несправедливой ярости. Так вот как они всё видят? «Удобный вариант»? А она... она уже закрутила роман с кем-то, даже не дав им толком всё обсудить? Он не помнил, как добрался до гриффиндорской башни, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Оскорблённая гордость клокотала в нём, смешиваясь с обидой и дикой ревностью. Он должен был что-то сделать. Не мог же он просто сидеть и смотреть, как она уходит к кому-то другому, будто их годы вместе ничего не значили! Если у неё появился кто-то, то... тогда и у него должен появиться кто-то. Кто-то, на кого она обратит внимание. Кто заставит её почувствовать то же самое, что чувствует он сейчас — этот едкий, унизительный укол. И тут в его памяти всплыло лицо — милое, с веснушками, смотрящее на него с открытым восхищением. Эмма Доббс. Семикурсница Пуффендуя. Она всё ещё улыбалась ему в коридорах, застенчиво махала рукой. Она явно была не против его общества. Да. Идея оформилась чётко и жестоко. Если Гермиона думает, что может так легко его заменить, то он покажет ей, что он тоже не лыком шит. Он пригласит Эмму Доббс. Это будет идеальный ответ. Во-первых, она симпатичная и добрая. Во-вторых, это вызовет в Гермионе ревность. Он был в этом почти уверен. Она же не может быть совершенно равнодушной! Увидев его с другой девушкой, нарядной и счастливой, она наконец-то поймёт, что потеряла. Может, тогда она одумается. Мысль о том, чтобы использовать чувства Эммы была ему чужда, он никогда не любил использовать кого-то в своих целях. Но на данный момент ему казалось это единственным вариантом. Он вошёл в гостиную, и его взгляд упал на Гермиону. Она сидела у окна с книгой, и первый луч утреннего солнца золотил её профиль. На секунду в нём дрогнула вся решимость, осталась только знакомая, мучительная нежность. Но потом он снова услышал тот презрительный смешок слизеринцев: «Удобный вариант». Рон выпрямил плечи, лицо его стало твёрдым. Он знал, что делать.***
Лестница, ведущая вниз, казалась Гермионе сегодня особенно длинной. Каждая ступенька отдавалась лёгким эхом под каблуками её новых туфель — изящных, тёмно-серебристых лодочек на небольшом каблуке. Платье цвета ночного леса мягко шелестело вокруг её ног, а серебряные нити на груди ловили свет факелов, мерцая при каждом шаге, словно звёзды, проглядывающие сквозь густую хвою. Внизу, у подножия лестницы, её уже ждали. Джинни, в своём пламенном наряде, казалась живым закатом. Она стояла рядом с Гарри, и они были идеальным контрастом и дополнением друг другу. Поттер в строгом чёрном смокинге выглядел непривычно взрослым и собранным. Но на его лацкане, словно маленькая дерзкая вспышка, красовалась заколка в виде язычка пламени из того же рубинового стекла, что и платье Джинни. Это был немой, но красноречивый намек: «Она моя». — Гермиона, — Гарри первым заметил её, и его лицо озарилось тёплой, искренней улыбкой, какой она не видела у него с начала семестра. — Ты выглядишь… божественно. Просто вау. Он сделал шаг вперёд и, с галантностью, которой Гермиона в нём не подозревала, протянул руку, чтобы помочь ей сойти с последней ступени. Его пальцы были тёплыми и уверенными. — Спасибо, — её голос прозвучал чуть тише обычного. Смущённая, но тронутая, она легонько ударила его ладонью по плечу в своём привычном дружеском жесте. — Ты тоже неплох, Поттер. Почти джентльмен. — Ну-ну, я ещё тут! — фыркнула Джинни, скрестив руки на груди, но её глаза смеялись. Она делала вид, что ревнует, но гордость за них обоих светилась на её лице ярче любого рубина. — Идёмте, леди, — с преувеличенной важностью провозгласил Гарри, подмигивая им обеим. Он выставил вперёд согнутые в локтях руки, предлагая опору. — Сегодня я имею честь сопроводить двух самых ослепительных ведьм Хогвартса на этот самый ожидаемый бал. Поттер решил, что Гермионе не стоит появляться одной, и это предложение было таким простым и тактичным, что в её горле неожиданно встал комок благодарности. Она взялась за его левый локоть, а Джинни — за правый, и они двинулись в сторону Большого зала. Они переступили порог, и мир изменился. Зал был почти неузнаваем. Огромное пространство погрузилось в таинственный, приглушённый полумрак. Обычные факелы горели теперь внутри резных тыкв из бледно-оранжевого стекла, отбрасывая на стены и пол причудливые, пляшущие узоры. С потолка, где обычно сияло небо, теперь свисали сотни парящих чёрно-серебряных лент и силуэтов летучих мышей, медленно кружащих в такт музыке. В воздухе витал запах корицы, сушёных яблок и воска — праздничный, тёплый и чуть пряный. Музыка лилась из невидимого источника — медленная, меланхоличная и невероятно красивая мелодия, исполняемая, казалось, арфой и виолончелью. Она напоминала старинный элегичный вальс, но в её гармонии таился лёгкий, неуловимый холодок, намёк на тайну и осеннее увядание — идеальный саундтрек для «Маскарада забытых легенд». Зал постепенно наполнялся. Всюду мелькали маски, перья, ткани невероятных оттенков. Некоторые приходили в костюмированных нарядах. Были зомби, вампиры, феи, но в конечном итоге у большинства были привычные наряды, но от этого не менее красивые. В углу, около гигантской вазы с чёрными лилиями, Гермиона заметила Невилла. Он был в зелёном бархатном камзоле и держал под руку Луну Лавгуд. Луна, как всегда, парила в собственном измерении: на ней было что-то воздушно-голубое, украшенное настоящими, мерцающими крыльями стрекоз, а в волосах — диадема из лунного камня. Они выглядели удивительно гармонично и мирно. Но её взгляд невольно скользнул дальше, туда, где толпилась изысканная чёрно-зелёная масса слизеринцев. И почти сразу нашёл его. Драко Малфой стоял, прислонившись к колонне. Его смокинг был безупречен, тёмная ткань отливала глубоким зелёным, как её платье, но более агрессивным, напоминающим змеиную чешую. Рядом с ним, в облаке чёрного тюля и с вызывающим алым макияжем, была Панси Паркинсон. Она что-то говорила ему, жестикулируя, но его лицо было обращено в сторону зала, а взгляд — пустой и отстранённый, будто он рассматривал дизайн помещения. И в этот момент он повернул голову. Их взгляды встретились через толпу, через мерцающий полумрак, через музыку и смех. На его лице на долю секунды не отразилось ничего — ни презрения, ни насмешки. Было лишь чистое, незащищённое удивление. Его глаза, широко раскрывшись, скользнули по её силуэту, от изумрудной ткани до уложенных волос, и в них что-то вспыхнуло — мгновенный, яркий всполох, который тут же был погашен. Он резко отвел взгляд, словно его ослепили, и сделал шаг ближе к Панси, что-то буркнув ей в ухо. Но этого мгновения хватило. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал странный холодок, смешанный с приливом жара к щекам. — Ну что, — тихо сказала Джинни, слегка сжимая её руку, будто почувствовав её напряжение. — Пора показать этому балу, как выглядят настоящие легенды. Или просто пойти и станцевать. Как думаешь, Герм? Гермиона перевела дух. Музыка сменилась на чуть более ритмичную, но такую же загадочную. Вокруг кружились пары. Она кивнула, сжимая руку Гарри на своём локте. — Да, — сказала она, и её голос прозвучал увереннее, чем она ожидала. — Пора. Давайте найдём, где нам будет видно всё самое интересное. Она позволила друзьям вести себя вглубь зала, но спиной чувствовала точку, где стоял он. И знала, что эта ночь только начинается.***
Музыка сменилась на более ритмичную, когда профессор Макгонагалл поднялась на небольшое возвышение у преподавательского стола. Её платье было строгим, цвета воронова крыла, но на плечах лежала золотистая накидка. — Добро пожаловать на ежегодный Осенний бал, — её голос, усиленный заклинанием, мягко прокатился по залу, заглушая гул голосов. — Тема этого вечера — «Маскарад забытых легенд». Пусть духи прошлого, музы вдохновения и просто радость общения станут вашими спутниками. Помните о достоинстве и уважении друг к другу. А после полуночи, — тут её взгляд стал особенно пронзительным, — все студенты должны быть в своих спальнях. Пусть магия этого вечера останется приятным воспоминанием, а не поводом для выговоров. Аплодисменты были вежливыми, но искренними. Формальности были соблюдены, и зал снова погрузился в стихию праздника. Гермиона, чувствуя, что нуждается в передышке, отошла к длинному столу с фуршетом. Он ломился от изысканных угощений: крошечные пирожные в виде тыкв, фрукты, покрытые блестящей карамелью, и хрустальные кувшины с лёгким игристым пуншем, в котором плавали ягоды можжевельника и дольки апельсина. Она налила себе бокал. Напиток был прохладным, слегка сладковатым и с едва уловимым хвойным послевкусием. Первый глоток принёс долгожданное расслабление, разливаясь по телу мягким теплом. Именно здесь, пригубливая пунш, она заметила Теодора Нотта. Он стоял в стороне, у колонны, почти в тени. Его тёмно-бордовый бархатный костюм казался тёплым пятном в прохладной палитре зала. Волосы, обычно более аккуратные, сегодня были намеренно небрежно уложены, и тёмные кудри мягко падали на лоб, придавая его лицу ещё большую красоту. Он не искал взглядов, а просто наблюдал, его глаза медленно скользили по танцующим парам, по группам смеющихся студентов, будто изучая сложную картину. Слизеринец-наблюдатель. Его взгляд нашёл её. Задержался. И затем, без суеты, Теодор оторвался от колонны и направился к ней. Его походка была плавной, уверенной. Он не шёл напрямую, а как бы обтекал толпу, и его путь пролег мимо Драко и Панси. Проходя, он наклонился к Малфою и что-то тихо, почти незаметно, сказал. Гермиона увидела, как брови Драко резко взлетели вверх от явного удивления, а затем так же резко сдвинулись, образуя тёмную, нахмуренную складку между ними. Его взгляд метнулся от Нотта к ней, и в нём на секунду вспыхнуло что-то острое, почти враждебное, прежде чем он снова натянуто отвернулся к Панси. — Гермиона, — голос Теодора был низким и приятным, он уже стоял перед ней. На его губах играла лёгкая, не лишённая обаяния улыбка. — Ты выглядишь… потрясающе. Совершенно иначе. В смысле, это комплимент. — Спасибо, Теодор, — ответила она, и её собственный голос показался ей удивительно спокойным. — Ты тоже… очень соответствуешь духу маскарада. Он мягко взял её свободную руку. Его пальцы были длинными и тёплыми. Затем, с врождённой аристократической грацией, он наклонился и коснулся губами её костяшек. Поцелуй был таким лёгким, воздушным, словно прикосновение мотылька, но от него по руке пробежал странный, электрический разряд. Это был жест из другого мира, из тех романов, что она иногда читала украдкой, и он заставил её сердце на мгновение замереть. — Прости за старомодность, — сказал он, выпрямляясь, и в его глазах искрилась смесь иронии и искреннего восхищения. — Не могу удержаться, когда передо мной ходячее произведение искусства. Гермиона… могу я пригласить тебя на танец? Музыка, кажется, зовёт. Он кивнул в сторону танцпола, где пары кружились под ту мелодии. Гермиона посмотрела на его протянутую руку. Внутри поднялась смесь любопытства, вызова и желания просто перестать быть статуей у фуршетного стола. Она поставила недопитый бокал на стол и положила свою ладонь в его. —Можешь, — сказала она, и на её губах тоже появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. Рука Теодора была твёрдой и надёжной. Он повёл её к центру зала, и свет плавающих тыквенных фонарей заиграл в серебряной вышивке её платья и тёмном бархате его костюма. Она чувствовала на себе десятки взглядов — удивлённых, заинтересованных, осуждающих. Но сильнее всего она чувствовала один конкретный взгляд, жгучий и тяжёлый, будто впивающийся ей в спину из угла, где стояла пара в чёрном и изумрудном. — Ты пришла одна? — голос Теодора, низкий и чуть удивлённый, прозвучал прямо над её ухом, перекрывая последние аккорды мелодии. Его рука по-прежнему лежала у неё на спине, пальцы слегка вдавливались в прохладный шёлк. Гермиона лишь утвердительно кивнула, ощущая, как под его пристальным взглядом её щёки слегка теплеют. Казалось, в этот момент улыбка Тео стала ещё шире, ещё более осознанной, будто он только что получил ответ на какую-то внутреннюю загадку. — А я думал, ты с кем-то собиралась. Или всё-таки Уизли? — Нотт бросил беглый, оценивающий взгляд по залу, но рыжей макушки Рона в толпе так и не обнаружил. — Если честно, я его сегодня не видела, — ответила Гермиона, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Мы… взяли паузу. Так сказать. — Значит, ты свободна? — в его вопросе прозвучала откровенная, почти дьявольская усмешка. Его ладонь скользнула чуть ниже по её спине, мягко, но неоспоримо приблизившись к изгибу поясницы. Касание было лёгким, но от него по всему телу Гермионы пробежали предательские мурашки — смесь неожиданности и того самого лёгкого возбуждения, которое она так старательно отрицала. Нельзя было отрицать, что Теодор Нотт был чертовски привлекателен. Его меланхоличная красота, умный, насмешливый взгляд — странно, что он не нашёл никого «подходящеe» среди слизеринок или когтевранок. Это осознание разлилось по её телу тёплой волной тщеславия, сладкой и пьянящей. — Можно и так сказать, — уклончиво парировала она, чувствуя, как её собственные губы растягиваются в лёгкую, ответную улыбку. От него вкусно пахло — дорогим одеколоном с нотами сандала, кожи и чего-то цитрусового. Но почему-то, вдыхая этот аромат слишком глубоко, она ловила себя на мысли, что от его насыщенности слегка першит в горле. И невольно, как удар под дых, вспомнился тот вечер в узком коридоре. Чистый, холодный запах — морозный воздух, лёгкие древесные нотки, корица и что-то неуловимо металлическое, что было на коже Малфоя. Тогда этот запах не давил, а, казалось, прочищал голову, даря странное спокойствие и острое, щемящее любопытство. Хватит думать об этом, Гермиона! — резко одернула она себя внутренне, заставляя вернуться в настоящее. Музыка замерла в изящной, печальной ноте. Теодор сделал шаг назад, дав ей пространство, но его рука не убралась со спины, продолжая лежать там тёплым, властным пятном. И внезапно Гермионе стало не по себе. Эта близость, ещё секунду назад волнующая, теперь показалась удушающей. Ей отчаянно захотелось воздуха и одиночества. — Здесь немного душно, — сказала она, слегка отстраняясь, но так, чтобы это выглядело естественно. — Мне нужно проветриться. Может, принесёшь что-нибудь выпить? Я подойду к тебе. В глазах Теодора мелькнула тень разочарования, но он тут же поймал себя, и на лице вновь расцвела его светская, обезоруживающая улыбка. —Конечно. Не пропадай надолго, — он мягко сжал её пальцы и растворился в толпе, направляясь к фуршету. Гермиона, с облегчением выскользнув из его поля зрения, направилась к высоким арочным дверям, ведущим на балкон. Ночной воздух встретил её прохладным, почти холодным объятием после тепла и плотной атмосферы зала. Тишина здесь была почти абсолютной — видимо, на дверях действительно было наложено заклинание звукоизоляции. Она подошла к каменным перилам, вдохнув полной грудью. Воздух пах озером, мокрыми листьями и свободой. Она закрыла глаза, пытаясь упорядочить хаос чувств. Вечер складывался… странно. Теодор. Его интерес был лестен, но что она могла ему дать? Кроме любопытства и смутного желания почувствовать себя желанной, она ничего к нему не испытывала. Начинать что-то с ним сейчас, когда душа ещё ноет от недавнего разрыва с Роном, было бы нечестно. И глупо, да и ранить чувства Рона она никогда не хотела. Гермиона снова чувствовала ту же неловкость, что и с Роном — ощущение, что она плохо играет в какую-то игру, правила которой все знают, кроме неё. И будто в ответ на её мучительные мысли, дверь на балкон с лёгким скрипом приоткрылась, и на площадку вышли двое. Рон. И Эмма Доббс. Он держал её за талию с лёгкостью, а она, хихикая, обвила его шею руками. Он что-то шептал ей на ухо, низко наклонившись, и её звонкий, чуть визгливый смех прорезал тишину, отдаваясь в ушах Гермионы оглушительным, унизительным эхом. Она застыла в тени колонны, словно вкопанная. Разум кричал, чтобы она ушла, немедленно, сохранив последние капли достоинства. Но ноги не слушались. Она могла лишь наблюдать, как Эмма, встав на цыпочки, неуклюже, но решительно тянется к его губам. Как Рон, после секундного замешательства, отвечает на поцелуй, притягивая её ближе и делая шаг вперёд, прижимая её спиной к холодным перилам. В горле у Гермионы встал комок, горячий и колючий. По щекам, прежде чем она это осознала, покатились предательские, обжигающие слёзы. Она издала тихий, непроизвольный всхлип — жалкий звук, полный боли. И они услышали. Рон резко оторвался, обернулся. В свете, падающем из зала, на его лице она ясно увидела растерянность, вину и то самое жалкое сожаление, которое было в тысячу раз хуже равнодушия. Он отстранил Эмму и шагнул в её сторону. — Герм, ты всё не так поняла… — его голос звучал придушенно, фраза — избито и фальшиво. — Нет, стой, — выдохнула она, отступая на шаг и вытягивая перед собой руку, словно отгораживаясь невидимой стеной. Её пальцы дрожали. — Не подходи. — Но, Гермиона, это не то, что ты думаешь… — он продолжал лгать, и каждая его фраза вонзалась в сердце новым лезвием. Она всегда ненавидела ложь больше всего. Лучше горькая, уродливая правда, чем сладкий, гнилой обман. — Ты снова всё испортил, Рон, — прошептала она, и в её голосе не было злости, только бесконечная, леденящая усталость. Перед глазами поплыл другой бал и такое же испорченное настроение. История, чёрт побери, повторялась с издевательской точностью. Но этот раз будет последним. Больше — никогда. Боль растекалась по груди, тяжёлая и тошнотворная. Его так быстро нашли замену. Но разве не она сама оттолкнула его? Не она была холодна, погружена в свои мысли и книги? Виноваты оба. Но от этого осознания не становилось легче. Подобрав тяжёлое, теперь ненавистное платье, она резко развернулась и почти побежала по ступенькам вниз, в темноту, ведущую к чёрному озеру. Краем глаза она увидела, как Рон сделал порывистое движение, чтобы броситься за ней, но затем остановился, бросив взгляд на растерянную Эмму. Этот миг колебания стал последней каплей. Он выбрал. И это был не она. Холодный ночной ветер обжигал мокрые от слёз щёки, но она почти не чувствовала его. Она бежала прочь от огней, музыки и боли, вглубь ночи, где её ждала только чёрная, безмолвная вода.***
— Как думаешь, сумеет ли наш дорогой Тео сегодня кого-нибудь увлечь в свои сети? — Драко произнёс небрежно, держа в пальцах бокал с пузырящимся зельем-аперитивом. Его взгляд скользил по толпе с наигранной скукой, но на самом деле он уже полчаса бессознательно искал в ней один конкретный силуэт. — Спорим на десять галеонов, что он уйдёт отсюда в гордом одиночестве, — тут же подключился Блейз, облокачиваясь на колонну. — Его стиль — страдающий и задумчивый. Девушки это ценят, но на расстоянии. — Хватит, придурки, — фыркнул Теодор, делая вид, что обиделся, и на мгновение надув губы в карикатурной гримасе. За годы дружбы он привык к их подколам и даже получал от них какое-то извращённое удовольствие. — Может, я просто жду подходящий момент для своего триумфального появления. Драко коротко рассмеялся, и его взгляд, скользя по залу, зацепился за движение у входа. В толпе пронёсся шепот, переходящий в восхищённые вздохи. В зал, словно разрезая толпу, вошёл сам Гарри «Чёрт-побери-Герой» Поттер. Но это был не главный сюрприз. По бокам от него, подобно двум воплощённым контрастам, шли Джинни Уизли и Гермиона Грейнджер. Уизли сжимала локоть Гарри с собственнической нежностью. Но Драко не видел ни её, ни даже Поттера. Его взгляд, будто натянутая струна, замер на Гермионе. Чёрт возьми. Он не угадал. Она не в красном. Платье цвета тёмного изумруда. Строгое, с высоким воротником и длинными рукавами. И этот серебряный узор… Его мозг, настроенный на анализ, мгновенно провёл параллель. Ткань её платья и ткань его собственного смокинга — они были из одной магической партии, он узнавал мерцающий при свете зелёный отлив. Вышивка на её груди перекликалась с серебряным орнаментом на его лацканах. Если бы они стояли рядом, это выглядело бы не как совпадение, а как продуманный дуэт. Идеальная, раздражающая гармония. Это не должно меня волновать, — яростно прошипел он про себя, ощущая, как что-то сжимается у него внутри. Это случайность. Глупая, дурацкая случайность. Он резко отвернулся к Блейзу, натянуто улыбнулся и механическим движением притянул Панси, стоявшую рядом, чуть ближе к себе. Её парфюм — тяжёлый, с душком спелого персика — ударил в нос. — Всё в порядке, дорогой? — прошептала Панси, кокетливо глядя на него снизу вверх. —Прекрасно, — буркнул он, не глядя на неё. Просто прекрасно. Он заметил, как Теодор, постояв ещё минуту, отошёл в сторону и занял позицию в тени колонны — классический наблюдатель. Сам бал тек своим чередом, атмосфера была расслабленной, но Драко внутри всё закипало от беспокойства. Панси висела на нём первые полчаса, томно вздыхая и намекая на танец, но, получив лишь односложные ответы, в итоге фыркнула и уплыла в вихре тюля танцевать с кем-то из когтевранцев. Блейз, истинный джентльмен, уже вовсю развлекал свою даму, оставив Драко наедине с его мыслями, которые упрямо крутились вокруг изумрудного платья. Позже Панси вернулась, её губы блестели от какого-то десерта. —Драко, ты пробовал эти мини-эклеры с драконьей икрой? Божественно, — она нарочито медленно облизала верхнюю губу, задерживая на нём взгляд. Жест был отточенный, провокационный, рассчитанный на реакцию. И Драко её ощутил — тупой, далёкий отголосок привычного интереса, как эхо в пустой пещере. Но за ним не последовало ничего, кроме лёгкого раздражения. И тут к ним подошёл Нотт. Выглядел он непривычно оживлённым. —Что, страдалец, передумал наблюдать? — съязвил Драко. Теодор лишь ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонёк, который Драко знал слишком хорошо. —Малфой, смотри и учись. А лучше приготовь десять галеонов, — он бросил это с лёгким подмигиванием и направился прочь, не в сторону бара, а куда-то вглубь зала. Драко, ведомый внезапным ледяным предчувствием, проследил за ним взглядом. И замер. Теодор уверенно подходил к столу с напитками, возле которого, словно изваяние в изумрудном шелке, стояла одна-единственная Гермиона Грейнджер. Внутри у Драко всё резко оборвалось, а затем взорвалось яростным, бессмысленным кипением. Он видел, как Теодор что-то говорит, как его улыбка становится мягче, почти искренней. Видел, как он берёт её руку. Видел, как его губы касаются её пальцев — этот старомодный, проклятый, аристократический жест. И видел, как она, после секундного замешательства, кладёт свою руку в его и позволяет вести себя на танцпол. Что-то тёмное и острое, как осколок стекла, впилось ему под рёбра. Ревность? Нет. Это было что-то большее. Он хотел, чтобы она отказала. Оттолкнула. Сделала бы ему больно, доказав, что он был прав в своём презрении. Но она согласилась. — С меня хватит, — глухо проговорил он, больше самому себе, чем кому-либо. Не оглядываясь на Панси или Блейза, он развернулся и быстрыми шагами вышел из зала, в прохладную темноту коридоров. Ему нужно было уйти прочь. Он нашёл своё привычное укрытие — скалистый выступ у Чёрного озера, откуда был виден освещённый балкон Большого зала. Призвал из небытия свою любимую, почти пустую бутылку огненного виски, купленную ещё в прошлом месяце в Хогсмиде. Глоток обжёг горло, принося долгожданное онемение. Он швырнул плоский камень в чёрную воду, наблюдая, как он трижды подскакивает, прежде чем исчезнуть. Именно тогда до него донеслись звуки — приглушённые, но ясные в ночной тишине. Голоса. Он поднял взгляд к балкону. Там, в прямоугольнике золотого света, были они: Рон Уизли с какой-то блондинкой, и… Гермиона. Она стояла в тени, но Драко узнал бы её силуэт и осанку где угодно. Он видел её отчаянный жест, видел, как Уизли делает шаг к ней, видел, как она отступает, словно от огня. Потом она развернулась и почти побежала вниз по ступеням, её тёмное платье мелькало в ночи, направляясь прямиком к озеру. К нему. Он замер, бутылка застыла на полпути ко рту. Темнота скрывала его. Она вряд ли знала, что он здесь. Это была слепая, отчаянная бегство. Но какая-то часть его, циничная и измученная, усмехнулась. Опять. Сводит нас вместе в самых идиотских ситуациях. Из кто-то проклял? Он видел, как она, добежав до берега, остановилась, обхватив себя руками, её плечи дёргались от беззвучных рыданий, которые он скорее угадывал, чем слышал. В его груди, поверх огня от виски и собственной ярости, шевельнулось что-то другое — неловкое, нежеланное понимание. Они оба были сейчас здесь, в темноте, по разные стороны от праздника, по тем же самым причинам: предательство, одиночество и бегство от того, что слишком больно признать. Но у него это было связано с ней, а у нее с Уизли. Он медленно опустил бутылку. Нужно было уйти. Сейчас же. Прежде чем она его заметит, прежде чем этот шаблон сработает снова. Но ноги словно вросли в землю. Он просто стоял и смотрел, как плачет Гермиона Грейнджер, и чувствовал, как его собственная броня трескается, обнажая ту самую уязвимость, ради сокрытия которой он и затеял весь этот фарс с балом. Он был невидимкой, свидетелем чужого крушения. Каждый её сдавленный вздох, каждое движение плеч отзывалось в нём странным, глухим эхом — не сочувствием, нет, это было бы слишком просто. Это было узнавание. Он знал эту позу — спина, согнутая под тяжестью того, что нельзя выплюнуть, руки, впивающиеся в собственные плечи, будто пытаясь удержать разлетающиеся осколки. Он видел это в зеркале слишком часто этим летом. Он должен был уйти. Развернуться и раствориться в ночи, оставив её горевать в одиночестве, как и подобает врагам. Но вместо этого его ноги, будто против воли, сделали шаг вперёд, хрустнув веткой под каблуком. Она вздрогнула и резко обернулась, её лицо, залитое слезами и лунным светом, было искажено страданием и внезапным страхом. Увидев его, она замерла, глаза широко раскрылись. — Малфой? — её голос сорвался на хриплый шёпот. Она быстро провела рукой по щекам, смазывая слёзы, пытаясь восстановить хоть каплю достоинства. — Что ты здесь делаешь? Пришёл посмеяться? Он вышел из тени, медленно, давая ей время привыкнуть к его присутствию. Бутылка огненного виски все ещё болталась в его расслабленной руке. —Я сюда раньше пришел, — произнёс он, и его голос прозвучал непривычно глухо, без привычной язвительности. — Это ты нарушаешь мой покой. Она фыркнула, но это был жалкий, сломанный звук. —Отлично. Я уйду. Не буду мешать твоему… уединению с алкоголем. Она сделала шаг,чтобы обойти его, но пошатнулась — каблук застрял в мягкой земле. Инстинктивно, ещё до того, как осознал это, его рука вытянулась и схватила её за локоть, чтобы поддержать. Касание шёлка и тёплой кожи под ним было как удар током для них обоих. Она вырвала руку, будто обожглась. —Не трогай меня! — Не падай тогда, — парировал он, но тут же пожалел о резкости. Он видел, как её губы задрожали. Он вздохнул, потер переносицу. Внутри всё кричало, чтобы он заткнулся и ушёл, но что-то другое, более глупое и настойчивое, уже вырывалось наружу. — Уизли? — однословный вопрос повис в воздухе, грубый и прямой. Она сжалась ещё сильнее, словно от удара. —Не твоё дело. — Видел вас отсюда. Довольно… откровенное зрелище. Кажется, твой бывший не очень-то страдает, — слова вылетали сами, отравленные той самой горечью, которую он копил весь вечер. Он хотел задеть её, отомстить за тот танец с Ноттом, за этот вечер, за всё. Слёзы снова навернулись ей на глаза, но теперь в них горел и гнев. —А ты? Как поживает твоя идеальная пара, Малфой? Паркинсон выглядела так, будто готова съесть тебя прямо на танцполе. Или тебе недостаточно зрителей? Они стояли друг напротив друга, два острова ярости и боли посреди ночного озера. И вдруг вся эта злоба показалась Драко нелепой и чудовищно утомительной. Он устал. Устал от этой маски, от этой игры, от этого вечера. — Она мне не нравится, — вырвалось у него тихо, с такой неожиданной, оглушающей искренностью, что он сам испугался своих слов. Гермиона замерла, всхлипывания прекратились. Она смотрела на него, пытаясь прочитать на его лице насмешку, но находила лишь усталое, почти потерянное выражение. —Что? — прошептала она. — Панси. Она мне не нравится, — повторил он, уже не в силах остановиться. Слова лились, как огненный напиток, обжигая его изнутри. — Я позвал её, потому что… потому что это было правильно. Потому что это должно было всё исправить. Но это не работает. Ничего не исправляет. Он откинул голову, глядя на звёзды, которых почти не было видно из-за облаков. В тишине между ними зазвучало что-то новое. Не вражда. Не сочувствие. Хрупкое, опасное понимание. Они оба стояли здесь, в темноте, обманутые, одинокие и одетые в цвета, которые кричали о связи, которой между ними официально не существовало. Гермиона медленно вытерла лицо краем ладони. —У меня тоже, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо него, в тёмную воду. — Ничего не исправляет. Только хуже делает. Она имела в виду Рона, бал, всё. Но Драко понял это шире. Он сделал шаг к ней, не для того чтобы дотронуться, а чтобы сократить эту нелепую, полную невысказанного дистанцию. —Грейнджер… — он искал слова, но все они казались неправильными. — Тот танец… с Ноттом… Она посмотрела на него, и в её взгляде, уже без слёз, была та же усталая ясность. —Это тоже ничего не значило. Просто… попытка отвлечься. Он кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал. — Знаешь что, — сказал он неожиданно, и в его голосе впервые за весь вечер появился слабый отголосок его старой, самоуверенной интонации, но без злости. — Это, пожалуй, самый паршивый бал за всю историю Хогвартса. И тут произошло нечто невероятное. Уголки губ Гермионы дрогнули. Не улыбка, нет. Но что-то, очень отдалённо на неё похожее. Слабый, почти неуловимый проблеск в глубине глаз. —Согласна, — выдохнула она. Он вдруг резко повернулся к ней, и в его серых глазах, отражавших лунный свет, вспыхнул знакомый, дерзкий вызов, но без привычной злобы. —Грейнджер? У меня есть идея получше. Хочешь отвлечься по-настоящему? Она насторожилась, подозрительно сузив глаз. —Что ты имеешь в виду? Вместо ответа он протянул ей бутылку. Горлышко всё ещё было слегка теплым от его пальце. —Правило номер один — никаких разговоров об Уизли, Паркинсон, Нотте или о том, какой это худший бал в истории. Правило номер два — ты не делаешь вид, что эта штука, — он покачал бутылкой, — слишком вульгарна для твоего изысканного вкуса. А я не делаю вид, что ты какая-то хрупкая фарфоровая куколка. Мы просто… забудем. На полчаса, может больше... Гермиона смотрела то на бутылку, то на его лицо. Борьба читалась в каждом уголке ее лица: гордость, боль, усталость и то самое отчаянное любопытство, которое он в ней заподозрил. Она была на грани, и он видел это. — Это ужасная идея, Малфой, — наконец сказала она, но ее рука уже тянулась к бутылке. —Самые лучшие идеи всегда таковы, — парировал он, и углы его губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Ее пальцы обхватили горлышко. Она на мгновение задумалась, затем, с видом человека, прыгающего в ледяную воду, отхлебнула. Кашель, который за этим последовал, был сдавленным и искренним. Драко не сдержал короткий, хриплый смешок. — Гадко? — спросил он, принимая бутылку обратно и делая свой глоток. Огонь распространился по груди, согревая ледяное оцепенение. — Ужасно, — выдохнула она, но в ее голосе уже не было слез. Было что-то другое — хрипотца, вызов. Она сняла туфли на каблуках и опустилась на холодный, покрытый мхом камень у воды, не обращая внимания на платье. Это был жест такого неожиданного, простого доверия к моменту, что Драко на секунду замер. Затем он последовал ее примеру, усевшись на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы передавать бутылку. Они молча делили ее несколько минут, глядя на черную гладь озера, где отражались редкие звезды. Горечь напитка и нелепость ситуации создавали странную, новую реальность. — Знаешь, — сказала она наконец, и голос ее звучал уже спокойнее, глубже от хрипоты, — мое платье… оно того же оттенка, что и твой смокинг. Я заметила, когда вошла. Он взглянул на нее, затем на рукав своего пиджака, который в лунном свете действительно отливал тем же глубоким, матовым изумрудом, что и ее наряд. —Да, — просто сказал он. — Иронично, не правда ли? Мы выглядим как партнеры по несчастью. — Или по маскараду, — тихо добавила он Он снова передал ей бутылку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. —За забвение, Грейнджер. —За забвение, Малфой, — она кивнула и сделала еще один, уже более уверенный глоток. И в этом хрупком, молчаливом перемирии, под аккомпанемент далекой музыки и с общей бутылкой огненной воды в руках, они нашли то, чего не смог дать ни один бал — побег от самих себя и, возможно, ключ к чему-то, что начиналось не со лжи, а с тишины и странной, общей искренности. Полночь приближалась, но пока что они решили ее игнорировать.
