самый скучный цвет

– …но когда-нибудь мне станет скучно, да? Как долго ты сможешь меня развлекать? Его слова – не более, чем дымка прелюдии. В них нет правды, а значит, и силы нет. Боль Хёнтака фантомна, но реагирует он на неё ярко и живо: весь напрягается, становясь похожим на прекрасную античную статую. Сондже выжимает из этих слов последние капли, давится соком чужих эмоций: – Я буду веселиться, пока могу. А потом? Ким Сондже никогда не думал, что Хёнтак его укусит. Укусит. По-настоящему. Сондже кричит – из-за боли или из-за неожиданности. Го Хёнтак со своим щенячьим взглядом и леденцовой улыбкой – Го Хёнтак с работой пять на два и идиотским синим галстуком, из-за которого его образ офисной крысы становился ещё глупее… Он не из тех, кто способен вгрызться зубами в упругую человеческую кожу – дорваться до мяса – влажно втянуть в рот выступившую кровь. Блядство. Хёнтак умудряется прижать Сондже к кровати так, что у того не получается вырваться. Мнёт его, терзает. Заставляет вспомнить: он на самом деле крепкий – и в руках Сондже ломается лишь по собственной прихоти. Его слабость на вкус дорогая, как бурбон – сладкий привкус ванили и тяжесть дуба. На секунду Сондже становится страшно, и этот страх приятно сжимается внизу живота, причудливо переплетаясь с искристым восторгом. Когда его крик переходит в хрип и с трудом различимые проклятья – когда голова Сондже только-только начинает проясняться и он уже готов дать отпор – Хёнтак сжимает челюсть. И рычит. Бешеная псина. В голове Сондже пусто и полно одновременно. Все мышцы в его теле сжимаются от боли, и он каменеет. А ещё он готов кончить – член пульсирует в штанах. В его спутанных мыслях не выходит отыскать причину, по которой Го Хёнтак показал клыки, и Сондже просто отдаётся агонии и экстазу. Хёнтак наконец отрывается от шеи Сондже, пальцами сжимает его подбородок – до тупой боли – и смотрит. Этого взгляда у него не было со времён школы – когда залезть ему под кожу было проще простого. Прямо сейчас он – олицетворение ярости. Его чистое сердце обрастает шипами. Именно за этим взглядом раньше охотился Сондже, это – редкий зверь, которым ему разрешалось любоваться лишь издалека; клад, который Хёнтак прятал от других. На аккуратных розовых губах – кровь, и эта кровь принадлежит Сондже, она похожа на яд, на тёмный сок проклятия. Хёнтак, который с равной благодарностью принимал его поцелуи и стоны, сперму и слюну, впервые выглядит голодным. Так, будто сможет напиться кровью Сондже, только когда тело под ним иссушится досуха. – Тебе скучно? – Голос Хёнтака жёсткий, грубый, нездешний – он не может принадлежать тому парню, которого Сондже только что растягивал пальцами. Он порнографично прогибался в пояснице, сладко жмурился и умолял сделать с ним что-нибудь, что угодно. Теперь он кажется недоступным даже на расстоянии вытянутой руки – не доступнее ближайшей звезды. – А? Ты боялся заскучать. Я смог тебя развеселить, Сондже? Сондже тяжело сглатывает, почти готовый признаться в том, что он в ёбаном восторге от того, как переломало Хёнтака. Но ответа от него не ждут. Хёнтак целует его со странной, трепетной нежностью, которую не ждёшь от человека, чьи губы и подбородок перепачканы кровью. Сондже стонет, позволяя сильному языку протолкнуть в свой рот вязкий-железный вкус; принимает поцелуй таким, какой он есть – мокрым, почти мерзким. Он весь открывается под напором Хёнтака, и ему кажется, что сейчас из-под его собственной кожи вырвутся алые цветы удовольствия, напитанные яростью, которой его кормят с губ. Как же хорошо, что Сондже не умеет следить за собственным языком. Но что такого – всё в голове спуталось, и он не помнит – что же такого он сказал Хёнтаку? Его проёб напоминал неаккуратное движение канатоходца, которого внизу встретит не страховочная сетка, и даже не готовая переломать его на тысячу осколков земля, а самый настоящий ад. Хёнтак жёсткой рукой прижимает Сондже обратно к кровати – не позволяя тому податься вслед за оборванным поцелуем. – Ты выглядишь совсем другим, когда тебя наконец получается заткнуть, – тихо говорит Хёнтак. Его пальцы призрачными касаниями ласкают нижнюю губу Сондже, и тому легко представить, как он выглядит в чужих глазах. Распластанный под Хёнтаком, полураздетый. С бледным от боли лицом и горящими алым цветом щеками. Его губы зацелованы, а размазанная по ним кровь насытила их болезненным оттенком. Охотник, которого укусила собственная борзая. – Может, мне стоит откусить тебе язык и посадить на цепь, чтобы вытравить из тебя всю дурь? – Блять, малыш… – Сондже знает, что влажные от смазки бёдра Хёнтака перепачкают его абсурдно дорогие брюки, но ему всё равно хочется, чтобы тот потёрся о него задницей. Использовал его, уничтожил. – Не останавливайся. – Эй! – Хёнтак несильно бьёт его по щеке и обхватывает ладонями его лицо. – Заткнись и открой рот. Как может Сондже его ослушаться? Он послушно открывает рот и даже высовывает язык, готовый ко всему, что ему дадут – что его заставят принять. И всё равно дёргается от неожиданности – и опьяняющего удовольствия – когда Хёнтак плюёт ему в рот. Сондже сглатывает, не дождавшись приказа. – Только посмотри на себя, – шало улыбается Хёнтак. Он наконец двигает бёдрами, несколько раз ритмично проезжаясь задницей по члену Сондже. Это и хорошо, и мучительно – Сондже ещё даже штаны не успел расстегнуть. Удовольствие сосредоточивается в паху, боль – в очертаниях укуса. Сладость унижения пухнет тяжестью на языке. – У тебя стоит на всё это, а? Может, мы всё это время ебались неправильно? Хёнтак хватает его за плечо и давит ладонью на место укуса. И пользуясь тем, что на несколько мгновений Сондже оглушает острая боль, перехватывает его руки, заводит ему за голову, быстро перевязывает чем-то. Перед глазами у Сондже плывёт, но он всё равно цепляется взглядом за абсурдный синий цвет – такой яркий, что на контрасте кожа его предплечий кажется серой. А… Его привязали к кровати? Да, привязали – какой-то синей-синей шелковистой тряпкой. Он растерянно улыбается, заинтригованный тем, как всё сложилось. Хёнтак перехватывает его подбородок, не позволяя Сондже отвести взгляд от собственных рук. – Соображаешь, что это? Сондже трудно сглотнуть, железный привкус крови на языке сушит рот. Его голос чуть ниже обычного, когда ему удаётся произнести: – Что это? – Мой галстук, мудила. Несколько секунд Сондже просто смотрит. На свои руки. На синий цвет. На галстук, в котором к нему сегодня пришёл Хёнтак, – галстук он развязал первым делом, ещё на пороге, до того, как разуться. Сондже смотрит – а потом вспоминает. После поцелуев, больше похожих на смертельную схватку двух заклятых врагов, Сондже остаётся без рубашки. По сравнению с другим парнем его потери минимальны. Голый Хёнтак беззастенчиво растягивается на кровати. У него стоит – и Сондже хищно скалится. Обхватывает ладонью его член и дрочит ему насухо. – Блять, ты… – Хёнтак задыхается, скулит, но не пытается остановить его. Сондже может сделать с ним всё, что угодно. Не потому, что Хёнтак беззащитен и не может сопротивляться Сондже. Скорее потому, что Хёнтак очень-очень жадный. Он скорее подавится всем, что Сондже ему даст, чем позволит хоть кому-то заполучить кусочек его внимания. Прелюдия была чуть дольше, чуть чувственнее. Когда Сондже плюнул на собственную ладонь и на член Хёнтака, дрочка превратилась в откровенное отвратительно-восхитительное месиво, и самому Сондже стало душно – влажные звуки и вызывающе громкие стоны перенасытили воздух спальни. – Я часами могу не давать тебе кончить, хочешь? – Сондже быстрыми поцелуями спустился от его губ к груди. – Могу засунуть в тебя какую-нибудь весёлую игрушку и просто смотреть, как ты течёшь, Так-а. Запишу небольшое видео, чтобы тебе было на что вздрочнуть в офисном туалете на следующей неделе. Хёнтак рассмеялся, беззастенчиво толкаясь в кулак Сондже. И этой реакции было достаточно для того, чтобы понять – ему эта идея нравится, но… – Думаешь, я буду дрочить на самого себя? Лучше сделаю фото твоего довольного лица после того, как ты мне отлижешь. Он притянул Сондже к себе для очень странного – слишком много зубов и слюней – поцелуя. От его кожи пахло бергамотом – запах его одеколона – и пивом – запах сеульской пятницы. А опухшие губы Хёнтака теперь на вкус – как ямайский ром, которым Сондже пытался скрасить время в ожидании их встречи. – Хочешь, чтобы я трахнул тебя языком? – едва сопротивляясь желанию опуститься между чужих ног, уточнил Сондже. Но Хёнтак слабо, почти ласково ударил его по щеке, раз, другой. Улыбнулся и сказал: – Нет. Сегодня я пришёл за твоим членом. Пятничный Го Хёнтак – один из любимых видов Хёнтака в личном рейтинге Сондже. Гулянка в честь окончания рабочей недели развязала ему язык. Он, казалось, чуть ли не боролся за власть. Меньше хмурился, ещё меньше лаял. Это было чертовски весело – подстраиваться под его знакомо-незнакомое поведение. Наверное, где-то тут Сондже и совершил ошибку. Может, он просто решил поиграться, развлечься с таким Хёнтаком. Может, он вообще ничего не решал – просто мысли перестали вязаться со словами. Первый палец, второй. Три пальца. Хёнтак уже привык подкладывать под бёдра подушки, чтобы не напрягать похеренное много лет назад колено. Смазки было много – и под руками Сондже тело Хёнтака издавало невероятные звуки. – Помнишь, как мы встретились пару лет назад, м? По чистой случайности. Я даже не хотел обращать внимания на вашу шайку. А ты был таким грозным, Так-а. – Три пальца вошли по самые костяшки, и Сондже больше изводил и дразнился, чем растягивал. Собственное желание искрилось внизу живота. – Думал, что я пришёл за одним из твоих дружков. Хотел драться. – Если бы Сондже не массировал простату Хёнтака, поцелуи, с которыми он склонился сначала к макушке, а затем к плечам, к спине и пояснице, можно было бы назвать невинными – слишком лёгкими; много чувств и мало плоти. – Чудо. Ты всегда так смело бросаешься в бой. Даже со своим коленом. Даже против меня. Как я мог устоять? Мне всегда нравилось играться с тобой. Хёнтак подался навстречу прикосновениям Сондже – навстречу движению пальцев внутри и навстречу сильной ладони, собственнически сжавшей бедро. Будто бы хотел перехватить искры, которые рождались в Сондже, чтобы разжечь их в собственном пламени. – Всегда? – проглатывая гласные, пробормотал Хёнтак, стрельнув взглядом в сторону Сондже. – Мечтал обо мне со старших классов, Дже-я? Хёнтак слишком доволен собой. Сондже не мог бы найти более удачного момента для того, чтобы начать трахать его пальцами – слишком быстро, слишком сильно для простой растяжки. Часами не давать ему кончить? Есть идея получше – затрахать Хёнтака до двух, трёх оргазмов подряд. – А ты обо мне? – спросил Сондже, наклонившись к лицу Хёнтака – чтобы перехватить губами вкус его ответа. Более, чем прекрасного. – Да, – на выдохе произнёс Хёнтак. – Да, ты… ах… был моим чёртовым секретом. Даже годы спустя я мог возбудиться, вспоминая, как ты… ах, как ты называл меня своим партнёром по играм… Как ты вообще додумался до такого, придурок… – Ты поэтому так быстро сдался? Потому что я был твоей первой влажной мечтой? Так-а, ты ведь планировал трахнуть меня, когда делал вид, что хочешь защитить своих друзей? Не собирался же ты драться по-настоящему, да, детка? Ты уже большой мальчик. Работаешь в офисе и больше не кидаешься на людей с кулаками. Такая умница. – Сондже, пожалуйста… – Хёнтака била крупная дрожь, и Сондже нарочно замедлился. Он нарочно развёл пальцы, чтобы посмотреть, как тот послушно растягивается, уже готовый принять его член. – Пожалуйста, не останавливайся… Сондже хотелось ещё немного – совсем чуть-чуть – подразнить его. – Или ты трахнул меня потому, что у тебя всё под контролем? Всё слишком нормально, да? Ты закончил университет, устроился на работу, гуляешь по пятницам, чтобы проснуться с похмельем в субботнее утро… Ты не стал звездой тхэквондо мирового масштаба, не стал героем, которым притворялся в старшей школе… Вырос в обычного взрослого. – Сондже просунул руку под Хёнтака, сжав его член у основания. Получится ли заставить его кончить от подобных разговоров? – Единственное, что выделяет тебя среди толпы таких же среднячков-клерков – синий галстук. Синий – это самый скучный в мире цвет, Так-а. – Сондже… – Ах да, и интрижка с гангстером? Потом что тебе тоже скучно, тебе тоже нравится играться со мной, не так ли? Моя куколка. Сначала предлагал мне играть в войнушку, а теперь – в любовников. Ты сделаешь всё, чтобы завладеть моим вниманием. Но когда-нибудь мне станет скучно, да? Как долго ты сможешь меня развлекать? Я буду веселиться, пока могу. А потом? – Блять… – У Сондже перехватывает дыхание от восторга. – Блять, ты злишься. – Может быть, – сжимая собственный член, говорит Хёнтак. Он пальцами зачёсывает волосы назад – и делает это специально, потому что знает, насколько хорошо выглядит. Сондже так нагло врал, называя его среднячком-клерком… Даже в простой белой рубашке и недорогих серых брюках, за которые дизайнеру стоило бы руки оторвать, он смотрится лучше любого из полураздетых мальчиков-моделей, что время от времени пытаются прилепиться к громкому имени Сондже. – «Может быть»? Сама скромность… – Сондже дёргает руками. Он сам учил Хёнтака вязать узлы. – Ты укусил меня. И связал. Двинутый. – Да… – прикрыв рот ладонью, бормочет Хёнтак. У Сондже перед глазами мутится от боли, но даже так он может разглядеть чужую улыбку. Спрятать её у Хёнтака не получается. – Продолжай. – Тебе же не нравится то, что я говорю. Тело Сондже ноет от неподвижности, от вымученного спокойствия. Смотреть на мастурбирующего Хёнтака без возможности коснуться его тела – сродни пытке. – Да… Мне не нравится, когда ты несёшь полную чушь. Правда думаешь, что тебе станет скучно со мной? А? – Нет, – отвечает Сондже. Ему хочется толкнуться бёдрами, попросить Хёнтака снова потеряться задницей о его член. Может быть, даже умолять воспользоваться собой – всем своим телом, любой частью, которая доставит Хёнтаку удовольствие. – Умница. – У похвалы Хёнтака терпкий вкус, она горячая и холодная одновременно. И когда он наклоняется к Сондже, их поцелуй тоже переливается контрастами: глубокий и медленный, грубый в одно мгновение и предельно нежный – в другое. Хёнтак почти лежит на нём и стонет в уголок его губ, когда начинает дрочить себе сильнее. – Ты иногда заигрываешься, Дже-я. Может, ты… ах, действительно ждёшь, что я посажу тебя на цепь и научу тебя манерам? Для твоего ошейника… я выберу самый отвратительный оттенок синего… Он никогда тебе не шёл. После этого всё вокруг – сплошь Хёнтак. Хёнтак, Хёнтак и Хёнтак: жар, который исходит от его тела, влажная кожа, его чистый запах, его слова, губы; его длинные ресницы щекочут щёку Сондже. Он ласково смеётся, обхватив лицо Сондже ладонью и вынудив посмотреть себе в глаза. – Чёрт, ты реально тупеешь, стоит мне взять верх. В ответ Сондже стонет или усмехается – это неважно. Когда Хёнтак наконец развязывает его руки, даже дышать становится легче. Тело двигается на автомате. Даже в этом странном полусне Сондже следит, чтобы Хёнтак не перенапрягал своё больное колено. Укладывает его на спину, долго целует – до мучительно красного оттенка губ, вокруг которых засохла кровь. Они трахаются, по личным ощущениям Сондже, часами. Он уверен, что за окном светает, когда полусонный Хёнтак ведёт его в ванную, чтобы обработать укус. Ему следовало бы хоть что-то на себя надеть – увидев подтёки собственной спермы на чужих бёдрах, Сондже вжимает Хёнтака в раковину и вылизывает его дочиста. Хёнтак довольно скалится, глядя на него из отражения. Жадный. И Сондже ничем не лучше. Пока Хёнтак ищет ближайшую клинику, где Сондже проставят все нужные прививки, тот зачаровано смотрит на место укуса – красно-розовое, с бордовыми каплями засохшей крови. Болит ужасно, как будто кто-то режет его изнутри. Вряд ли Хёнтак укусит его снова – нужно насладиться видом, пока есть время, пока место укуса ещё не спряталось под бинтами, притворяясь обычной раной. Может быть, он всё-таки посмотрит на него, но потом… Через пару дней, оставшись наедине с собой, когда синяк расползётся под кожей чернильным разводом. Просто чтобы полюбоваться тем, как его заклеймили. Просто убедиться в том, что ему действительно не идёт синий цвет.