Клетка для воробья.

***

      Первой пришла ярость. Бешеная и слепая, она поднялась из желудка, сожгла горло и вырвалась наружу не криком, а сдавленным рёвом.       — ТЫ… БЛЯТЬ! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?!       Он не думал, ведь его тело среагировало само. Рванувшись вперед, сгрёб кудрявого паренька за плечи и с силой впечатал в стену. Спраут правда хотел, чтобы мозги у изрезанного встали на место.       Голова Космо глухо стукнулась о кафель. Его глаза открылись. И в них не было страха, в них была только глубокая и поглощающая всё на своём пути пустота.       — ЗАЧЕМ?! — Спраут тряс его, не чувствуя его хрупкости, видя только эти красные полосы на его коже. — КАК ТЫ ПОСМЕЛ ДЕЛАТЬ ЭТО С… С…       Он не договорил из-за резкого порыва дикости и осознания происходящего. Наверное, на протяжении от двух до пяти лет, судя по этим белым шрамам.       Это не было случайностью. Не было никакой истерикой. Это был привычный для Космо ритуал, способный получать наказание самому себе.       В раковину стекает кровь из ран, подобно реке Амазонки, что растелается под тропическим лесом природными узорами. А на глубине этой Амазонки крылось что-то новое, чудовищное и незнакомое — понимание.       Спраут смотрел на эти шрамы и видел. И видел всё.       Он видел своё невежество. Всё это время, пока он строил из себя хозяина, главного героя. Играл в контроль и силу, прямо когда под его носом шла другая война.       И видел, что опоздал. Эти белые линии кричали о боли, которая была здесь до него, без него. Спраут не был причиной. Он был просто ещё одним камнем, брошенным в переполненный колодец. Просто очередной подножкой.       Рука, сжимавшая плечо Космо, разжалась. Зелёный, будто обжёгшийся раскалённым камнем, отступил. Его взгляд метнулся от пустых глаз Космо к свежим порезам, от порезов к лезвию, от лезвия — снова к шрамам.       — Еблан… — его голос сорвался, стал тихим, почти шёпотом, приглушённый падающими каплями крови. — Немедленно… остановись.       Его грубые пальцы впились в запястье Космо без злобы и одержимости. Одной рукой включил ледяную воду, другой подставил порезанную руку под поток. Космо не сопротивлялся. Он был куклой в руках того, судорожно дрожащей и пытаясь захватить последние вдохи воздуха.       Вода окрасилась в розовый цвет, потом стала прозрачной. Кровь перестала сочиться. Спраут выключил воду, и взгляд упал на грязное, валявшееся на полу полотенце. Без раздумий он сорвал с себя свою же футболку, единственную, по крайней мере, чистую вещь, и, сжав её в комок, с силой прижал к порезам.       — Держи, — прохрипел он, вкладывая руку кудрявого в его же собственную, чтобы тот прижимал тряпку. Пальцы Космо были ледяными.       Мысли в голове Спраута кружились, как осенние листья. Больница или дурка. Тиган отпиздит. Нет. Ни в коем случае. Он не мог этого допустить.       Он знал только одно место, куда можно было спрятать эту рану.       — Идём, — бросил он коротко, хватая Космо за локоть и тяня за собой. Тот послушно пошёл, спотыкаясь, не глядя под ноги.       Они шли по тёмным коридорам, обходя дежурных, словно два парящих призрака. Спраут вёл его на крышу — на свою территорию.       Холодный ветер встретил их, как пощёчину. Кислотный усадил раненого у вентиляционной шахты, а сам полез в свой тайник — щель под шифером.Оттуда он достал полиэтиленовый пакет: украденный бинт с двумя пластырями и зелёнкой. Много в этих окрестностях не сыщешь.       Спраут уселся перед Космо на корточки и посмотрел на его дрожащие руки. Он редко перевязывал других, оставляя припасы для себя.       — Дай руку.       Воспитанник медленно, будто сквозь воду, протянул ему руку. Юноша с зеленой шевелюрой забрал окровавленную футболку.       Раны, чистые от воды, виднелись неглубокими полосками. Он взял зелёнку, намотал ватку на палец и, стиснув зубы, прикоснулся к первой ране.       Космо вздрогнул. Первая по-настоящему живая реакция за весь вечер.       — Не дёргайся, — пробурчал Спраут, но его голос уже не звучал повелительно — он концентрировался на процессе: промазал всё зелёнкой, оторвал кусок бинта, наложил и завязал, закрепив пластырем. Движения были грубыми, но точными.       Здесь не было заботы, это была необходимая процедура по спасению ценного ресурса, находящегося на его территории, и который почему-то отдавал горьким привкусом искупления.       Он обработал и перевязал все порезы. Когда закончил, его руки были в зелёнке, а перед ним сидел его пациент с кривой повязкой на руке, похожей на кандалы.       Они молчали. Ветер выл в трубах, где-то внизу хлопнула дверь, заставив обоих вздрогнуть, но никого не было на крыше. Молчание повисло мёртвой петлёй, из-за которой будет нелегко выбраться.       Спраут поднял взгляд и встретился с глазами напротив. В них появилось что-то, не кроме пустоты. Это было осознание. Осознание того, что не бесследно произошло.       Парень отвернулся. Он не мог выдержать этого взгляда и глаз, смотрящих в душу. Он смотрел на свои позеленевшие пальцы, на бинт на чужом запястье. Захотелось закурить.       И в голове у него сложилась мимолётная и краткая мысль:       «Твоя боль — теперь тоже моя».       Он не сказал этого вслух. Но это понял.        Одержимость нашла свою окончательную форму. Спраут больше не хотел его сломать. Он хотел не дать ему разбиться, а чтобы его мир, построенный на контроле, не рухнул вместе с ним.       Война закончилась. Не победой и не поражением. Ничем.        Они были связаны теперь не ненавистью, а этой раной и этим молчанием на крыше.       А Космо, глядя на белый бинт, чувствовал не облегчение, а извращённое спокойствие. Даже свою боль у него отняли. И, возможно, в этом был единственный для него покой.