Персиковая ветвь в объятьях тьмы. Экстры.

Вечер опустился на их уединенное жилище в горах, и единственным источником света в комнате была масляная лампа, отбрасывающая трепетные тени на бамбуковые стены. Су Гуанжун вернулся из города позже обычного, и на его лице застыла легкая, почти заговорщицкая улыбка. Су Гуанжун пришел в привычном, спокойном молчании, но Ху Чжуанли, чуткий к каждому оттенку настроения супруга, почувствовал исходящее от него скрытое волнение. Су Гуанжун двигался чуть более торопливо, а его взгляд скользил по ушлам комнаты с какой-то тайной целью. Когда последняя миска была вымыта и убрана, Су Гуанжун подошел к своему дорожному мешку, сшитому из потертой синей ткани. Он не стал сразу доставать оттуда привычные дары – кулек жареных каштанов или новую кисть. Вместо этого он замер, словно колеблясь, и его пальцы сжали что-то, спрятанное в глубине. – Вэй-Вэй, – произнес он тихо, и в его голосе прозвучала несвойственная ему официальность, смешанная с сомнением. – Сегодня я… наткнулся на одну рукопись у старого торговца. Она показалась мне… необычной. Он медленно вытащил оттуда тщательно завернутый сверток, перевязанный простой бечевкой. Но даже по способу упаковки было видно, что это неофициальный трактат и не сборник поэзии. Бумага была более тонкой, желтоватой, видавшей виды. Ху Чжуанли с любопытством подошел ближе. Су Гуанжун развязал веревку и развернул бумагу. Внутри лежала книга. Бумага была более мягкой, на ощупь напоминающей шелк. Су Гуанжун не стал разворачивать его при свете лампы. Вместо этого он лишь приоткрыл самый край, достаточно, чтобы Ху Чжуанли смог увидеть иероглифы. Это была не уставная каллиграфия конфуцианских канонов, а более плавный, почти чувственный почерк. И среди строчек мелькнуло слово «нефритовый стебель» – один из классических эвфемизмов, известный любому образованному человеку. Воздух в лачуге мгновенно изменился. Густая, медовая тишина повисла между ними. Ху Чжуанли почувствовал, как по его телу расползается жар, но он не потупил взгляд, на лице заиграла лукавая ухмылка, и его пальцы непроизвольно потянулись к книге. – Торговец сказал, что это… руководство по искусству внутренних покоев, – прошептал он, используя древнее и благородное название для текстов о близости. – Но переписанное не для двора, а… для двух драконов. Он, наконец, передал свиток в руки Ху Чжуанли. Их пальцы соприкоснулись, и прикосновение это было обжигающе-теплым, куда более красноречивым, чем любое прикосновение прошлых недель. Ху Чжуанли, не говоря ни слова, взял книгу. Она была легкой, но в его руках он ощущался тяжелее свинца. Это был не просто подарок. Это было молчаливое предложение. Приглашение исследовать друг друга не только через повседневные заботы и поэзию, описанный на этих пожелтевших страницах. – Мы можем… изучить его вместе, – тихо, почти неслышно, предложил Су Гуанжун, его голос сорвался на полуслове. Еле сдерживая смех, Ху Чжуанли прижал свиток к груди, чувствуя, как бешено, колотится под ним сердце. В этой простой бамбуковой хижине, в свете одной коптилки, этот древний текст стал самым дорогим, самым интимным и самым смущающим подарком из всех, что он когда-либо получал. Он был ключом к новой, неизведанной стороне их тихого союза, обещанием тепла, которое было сильнее зимнего горного ветра за стенами. Посмотрев в глаза Су Гуанжуна, юноша забыл, что мгновение назад этот подарок его рассмешил. – Гэгэ, спасибо тебе, – он тепло улыбнулся. – Даю слово, мы опробуем все, что тут описано!