Персиковая ветвь в объятьях тьмы. Экстры.

Кричаще-алые фонари мигали, словно в лихорадке, отражаясь в лужах, оставленных недавним дождем. Воздух был густым и сладким из-за смеси дорогих благовоний, вина и пота. Здесь, в самом дорогом доме терпимости столицы, пахло грехом, упакованным в шелка и золото. В Золотом зале, откинувшись на груде подушек, дракон Дин Юшэн потягивал вино. Его облик был человеческим, но величие – нет. В глазах с узкими, вертикальными зрачками, плескалась мощь тысячелетнего существа, а Рога под светом отливали тусклым золотом. Он наблюдал за танцем проститутки, но взгляд его был пуст, устремлен внутрь себя – в те времена, когда он свободно общался с братьями, и когда рядом с ним был он. Шум у входа – не обычные приветствия служек, и внезапно оборвавшийся гул голосов заставил его поднять голову. Дракон увидел его. В дверном проеме, залитый алым светом фонарей, стоял он. Высокий, утонченный, в простом, но безупречном темно-синем ханьфу. Его серебристые волосы были убраны в простую деревянную шпильку, а за спиной извивались, сливаясь с тенями, девять пушистых хвостов. Они не были проявлены полностью, скорее, виделись как дрожащий мираж, ореол неземной силы. Это был Сюй Дунян – Девятихвостый лис, которого он не видел со дня падения династии Хуа. Дин Юшэн замер. Чарка с вином застыла на полпути к губам. Он медленно, словно не веря, поставил ее на стол. Золотые зрачки сузились в щелочки. Это не могло быть правдой. Призрак? Мираж, рожденный тоской и дорогим вином? Но нет – от той фигуры веяло знакомым холодком могучей личной силы, тем самым, что он помнил лучше всего. Шаги лиса были бесшумными, а взгляд скользил по залу с легкой, почти презрительной отстраненностью. И вот этот взгляд встретился с взглядом дракона. Сюй Дунян остановился. Его тонкие губы тронула едва заметная улыбка. Дин Юшэн поднялся. Он сделал шаг навстречу, и вокруг них будто сгустилось пространство, отсекая шум и суету дома терпимости. Голос дракона прозвучал низко и хрипло, сдавленный годами невысказанных вопросов. – Сюй Дунян… – произнес он, и в этом имени было все: и радость, и боль, и горечь расставания. – Какие ветры, пусть даже самые порочные, занесли тебя обратно в эту змеиную яму, что зовется столицей? Лис подошел ближе. От него пахло холодным горным воздухом, чуждым этой удушливой атмосфере, и лунным светом, если бы тот мог иметь запах. – Ветра переменились, Дин Юшэн, – голос Сюй Луняна был мелодичным, как перезвон нефритовых подвесок, но в нем звенела сталь. – И я не плыву по ним бесцельно. Я вернулся, потому что пора. Он сделал паузу, его лисьи глаза, яркие и умные, пристально смотрели на дракона. – Я вернулся, чтобы служить истинному императору. – Так значит, слухи правды? – прошептал дракона. Сюй Дунян лишь улыбнулся загадочно, и в этой улыбке был и ответ, и обещание, и предвкушение грядущего. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Дин Юшэн не видел много лет – огонь цели, ради которой Девятихвостый лис был готов пожертвовать даже своей жизнью и перевернуть с ног на голову само небо. В порочном сердце столицы, среди фальшивых улыбок и притворных стенаний, два древних существа стояли друг напротив друга, а между ними витал призрак старой клятвы и дыхание новой. *** Свинцовый рассвет пробивался сквозь ставни, разрезая дымный воздух опочивальни на полосы, в которых танцевала свой замысловатый танец – пыль. Воздух был густой, пропахший кожей, дорогим вином и едва уловимым, терпким ароматом лисьей шерсти и остывшего драконьего жара. Дин Юшэн лежал на спине, рука закинута за голову, наблюдая, как свет играет на выступах его груди. Он все еще был полон тяжелой, животной истомы, сладкого оцепенения после ночи, где годы разлуки были сожжены в одном пламени. Рядом, под скомканным шелком, теплота тела Сюй Дуняна была как затухающий уголек. Шелк зашуршал. И вдруг это тепло исчезло. Дин Юшэн повернул голову. Сюй Дунян встал с кровати. Обнаженный, в сером свете утра, он казался высеченным из старого, полированного серебра. Длинная линия спины, узкие бедра, и те самые девять хвостов, обычно незримые, сейчас были явлены взору. Пушистая, живая сень колышущаяся в такт его движениями, мерцающим светом. Он был поразительно красив, и в этой красоте была нечеловеческая, пугающая совершенством грация. Лис потянулся, и все его тело изогнулось с кошачьей пластикой, сухожилия напряглись, кожа лоснилась. Затем он наклонился, поднимая с пола свое темно-синее ханьфу. Движения его были экономичными, лишенными стыда или кокетства. Это был ритуал, привычный, как дыхание. – Ленивый червь, – голос Сюй Дуняна прозвучал тихо, но ясно, нарушая утреннюю тишину. Он е обернулся, продолжая накидывать халат на плечи. – Небось, думаешь, что раз долг ночи уплачен, можно валяться до полудня? Дин Юшэн хрипло усмехнулся, но не шевельнулся. Он смотрел, как тонкие пальцы лиса завязывают пояс, ловко затягивая узел. Тогда Сюй Дунян обернулся. Его лисьи глаза, яркие и пронзительные сверкнули лукавством. Уголки его губ дрогнули в насмешливой, знакомой до боли улыбке. – Вставай, – сказал он мягко, но настойчиво. – Или ты забыл, ради чего, помимо очевидного, согласился разделить с драконом ложе? Твоя просьба. Лекарство для твоего важного человека. Время не ждет, пока твоя чешуя прогреется на солнце. Лис подошел к кровати, его тень упала на Дин Юшэна. От него пахло собой – холодом и диким медом – и еще едва уловимым железным запахом, тем самым, что нужен был дракону. Запахом его крови. – Ты получил свое удовольствие, Дин Юшэн, – Сюй Дунян наклонился, и его серебристые волосы коснулись груди дракона. – Теперь получишь и плату. Вставай и принеси свой сосуд. Моя кровь не будет ждать вечно. – Дунян-эр, не лукавь. Этой ночью, ты и сам получил удовольствие, – усмехнулся дракон. – Будешь трепать своим длинным языком, это станет твоим последним воспоминанием. В его словах не было обиды или унижения. Была лишь холодная, почти хищная деловитость и та самая старая, ядовитая нежность, которая связывала их куда крепче любых клятв. Дракон понимал: сделка была лишь предлогом для проведения сладкой ночи. И лис как всегда это использовал, ровно как и он сам.