Дуализм

      Последнее, что она помнила перед тем, как упасть в самую глубь жестоких объятий тьмы, — это как ласковые и холодные руки смерти держали её, словно хрустальную слезу, чистую и безгранично переливающуюся на свету всеми солнечными бликами безоблачного дня. Впервые присутствие Аваддона не вызывало дрожи в теле и мурашек по спине Астреи, а близость дарила успокоение; впервые она цеплялась за него так отчаянно, как за последний вдох; впервые она умоляла его не отпускать её, не покидать её. Потому что был тот, кого Астрея боялась больше, чем Аваддона.              Первородное зло.              Зверь.              Отец Лжи, Баал.              Его темница радушно отворила свои двери, стоило сорванному крику первородного ангела донестись до самых недр земли, и приняла она мать и сына как дорогих гостей. До Астреи доносилось только гадкое лязганье цепей, вьющихся вокруг неё, и она была готова потерять ещё и слух, лишь бы не слышать этот звук снова и снова, взывающий к невыносимым воспоминаниям…              Но потом она вдруг почувствовала свет. Не видя его, первородный ангел ощутила его на себе, такой яркий, такой обжигающий, что смог прорезать эту бесконечную тьму. И она потянулась к нему, хотела вобрать его, впитать его, наполнить им своё очернённое грехом сердце. Свет был так ослепителен, что мир её внезапно вспыхнул белым, как лик Шепфа, и в то же мгновение обратился вновь чернотой Шепфамалума.              Астрея потеряла себя в этой душащей пустоте.              Она ощущала, что падает, падает, падает всё ниже и ниже…       

***

      Её разбудил звук шелестящей отовсюду воды, тихий и мертвенно-спокойный, как лёгкий ветер, закравшийся в ветви плакучей ивы у берега реки. Вмиг Астрея осознала, что уже долгое время лежит на мелководье, — её одежда насквозь промокла, а кожа рук и лица сморщилась ещё сильнее, чем морщила её земная старость. С трудом поднимаясь на слабые ноги, она находила наощупь только воду и ничего больше. Астрея не видела цвета, но была уверена, что окружает её красный мир.              В прошлом он строил для неё убедительные и прекрасные пейзажи Земли, чтобы ей было легче поверить в его ложь, но потом, когда правда сошла гноем из-под грубо пришитой к истине маски, темница озарилась своим настоящим обликом — красным, как бесконечные реки крови, пролитые этим демоном.              Запах крови, смерти и разложения никогда не покидал это место. Но Астрея, ухватившись за глубокую рану в рёбрах, посчитала, что сейчас сама пахнет подобным образом. Она смогла только усмехнуться и проглотить подступившие слёзы — раньше она пахла полевыми цветами, собранными венками ей в дар, душистыми маслами, какими женщины натирали её тело в купальнях, но потом от неё несло сырой землёй, свежей кровью из рта с обрубком языка, ослепших глазниц и рваных ран на спине, и горелой плотью после пепелища — такой аромат влёк его не хуже её криков.              Её рана не заживала, и даже на мокром платье чувствовалась проступающая тёплая кровь. В бессилии ей оставалось только ждать, слушая шёпот мелководья в одиночестве. И такое положение полностью удовлетворяло первородную — за эти десятилетия она привыкла к забвению, хотя раньше не представляла и дня без общества её любимых людей. А в этой темнице оставаться без внимания её хозяина было лучшим из исходов. Но, когда зазвенели цепи, будто церковные колокола, извещающие о явлении проповедника этого храма лжи, Астрея сжалась в надежде истечь кровью и слиться с нею в алые воды.              Плеск цепей по воде прекратился, будто хозяин темницы также неожиданно исчез, но Астрея чувствовала его тяжёлое присутствие, преследующий его по пятам могильный смрад и подавляющую звериную силу, которую только оковы Шепфа могли с трудом сдерживать. Она знала, что он стоит поодаль, притаившись, и его пытливый взгляд изучает её сгорбленную тёмную фигуру открыто, нагло, смакуя жалкую тень, что осталась от первородного ангела чистого света, с особым азартом. Все его наслаждения были извращёнными, и Астрея хорошо запомнила, какое удовольствие ему приносила её слабость. А сейчас она вновь в его обители, раненная и обессиленная, находится в полной его власти.              Астрея молчала, плотно поджав обвисшие сухие губы. Ей было нечего сказать ему первой. Впрочем, она бы предпочла не говорить ему ничего, не отвечать на коварные вопросы, не становиться жертвой его паутины лжи, где оказаться глупой мушкой — очень просто.              — Вижу, Небеса тебя не пощадили и на этот раз, свет мой, — но Баал всё-таки заговорил, и голос его вездесущий заставил Астрею лишь сильнее согнуться. — А людской мир, не изменяя своим гнусным привычкам, обобрал тебя до нитки и оставил даже без вечной молодости и красоты.              Звон цепей приблизился, а вместе с ним мир темницы стал постепенно меняться: мелководье иссохло и поросло свежей травой, затрещали ввысь деревья, донёсся средь буйных кустов свежий ветер, и будто бы ночная прохлада опустилась на землю. Но вместе с природной тишью зарождалось и нечто злое — розы, вспыхивающие красными бутонами на кустах, медленно полнили лёгкие ангела дурманящим, тягучим как яд, ароматом. Но для Астреи они несли запах смерти, прятали сладковатую вонь гниющей плоти в своём дыхании, хранили на лепестках капли чужой крови, были немыми свидетелями боли.              — Где твой сын? — Астрея не желала продолжать начатый монолог демона и спросила у него нечто иное.              — Какой именно? У меня их много, — а Баал поддержал её слабую попытку, отвечая как всегда уклончиво.              — Аваддон.              Он рассмеялся, и смех его клокотал по всей темнице.              — Свет мой, он и твой сын тоже.              — Нет, он только твой сын. В нём нет и капли моего света, а твоя тьма в нём, напротив, бьёт через край.              — Ошибаешься, Астрея. Ты так ослеплена светом, что не видишь больше других тонов жизни, — Баал смаковал каждое слово, от которого ангел всё сильнее и глубже вдавливала пальцы в рану, лишь бы не слушать его притворных речей. — Видишь ли, Аваддон — есть начало и конец, и для его перерождения был необходим союз Тьмы и Света. И в нём есть то, что ты так упорно не замечаешь или попросту не хочешь замечать.              — Если бы всё было так, как ты говоришь, то он бы не принял твою сторону.              — А кто же, нежели Тьма, приняла его и взрастила, когда родной Свет пытался его убить? — Его цепи оглушительно лязгнули, словно рявкнули в унисон своему заключённому, и звук раздался очень близко.              — Тьма всегда потакает обидам, старательно зализывает каждую мелкую ссадину, и это делает её такой привлекательной, потому что она кажется сострадательной и всепонимающей. Свет же кажется холодным и пустым, но он ведёт к правильному пути, не выложенному лепестками роз, — только их шипами. Истина всегда сурова, и моя заключается в том, что я хотела в первый раз исправить совершенную ошибку на корню. Мои действия были продиктованы не слепой ненавистью, а любовью к обречённому человечеству, и Аваддон это понимал.              — Действительно, Аваддон понимал тебя и никогда не осуждал, поэтому позволил забрать себя ко мне. В конце концов, он послушал тебя и дал человечеству ещё один ничтожный шанс, за который он сейчас отвечает предо мной. Не означает ли это, что в нём есть хоть крупица твоего света?              — Он сделал это из эгоистичной любви ко мне, а не к людям. Он уверен, что их всё равно ждёт один неутешительный итог.              — И это для тебя всё равно ничего не значит? Неужели за тот краткий миг вашего трогательного воссоединения в твоём разбитом сердце не вырвались ростки материнской любви? Неужели ты не надеешься, что он защитит тебя от меня?              — Нет, — её ответ вырвался из теснившей грудной клетки глухо.              — Ты его не увидишь.              — Пусть будет так.              — Вот уж не подумал, милая Астрея, что смогу однажды назвать тебя бессердечной. Ты ведь была совсем другой, не похожей на своего Отца… — слова демона переплетались с цепями, кружили вокруг Астреи, пока не раздались у самого её уха: — Как же тебя изменили люди и твоя безответная любовь к ним.              — Не люди меня изменили, а ты, — выдавила из себя Астрея, давясь чёрными, как копоть, слезами, которые Баал подбирал языком.              — Я ли сделал тебя старой? Я ли ослепил тебя? Я ли вырвал тебе крылья? Я ли бросил тебя одну, прозябать и влачить жалкое существование? — он задавал риторические вопросы, а руки его сжимали всё крепче её запястья и плечи. — Я собрал тебя воедино. Я дал тебе силы встать на ноги…              — Из-за тебя я потеряла свой свет. Ты извратил всю мою суть. То, что ты видишь сейчас, — плод всех моих решений и ошибок, а ты — моё главное наказание…              Судорожно закашлявшись, Астрея уже не могла сдержать разрывающих её лёгкие рыданий, от которых рана разрывалась с каждым рваным вдохом.              — Свет мой, не храбрись так. Я же вижу твою боль, — говорил он ласково, почти полюбовно убирая её руку с кровоточащего бока, но сам загонял ужасные когти ей в рёбра. — Позволь мне содрать это отвратительное земное обличие и явить твоё истинное лицо.              Её согласие оказалось ненужным, ведь не успела первородная опомниться, как её захлестнул с головой новый прибой боли, окативший до кончиков пальцев, отчего она вся забилась мелкой дрожью. Чуть не упав в оцепенении на землю, Астрея была подхвачена стальными тисками его рук, удерживающих её оттого, чтобы она в припадке ползущей по венам, словно черви, боли не расцарапала свою кожу в лоскуты. Но постепенно, помимо раздирающих изнутри тысячами мелких паразитов-личинок, ангел почувствовала, как меняется: кожа становилась гладкой, исчезла немота в суставах, возвращалась густота волос, — но она всё также оставалась слепой.              — Ты провела всё это время в ненавистной тебе темноте, — издеваясь, сказал он. — Неужели ты не хочешь увидеть этот мир в иных красках, кроме чёрного?              — Лучше не видеть ничего, чем смотреть на тебя, — выплюнула она и сама удивилась тому, как окреп её голос.              Но Отец Лжи только утробно рассмеялся, видимо, ожидав подобного от неё в ответ. А затем раздался жуткий треск костей, такой, что Астрее показалось, будто это её кости ломают с чудовищной лёгкостью, но источник звука находился рядом — настолько оглушительным он был.              Это менялся Баал.              У него было много личин, а в притворстве ему не было равных, ведь именно он породил обман и неправду. Его истинное же обличие, когда-то давно открытое Астрее, абсолютно точно воплощало выражение «истинный грех» — такое же уродливо-манящее в своей неправильности, но не растерявшее при этом прирождённого изящества. На людских изображениях он всегда представал любым, но не собой: от нечёткого силуэта в тёмной мантии до звероподобного чудовища, сношающегося на оргиях. Миазмы его лжи отравляли человеческое сознание, и всякие свидетели его тёмного величия сходили с ума от картин ужаса, которые невозможно было описать словами или кистью.              Тот Баал, что был с ней рядом, касался её, ломал её, — всего лишь искусно созданная иллюзия из плоти и крови, что дарила ему единственную возможность бродить по собственной клетке и почувствовать хоть что-то. А настоящее его тело находилось далеко, в глубинах темницы, окутанное множеством цепей; Астрея видела его лишь раз, но навсегда запомнила тот страх от лицезрения его второй ипостаси, истощённой и окаменевшей, в какой демон был побеждён Шепфа, но всё ещё внушающей непомерное чувство ничтожности в сравнении.              И, когда хруст костей затих, Астрея вздрогнула от неожиданно нежного прикосновения чей-то небольшой ладони к её щеке. У Баала, она помнила, была грубая кожа, длинные когтистые пальцы, вскрывавшие её тонкую кожу как паутинку, но у этих маленьких рук, осторожно обхвативших её лицо, были короткие человеческие ногти. Эти руки влекли её вперёд, где она почувствовала сначала слабое дыхание, а затем поцелуй сухих губ на своём правом глазу. Но плоские, безжизненные губы Баала никогда не смыкались, оставляя открытым его оскал из неровных, жёлтых зубов и клыков, что разрывали её плоть в порыве животной страсти. А этот поцелуй был мягок и учтив, лишь легонько уколовший через веко какой-то маленькой капелькой яда, и тоже самое Астрея почувствовала на левой глазнице.              Вырвавшись из несильной хватки незнакомых рук, она чесала, почти выдавливая, заболевшие глаза, в которые будто опять кинули горсть песка с мелкими камешками. Окружавшая её темнота вдруг запестрила разноцветными кругами, яркими пятнами, от каких загудела голова.              — Ну же, открой глаза, — позвал тихий голос.              И Астрея последовала за ним, послушалась его и медленно раскрыла дрожащие веки, но была тут же ослеплена почти забытым до этого момента зрелищем — цветами жизни. Пока она часто моргала, мир для неё приобретал всё больше чётких линий: теперь она видела, что окружала её синяя ночь в изумрудном саду, а дурманящие розы на кустах чернели в тенях. Но краем глаза ангел заметила странный силуэт и, обернувшись, её бросило в холодный пот — на неё смотрело её же каменное изваяние, памятник её казни людьми. Астрее стало невыносимо тошно от этого места, созданного из её кошмаров. Она неотрывно смотрела на статую, и тогда чужая рука тронула её за плечо, заставив вновь посмотреть назад.              Перед ней был человек в цепях.              На трупной коже спутанные волосы горели алой кровью, как и свежий шрам-крест от шеи до паха вдоль узкой грудной клетки, и бордовые искусанные губы. Астрея резко отшатнулась и попятилась на локтях прочь от снисходительно улыбающегося узника — в нём она видела и мужчин, заносящих вилы и факелы над её безвольным телом, и женщин, плевавших в неё проклятиями, и детей, которые больше не бросались в её утешающие объятия, а безучастно наблюдали или брали пример с родителей, поднимая булыжники, что ранили её больше всех ножей. Новый облик Баала бередил все её старые, незажившие раны минувших дней, отчего у первородной перехватило дыхание от ужаса. Поскользнувшись на мокрой от росы траве, она упала на спину, а демон в облике человека куда ловчее подкрался к ней на четвереньках, перебирая цепями, и навис сверху.              — Я, также как и ты, люблю людей, — сказал он, показав мелкие зубки. — Таким я нравлюсь тебе больше, не правда ли?              Одним лёгким рывком он заставил её сесть на колени так, что они чуть не столкнулись лбами, но теперь Астрея могла рассмотреть его новую личину во всех мельчайших подробностях: от бледных ресниц и красноватых, будто заплаканных, век у чёрных наглых глаз до количества всех мелких швов, украшавших его худое мальчишеское тельце.              Взяв её руки в свои, Баал вёл еле тёплые ангельские пальцы по своей холодной коже лица, шеи, кончиков ушей и ключиц, как бы вверяя, что всё перед ней — взаправду.              Но Астрея качала головой:              — Ложь… Это всё ложь. — Она перевела взгляд с него на свои нежные, гладкие ладони. — Всё, что я вижу — это ложь…              — Я показываю лишь то, какой я вижу тебя. — Баал прикоснулся к подбородку ангела и заставил посмотреть ему в глаза. — Невозможно красивой, слишком хорошей и для людей, и для Небес…              Но внимание Зверя от её лица плавно утекло чуть ниже, к чёрному испорченному платью. Ухмылка, расплывшаяся на его губах, не понравилась Астрее, только было уже поздно — Баал тут же вцепился в жалкую ткань и стал тянуть и рвать на тёмные лоскуты.              — Такую красоту грех скрывать под этими грязными тряпками! — смеясь, приговаривал он.              Когда ангел осталась нага, она не закрылась руками — в ней не было стыда перед своим телом. В далёкие времена нагота была для неё естественна и невинна, но с Баалом она впервые ощутила липкое смущение за свою обнажённую красоту и смущение это было продиктовано ничем иным, как грехом. Сейчас же ей нечего было перед ним скрывать — всё это он уже видел и испробовал, но никак не мог насытиться, сжимая её в удушающих ласках. Баал взял в ладонь её запястья и поднял над головой, и нанесённая небожителями на Земле рана открылась перед его взором, вновь заливаясь кровью от напряжения мышц.              Какое-то время он безмолвно наблюдал за откровенно представшей ему картиной: как первородный обнажённый ангел в мученической позе с поднятыми руками, которым так не хватало цепей, сидела перед ним на коленях; как от тяжёлого дыхания часто вздымалась её грудь, а на лбу выступала испарина, отчего тонкие белые волосы липли паутиной на лицо; как эти холодные глаза, где плескалась смесь страха и упрёка, смотрели прямо на него исподлобья, и бледные губы скривились в тонкую полоску, лишь бы с них не сорвался стон боли; как из рёбер по белой, почти прозрачной коже бежали ручейками красные змейки. Такой вид создания Шепфа более чем удовлетворял эстетические потребности Баала, и, припав губами к сладострастному источнику её боли, он восполнял и давно забытую потребность во вкусе крови ангела. Нарочито медленно растягивая удовольствие, Баал проводил шероховатым, длинным языком и прислушивался к редкому дыханию Астреи, которая боялась сделать и вдоха. Вдоволь напившись, он в последний раз лизнул её рану, и кожа на ней стала стремительно срастаться.              Когда он бросил её запястья, Астрея выдохнула и схватилась за заживший с виду бок — кровотечения как ни бывало, но боль всё ещё пульсировала изнутри. Зверь никогда не обладал даром исцеления, а сотворённое им чудо было очередным обманом, будто нарыв покрыли толстым слоем грима. Заметив, что ангел почувствовала брешь в его мнимой заботе, Баал улыбнулся как ребёнок и потянулся к ней снова, чтобы заключить в надёжные объятия. Казалось, что ему всегда будет мало, недостаточно, он жался к ней всем телом, а Астрея давилась его тьмой, что впитывала без остановки. Уткнувшись в шею, демон обжигал её горячим дыханием и ледяными губами, ловящими малейший дрог венок под кожей, а руками убирал блестящие как серебро волосы со спины, гладил лопатки и короткими ноготками пересчитывал маленькие аккуратные позвонки.              — В отличие от твоего Отца, я крылья не вырываю — я их дарую, лебёдушка моя. Так не бойся их раскрыть, — звал он совсем тихо, но отчётливо рядом с её ухом. — Здесь твоя суть не является строжайшей тайной, как на Земле. Дай мне их увидеть…              Но Астрее не нравилось, с какой настойчивостью Баал умолял явить ангельские крылья, и она попыталась отдалиться. Однако Зверь перехватил её пути к отступлению, сильнее прижав к себе, и в два счёта рассёк кожу на спине внезапно выросшими острыми когтями. Не удержавшись, Астрея взвыла и вцепилась пальцами в траву, чтобы даже в этом порыве слабости не ответить на объятия чудовища. Грудь её горела огнём, а спину драли прорывающиеся не по своей воле крылья, что застилали новоявленное зрение Астреи туманной пеленой.              Но стоило ей раскрыть во всю ширь белоснежные, словно снег, крылья, как Баал, наконец, отстранился, внимательно их рассматривая. А Астрея, опомнившись, вытерла с лица испарину и неловко попробовала размять крылья — она уже и позабыла, когда в последний раз летала.              — Полетай, — сказал Баал, наблюдавший за её неумелой разминкой. — Ты всегда делала это так величественно и прекрасно. Я уже давно не знаю такого полёта, так позволь посмотреть, как летаешь ты.              Шепфа, перед тем как заточить демона в тюрьму, вырвал ему крылья в наказание, лишив таким образом всех свобод, что полагались бессмертным от рождения, но Баалу они оказались не так уж и нужны — он свободно парил по воздуху, отрицая все законы божьи. И ангел недоверчиво покосилась на него, не веря, что Баал мог так скучать по обычному полёту.              — Если полетишь очень быстро, то сможешь найти выход отсюда… как раньше, — будто невзначай напомнил он.              Это была ловушка, настолько откровенная, что Астрея засомневалась, а мог ли Отец Лжи так плохо лгать? Он ведь ни за что не позволит ей уйти из темницы, не даст и шанса улизнуть, что она и сделала, когда фасад его отравленной «истины» покрылся язвами проступающего обмана, и ангел улизнула, стоило Зверю отвлечься, пускай и её побег не значил ничего — она несла в себе грех. А теперь он дал ей выбор: уйти или остаться нести своё бремя узницы добровольно. Но это была лишь очередная его иллюзия — неважно, что выберет Астрея, ведь при любом исходе её ждут бесконечные муки.              И всё же её манило желание взмахнуть крыльями после стольких лет, возможно, в первый и последний раз. Она и не будет пытаться избежать мучений, а только на мгновение попробует ощутить вновь, каково это — парить над землёй.              Баал же пристально следил за ней и, не шевелясь, оставался мрачной тенью, немым зрителем перед явлением чего-то божественного. Смиренно сложив скованные цепями руки на коленях, он безучастно ожидал её следующего шага, будто бы и взаправду не собирался ей как-то мешать. И Астрея, одним невесомым толчком от земли, вспорхнула ввысь, свободно раскинув крылья. Белым лебедем с красной грудью она возвышалась над садом прошлых ошибок, парила под фальшивым звёздным небом, где никто не ждал её домой, и на одно мгновение Астрея почувствовала что-то в глубине уснувшее мёртвым сном — покой. На одно мгновение ей показалось, что она пробудилась от бесконечно долгого кошмара и летала невидимым лунным светом, пока её любимые дети мирно спали под защитой их ангела-хранителя.              Ей не хотелось смотреть вниз, видеть там кроваво-бордовую тень Баала, будто куница, ждущая, когда же ангел оступится, чтобы в тот же миг подхватить раненую птицу и затащить в своё звериное логово.              Её единственным преступным желанием было задержаться в этом покое чуть дольше, не возвращаться обратно во тьму, не узнавать заново, каково это — падать.              Но скользнувший до слуха звон цепей заставил её опомниться слишком поздно — холодный металл резко обжёг щиколотку и с нечеловеческой силой потянул ангела вниз.              Звёзды кружились в хороводе, весь мир заплясал красными и оранжевыми пятнами, когда Астрея с громким плеском упала на проявившееся мелководье. Сад исчез, розы уронили свои лепестки на воду, а первородная не могла пошевелить и кончиком своих переломанных перьев.              Падать оказалось всегда нестерпимо больно.              Звон цепей повторялся, множился, а по воде пошли круги, но Астрея оставалась неподвижной. Тогда грубым рывком её поволочили по воде за привязанную к ноге цепь, сдирая её белую кожу до крови. Ангел тут же опомнилась и попыталась упираться, но в воде не было чего-то, за что можно было ухватиться. Перевернувшись на спину, она увидела Баала, тянущего её цепь на себя.              — Каждой птичке нужна своя клетка — так считал твой Отец, — скрипел он двоящимся голосом, мерзко посмеиваясь. — Впервые готов с ним согласиться — держать кого-то на привязи очень приятно.              Астрея могла бы оспорить его богохульные изречения, сказав ему, что Отцу нет никакого низменного удовольствия от зла на цепи, что в демоне играет желание сменить роль узника на роль тюремщика, но давилась всеми словами в потоке боли и застилавшей лицо розовой пене. Волны и цепи прибили тело ангела к ногам Баала, и он, схватив ту за шею, приподнял над мелководьем, но не успела Астрея закашляться железным привкусом на языке и задохнуться от его хватки, как спиной почувствовала грубый и холодный камень. Зверь оставил её на коленях, выгибающей спину из-за остро уткнувшегося меж лопаток огромного булыжника посреди воды, с вздёрнутыми вверх руками, что сдавливала вьющаяся железной змеёй цепь.              Этот мученический вид первородного ангела приводил демона в неописуемый восторг. Поэтому, поравнявшись с ней, Баал заставил Астрею поднять красные от слёз глаза и сказал без прежних ужимок:               — Эта цепь тоже создана Шепфа. Чувствуешь Его присутствие?              Конечно же она чувствовала. Даже крупицу Его силы она бы узнала из потока бесконечной энергии мира и не могла сдержать новых слёз.              — Ну-ну, не рыдай понапрасну, свет мой. Ты же хотела встретиться с Отцом, не так ли? — Он взял её подбородок, когда она попыталась отвернуться. — Я нашёл способ, как исполнить твоё желание, даже если Отец твой мёртв.              Самую маленькую, самую невинную мечту Отец Лжи был способен извратить, исказить до худшего кошмара, от которого Астрея беззвучно лила чёрные слёзы, что было учтиво подобраны пальцами Баала.              — Всякий, кто связался со мной однажды, понесёт эту связь до конца жизни. Ты никогда не сможешь сбежать, и я никогда не позволю оставить меня вновь. В конце концов, ты мнишь меня своим наказанием… Что ж, тогда я буду таковым для тебя. Настолько, что ты вырвешь на себе волосы, чтобы сплести из них петлю.              В довершении своей клятвы Баал закрепил её поцелуем, что был неожиданно нежен для этого бессердечного существа, почти невинен как поцелуй юных влюблённых. Оторопевшая Астрея сомкнула губы и замерла, утыкаясь затылком в камень, только бы быть дальше от него. Не верилось ей во внезапную перемену привычек Зверя, как в тот же миг он с животным остервенением вгрызся ей в рот. От неожиданности Астрея закричала ему в глотку, и он это с удовольствием проглотил вместе с её нижней губой.              Она кричала навзрыд ещё, казалось, вечность, обливаясь кровью по шее и груди, а когда открыла глаза, то увидела перед собой глухую пустоту бескрайнего мелководья. Иллюзорный облик его исчез, но Астрея нутром ощущала его внимание на себе где-то в красной дымке. Иногда ей чудилось, что слышала его далёкий, стучащий в висках смех. Но он всегда наблюдает.              И ему было хорошо. Ведь, наконец, страдал не только он.