Дуализм

      Когда её изодранные губы зажили, а руки и ноги онемели, он пришёл. Тяжёлая, содравшая кожу на запястьях ангела, цепь взметнулась вверх и отпустила Астрею, но та, от неожиданности краткосрочной свободы, упала на мелководье. Спина саднила от синяков и кровоподтёков, оставленных острыми выступами камня, а распрямить затёкшие колени казалось невозможным. Распластавшись на алой воде, Астрея просто ждала, что же уготовил ей хозяин тюрьмы на этот раз.              Теперь, с возвращённым зрением, она видела, как менялся однообразный мир вокруг неё: повсюду запестрела зелень садов, а небо стало дымчато-розовым, пока где-то там, на несуществующем горизонте закатное солнце оставляло прощальные поцелуи на белых колоннах высокого храма — Астрея знала это место, ведь это был сад при церкви, куда она направляла людей молиться богу, её Отцу-создателю. Под её безжизненной спиной росли кусты, мягкие-мягкие, шелковистые, но пьянящий аромат роз Астрея заметила тут же и попыталась подняться, но тело её не слушалось.              — Отдайся им, и боль утихнет, — прошелестел вкрадчивый голос в её голове.              Дёрнувшись, Астрея не послушалась и упала с кустов на траву, осыпанная лепестками роз. Тогда она увидела его — Баал стоял на четвереньках как зверь, и чёрные глаза его следили за ней, насмехаясь одним лишь взглядом. К ней он подступал медленно, крадучись, будто боялся спугнуть, но это была всего лишь игра с уже раненой жертвой. Каждый его шаг сопровождался хрустом костей и звоном тянущихся цепей, отчего Астрея вся сжималась, не сводя с него испуганных глаз. Но, приблизившись, Баал только невесомо поднял её и уложил обратно на ложе из роз, словно упавшую игрушку.              — Ну что, лебёдушка моя, как тебе жизнь в оковах? — спросил он, присев у её ног. — Мучительно, не правда ли?              Но Астрея хранила молчание и неотрывно смотрела на него уставшими глазами.              — Все ваши правила, которые вы диктуете людям, — такие же цепи, только невидимые. Но стоит выйти за их пределы, как я, — и вот уже оковы более чем материальные. — Демон с силой дёрнул цепь, обвившую его шею, где на миг мелькнули кровавые борозды. — Мы все рождены свободными как птицы в полёте. Так ли правильно сажать птиц в клетки?              — Птицы по природе своей знают, насколько высоко и далеко им дозволено летать, а люди — нет, — глубоко вздохнув, тихо ответила Астрея. — Шепфа дал им мораль и правила, что ведут к благодати, а ты поощряешь свободу, прокладывающую дорогу исключительно в геенну огненную.              — Но люди охотнее склоняются ко тьме, где есть удовольствие при жизни, а не призрачная надежда получить покой после смерти.              — Люди идут, будто стадо, за тобой, как за вожаком, потому что ты, Зверь, такое же животное, дикое и неблагоразумное.              От таких громких слов Зверь открыто рассмеялся.              — Ты изменилась, Астрея. Даже нагая и искалеченная ты смотришь на меня сверху вниз, как на убогого. Неужто след твоего Отца взыграл в тебе? Тот ведь тоже посадил меня на цепь, как скотину… А знаешь почему? Потому что нет пути истинного, свет мой, — есть только страх. И Шепфа боялся, что я оказывал огромное влияние на людей, что Шепфамалум становится слишком силён. Он хотел править один, поэтому запер меня и моего Создателя прозябать в тюрьмах. Это, по-твоему, ваш милосердный бог? Тот, что оставляет медленно гнить, а не убивает сразу?              — Шепфа не убил вас, потому что это нарушило бы равновесие. Ему нет нужды в бесчисленных и бессмысленных убийствах, в отличие от вас, — отвечала Астрея, объясняя простую истину. — Ты же был прародителем грехов, из твоей лжи рождались все пороки, а твоей жестокости не было предела. Убив тебя, как Шепфамалум убил Люцифера, Шепфа не привёл бы мир к нужной гармонии. Он оставил тебя здесь, в заключении, чтобы ты раскаялся.              — Раскаялся? — это слово, по какой-то причине, привело Баала в восторг. — Ты сама-то веришь, что подобное возможно?              — Пути Шепфа неисповедимы.              Успешно её разговорив, Баал лениво усмехнулся и, не поддержав беседу, потянулся к розовым кустам, откуда рвал цветы на длинных стебельках. Затем, цветок за цветком, он отрывал бутоны, а шипастые стебли в его руках становились податливыми и гибкими, из каких он связывал подобие венца.              — Знаешь, почему я вспомнил именно это место? — неожиданно спросил Баал, на что Астрея покачала головой. — Здесь я впервые встретил тебя.              Предаваясь воспоминаниям, Отец Лжи улыбался, и продолжал украшать венок алыми бутонами.              — Ты явила людям новую веру, построила им рай на земле, а они, взамен, воздвигли первую церковь, где стали поклоняться свету… Я тоже пришёл посмотреть на это, оставаясь в тени, а ты и не заметила меня. Даже в людском обличии ты излучала так много света, что к тебе, ненароком, и я захотел протянуть руку. Что уж говорить о людях… Ты стала чудесным даром от Шепфа для них, настолько прекрасным, что хотелось разорвать тебя.              Венок был закончен, и Баал взглянул на неё, но взгляд его было невозможно понять, издевательски насмешливым и до боли тоскливым его чувствовала Астрея.              — До чего же жестокую судьбу уготовил тебе Отец. Оставил без внимания, стерев любое твоё упоминание на Небесах. А ты ведь всего лишь хотела жить…              — Я ослушалась его запрета — я раскрыла людям свою суть. За эту ошибку меня справедливо карали, и я не могла молить Шепфа о спасении своей души. Я молилась только за людей, которым была отдана. Я должна была отдать им всю себя, без остатка. Я должна была умереть…              — Люди — дети Шепфамалума, но вот уж никак не твои. Они рождены во тьме, они грязны и слабы, а ты, дитя света, не должна умирать за них.              — Я была создана для них, весь смысл моего существования был в том, чтобы указать им своим светом путь. И, если они увидели во мне тьму, — пускай. После содеянного они бы поняли, что натворили, и начали бы молиться за свой грех. Такова была моя судьба, но моя слабость выбрала свои эгоистичные желания, за которые я проживаю своё бессмертие в муках с тобой. — Астрея не могла сдержать слёз, что неизбежно катились по её щекам во время сбивчивой исповеди.              — Тогда, свет мой, этот розовый венец по праву твой.              Подобравшись ближе, Баал аккуратно, поправив её волосы на лбу, водрузил наказание и искушение в одной короне на голову ангела и придавил так, чтобы острые шипы точно вонзились в кожу. Слёзы смешивались с кровью на лице, и демон заботливо их убирал своими губами, обнимая её немое тело теснее.              В этом круговороте отвращения от его нежелательных ласк, тошноты от вездесущего запаха роз Астрея терялась, кровь застила её глаза, и она смыкала веки в надежде заснуть вечным, беспробудным сном без сновидений. Но даже в этом полузабвенном состоянии она почувствовала чьё-то чужое присутствие, кого-то до этого неизвестного. Это не было похожим на пугающую ауру Аваддона — это был кто-то иной…              — Кажется, тут есть ещё один бессмертный? — неуверенно задала вопрос Астрея, отрывая Баала от своих губ. — Это… ангел?              — Так и есть, — подтвердил демон, покачивая сорванный бутон в пальцах. — Ещё одна несчастная пташка угодила ко мне в клетку. И ты его знаешь, свет мой. Он давно навещает меня. На него я отвлёкся, когда ты осмелилась ускользнуть из моих объятий… Но он не узнает ни про тебя, ни про нашего сына. Ему это ни к чему.              Астрея поджала губы. Сердце её сжималось от образа бедного, мечущегося ангела, по незнанию попавшего в паучьи сети первородного зла и обречённого на вечные муки, какой была и она сама когда-то.              — Между прочим, этот ангел так похож на вас, первородных, — продолжал Баал. — Беловолосый, голубые как небо глаза, такой же холод в душе… Удивительно скудная фантазия была у вашего Создателя, потому что все твои братья и сёстры для меня были одинаковыми. Но ты…              Он оторвал взгляд от цветка и повернулся к ангелу, вкладывая бутон розы ей меж губ — прямой намёк, что в этот момент она должна выслушать его и не проронить и слова, накрытая обетом молчания.              — Ты всегда отличалась. Не было в тебе этой ангельской заносчивости и надменности. Ты смотрела на каждую тварь в этом мире с любовью и состраданием. Даже на меня ты никогда не смотрела с отвращением, а лишь со страхом и печалью. Оттого ты была так прекрасна… Но всякая красота до неприличного скучна, и тебя я хотел осквернить, обезобразить. Ты представить себе не можешь, как ты ужасно красива в крови…              Конечно же Астрея могла себе это представить — она помнила отчётливо, как приползла в женский монастырь изувеченная, в когтистых отметинах Зверя, молящая о пристанище у бога, которого не заслуживала. За долгие годы, проведённые подле Баала, Астрея ясно уяснила, что боль, будь она физической или душевной, — это единственное его наслаждение. Даже его фальшивый человеческий облик таил в себе это восприятие красоты: тело юноши, так похожего на идеал утончённости эфеба, было обезображено грубым шрамом, разрезающим поперёк грудную клетку, и многочисленными синяками и ушибами.              Склонившись над ней так, что красные волны волос ниспадали на шею ангела, Зверь безжизненным голосом у её виска сказал:              — Из-за тебя я осознал всю прелесть роз.              Его мёртвые губы легли на бутон цветка, что сделало этот поцелуй почти сакральным, но меж них скользнул длинный язык, протолкнувший розу в самую глотку Астреи. Та, давясь гадкими лепестками, в порыве ужаса стала брыкаться, вырываться в попытке оттолкнуть демона, но его тиски захлопнулись — руки крепко-накрепко держали её, не давая прекратить сладострастное мгновение. Хватаясь за жалкие вдохи, Астрея держалась за утекающее сознание в бессознательной борьбе и впивалась ногтями в серую кожу на плечах Баала до чёрной крови, отчего ощутила у себя во рту его блаженный стон.              Отвратительная роза была проглочена, и Баал позволил Астрее высвободить из его капкана объятий и откашляться лепестками с капельками крови расцарапанной гортани. От пережитого унижения она вмиг позабыла об ужаснейшей слабости в теле — ей хотелось бежать, бежать без оглядки, бежать куда-угодного, как можно дальше от него. Но вся темница, все её бесконечные пустынные пейзажи были у её единственного узника на открытой ладони. И он не намеревался давать ей даже иллюзию свободы, какой был лишён сам, настойчиво увлекая ангела обратно на их ложе.              Его желания были до ужаса прямолинейны, особенно когда его рука вела к низу живота, оглаживая молочную кожу внимательными движениями. Баал и до заточения был ненасытным в угождении своей плоти, но столетия одиночества сделали его изголодавшимся зверем, которому бросили на растерзание кусок нежнейшего мяса с костью.              Но вдруг её уха коснулись страшные слова:              — Я думаю, мы должны попробовать ещё раз.              Непонимающе она посмотрела на него, надеясь, что не так расслышала его.              — Аваддон, конечно, — настоящее чудо, рождённое от нашей крови, но ты никогда не представляла, каким могущественным был бы метис от союза первородных ангела и демона? Меня, признаюсь, одна эта мысль будоражит.              Астрею же эта мысль никак не будоражила, а вызывала неподдельный страх. Её нежелание определённо было для демона вещью, через которую можно легко переступить, поэтому попыталась подойти к отказу с другой стороны:              — Я… всё ещё стара. Моя молодость — это только обман, созданный тобою. Я не смогу выносить ещё одно дитя.              — Пока ты находишься здесь, твоя молодость — истина. Ты сможешь выносить и родить, — но Баал не отступал.              Тогда Астрея сказала то, что должна была сказать ещё давным-давно, ещё людям, молящим открыть им её суть:              — Нет.              Недоумённо захлопав девичьими ресницами, Баал посмотрел на неё по-новому — с явным интересом и азартом.              — Нет? — переспросил он, будто пробовал это слово на вкус.              Астрея замотала головой.              — Впервые слышу отказ из твоих уст, — и это его странно обрадовало. — Ты действительно изменилась, Астрея…              — Хоть секи меня цепями, хоть отрывай от меня плоть часть за частью — не услышишь от меня больше согласия. Я не позволю династии зла продолжаться! — в сердцах заявила она, предчувствуя, что за подобное Зверь станет над ней издеваться с особым изощрением.              Но его руки необычайно нежно скользнули вверх к плечам, оглаживали их и притягивали к себе.              — Мне нет нужды мучать тебя, Астрея, но ты сама просишь об этом. Прими меня полностью, и твоё сердце заживёт, я клянусь. Ты уже подарила мне сына, а за это другие матери моих детей получали всё, что только желали. Ты вольна просить меня обо всём, а я с удовольствием объявлю тебя королевой нового мира…              — Лжёшь.              Одним брошенным словом Астрея оборвала его поток сладких речей и фальшивых обещаний. Если бы она приняла его тьму полностью, то это бы не исцелило её, а наоборот, — испепелило без остатка, как однажды случилось с чистым светом Люцифера. Голос хозяина темницы был ласков, но нрав — жесток, и все те дьяволицы, нёсшие от первородного демона детей, ложились под него на оргиях в первую очередь за его внимание и расположение к их не очень высоким персонам, а после рождения наследников оказывались неинтересны Владыке Преисподней, и интерес его возрождался вновь лишь с новым зачатием.              А Баал продолжал настойчиво жаться к ней всем телом, кожа которого холодила смертью, но внутри клокотал адский огонь, жгущий ангела подобно раскалённому железу; обволакивал тянущимся за ним смрадом приторно-мерзкого разложения, свежей крови, животного мускуса и семени, что впитывалось под кожу первородной; душил могильными поцелуями, сдерживал животные порывы оставить клеймо зубов на ней, чтобы она сама отдалась этой плотской любви, выгнулась навстречу и податливо вильнула бёдрами, сорвавшись на стон. Но Астрея оставалась безучастной; она даже не пыталась остановить его, ведь если он чего-то захотел — он это обязательно возьмёт и выгрызет.              И тогда дьявольский шёпот зазвучал громче, расползаясь под кожей адскими змеями:              — Ну же, не будь такой же холодной как Снежная долина твоей сестры. Ты ведь знаешь, как это приятно…              Астрея не поддавалась, но шумно вдохнула, когда ладонь легла на внутреннюю часть бедра и скользнула выше. Тело её свёл спазм отвращения, каждый миллиметр кожи, которого касались его жадные пальцы, ощущался ей грязным, потому что Баал и был грязью, что очерняла первородную снова и снова, затмевая её свет.              — Ваша святая строгость лишает стольких удовольствий, особенно наслаждений плоти, — Баал смаковал слова ей на ухо, вызывая жуткие мурашки по спине, — чем же может привлекать такая серая, безрадостная жизнь?              — Бездумно и слепо следуя за зовом плоти, люди будут обречены на бренность своего бытия, — сдавленно прохрипела ангел в ответ, — есть наслаждения плоти от лукавого, а есть радость души во имя Господа Бога…              — Молись-молись громче, свет мой, чтобы твой мёртвый Отец услышал твоё раскаяние и всё-таки простил тебя, когда ты возлегла со мной и познала самый сладкий порок. И, поверь мне, я чувствую всякий зачаток греха, а тогда он забился в тебе первыми ростками, потому что нимб твой на самом деле червив…              — Лжёшь…              В тот роковой момент она помнила лишь два чувства — страх и боль. Страх перед неизведанным, запретным, от него потели ладони и колотилось как сумасшедшее раненное сердце. Боль от его прикосновений, от его всего, от его тьмы внутри неё — Баал с ней не церемонился, вся его напускная маска сбросилась оковами на воду, как только получил дозволение взять всё, что ему так давно хотелось, и навязывал ей свою жестокую любовь. Всё её тело кровоточило от предательства того, кто протянул ей руку помощи, а в чреве тихо теплился зачаток их плода нарушенного запрета и вестника гибели человечества.              И ни о каком наслаждении Астрея и не мыслила.              — Я расскажу тебе ещё кое-что. Раскрою одну мою тайну. — Взяв её лицо, Баал держал ангела так, чтобы она услышала чётко и ясно его признание: — Это я настроил людей против тебя.              Астрея замерла, словно заледенела от холода этих слов. Только дрожащие ресницы выдавали в ней остатки жизни.              — Лжёшь…              — Я нашёптывал им из тени, пускал корни страхов и сомнений, чтобы, в конце концов, они взялись за оружие и убили дочь бога…              — Лжёшь…              — Это оказалось так легко, что мне стало даже жаль тебя. Ведь люди созданы моим Отцом, а ты приютила их под своим крылом как родных, но они всё равно слушали меня…              — Лжёшь! Лжёшь! Лжёшь! Ты лжёшь! Ты всегда лжёшь! Лжец! Лжец!              Астрея забилась в истерике, пелена тёмных слёз застилала ей глаза, но она и не хотела больше видеть его самодовольного лица. Махая руками, пинаясь ногами, ангел отбивалась от демона, но тот сильнее сдавливал объятья. Астрея не несла в себе намерения ударить его и причинить равносильную боль — лишь пыталась отмахнуться и убежать, а Баал и не чувствовал её жалкой борьбы, как будто в лапках паука трепыхалась беззащитная бабочка.              Силой ухватившись за шею, Зверь притянул её лицо так, что ухо Астреи обдало близкое-близкое дыхание самого ада. Затем её ушной раковины коснулось что-то тёплое, скользкое, а следом пронзила острая, точно стрела, боль, нашедшая свою цель в голове. Что-то упорно лезло по туннелям прямо ей в мозг, изучая там каждый уголок, ползло всё глубже и глубже, пока ангел опускала руки, парализованная ужасной пыткой. Но вместе с мучениями головы боль несла ей страшные видения, вспыхивающие перед глазами: как тень шептала человеку сомнения, как этот же человек нёс свои переживания близким, как страх постепенно поражал человеческие умы, будто бушующая чума, как люди точили вилы, зажигали факела и несли их к месту возведения костра с установленной жердью, на которой висело окровавленной, когда-то белой, тряпкой что-то еле живое…              По чёрным дорожкам слёз сначала побежали тёмно-бордовые, а за ними и красные ручейки. Астрея плакала кровавыми слезами, находясь в плену кошмаров прошлого; в плену разъедающего её разум червём языка лжи; в плену его бесстыдных рук, сжимающих и ласкающих её самой бессовестной любовью. Баал отпустил её голову резко, насытившись устроенным представлением сполна, но ангел, беззвучно рыдавшая, оставалась в ловушке насланных им видений.              Казалось, она была в полной власти его желаний, но, когда он вновь потянулся за безответным поцелуем, с её губ сорвался тихий вздох:              — Лучше умереть, чем быть с тобой…              Даже в сетях собственных страхов она отвергала его, беспомощно пытаясь задеть невидимые струны его несуществующей души.              — Тогда почему ты всё ещё этого не сделала? — спросил он легко и невинно.              Астрея молчала, но он видел, как задрожали её ресницы.              — Ах, конечно. Ты не можешь, потому что это — ещё один непомерный грех для тебя, — не было в его тоне ни обиды, ни злорадства, он только говорил то, о чём сама первородная долгое время размышляла на Земле. — Твоя сестрица Кора была в этом куда смелее, чем ты.              Холодные ладони легли на её шею и ласково поглаживали, а Астрея задержала дыхание от ужаса, охватившего её.              — Я знаю, что ты жаждешь спасения. Но Отец не спасёт тебя. А я готов вновь протянуть тебе руку помощи, — сказал Баал, и невесомо коснулся короны роз на голове ангела, — и затянуть петлю на твоей шее.              Шипастые стебли вдруг внезапно ожили, зашевелились и опутали шею Астрею в тугой узел, удлиняясь куда-то ввысь, так высоко, что одним резким движением ангела подбросило вверх, выбив из груди весь воздух. Позади неё уже раскинула свои ветви страшная, увитая розами, чёрная ива, и на самой длинной ветви болталась и извивалась Астрея, чьи жалкие потуги разорвать тиски крепких пут были даже милы демону. Толстые шипы крепко впились ей в глотку, связывали крылья, их было невозможно вырвать, но она продолжала резать пальцы в кровь, цепляясь за каждый вдох.              Но смерть не приходила за ней.              Баал ещё долго наблюдал за ней, покуда белое тело Астреи безжизненно не повисло, смирившись с незавидной участью казнённой. И всё же, он знал — в ней ещё теплилась жизнь.              — Ты не умрёшь, ведь я не желаю того. Но, если этого будешь желать ты, то я проявлю милосердие и позволю тебе последовать за своей сестрёнкой. И твоя смерть принесёт мне такое же удовольствие, как и твоя жизнь.              Время замерло в этой темнице, и лишь скрип петли доносился от мирно покачивающегося белого тела на чёрной иве. Баал вновь оставил её, но Астрея и не заметила его исчезновения, не видя перед собой ничего, кроме красного, красного, красного…

***

      Неожиданно она услышала крик. Женский. Пронзительный. Пробирающий до костей. Так кричат люди в адской агонии. Крик был столь оглушительным, что на мгновение Астрее показалось, что кричит она сама. Но вопль постепенно стихал, уходя в глухой плачь, а затем и вовсе исчез, оставив ангела в смятении. Она прислушалась — не показалось ли ей? Быть может, это была очередная издёвка Отца Лжи? Если так, то что это вообще значит?              Но тяжёлого присутствия хозяина она не ощущала — он был где-то далеко. А пока что снова воцарилось мертвенное спокойствие мелководья и сухого дерева. Астрея и не заметила, что от страха боль удавки на шее забылась, — таким отчаянным был тот крик, какой не смогла бы пропеть и банши. Израненными руками ангел стала драть держащую её петлю, но шипы надёжно впились ей в шею, и каждое движение разливало больше крови, стекающей кривыми дорогами к бесконечному мелководью.              По всей видимости, она просто начала терять рассудок в темнице лжи и обмана, и это было одно из её старых, искажённых воспоминаний, где женщины кричали как затравленные звери, а Астрея спасала их от жестоких пороков демонопоклонников…              Но крик повторился. На этот раз ещё громче и надрывнее.              Сила этого почти сорванного голоса заставила Астрею забиться в петле, изрезать свою глотку в ошмётки, что ещё чуть-чуть и голова отделится от плеч, в подсознательном желании убежать. Возможно, она хотела убежать дальше, туда, где этот вопль не был бы слышан, но её дребезжащее сердце ангела рыдало, что ей нужно найти это дитя, защитить его и утешить.              Тиски держали Астрею, но леденящий душу вопль агонизирующего существа заставлял её из раз в раз царапать и царапать стебель, стягивающий её шею, сдавливая боль до сжатых зубов из кровавых дёсен. И природная цепь поддалась ей, будто только и ждала яростного порыва воли ангела, и Астрея разорвала эту петлю ужасного напоминания, упав на воду. Острые шипы остались в ранах, но ей не было до этого дела — она спешно разрывала путы на крыльях, и, когда оказалась свободна, попыталась взлететь. Но стоило ей чуть оторваться от водной глади, как розы, опутавшие чёрную иву, взметнули свои гибкие стебли к ней и зацепились за щиколотки. Снова оказавшись пригвождённой к земле, Астрея тянула и рвала путы на ногах, что терзали её лодыжки до ошмётков кожи, сея мелкие розовые иглы в благодатной почве её мышц.              Со сбитым дыханием ангел избавилась от настойчивых роз и, без сил встать на ноги и взлететь, стала ползти на руках навстречу этому раздирающему зову, который доносился как будто отовсюду. Переставляя согнутые руки, Астрея терялась в ощущении, что застряла в одном и том же месте. Бесконечное мелководье, она была уверена, находилось в сговоре со своим хозяином и намеренно сбивало её столку: ластилось к телу, слизывало кровь и не било живот и колени, но ненавязчиво вынуждало черпать себя меж пальцев, тянуть тяжёлые, промокшие до кончиков перьев, крылья за собой.              А крик, тем временем, перебивался на булькающий плач и жалобный зов:              «Мама! Мама! Мама!»              Астрея рвалась вперёд, словно это её родное дитя выло о защите. И что-то вскипало внутри неё, заставляя корячиться всё дальше и дальше, по маковому полю бескрайнего мелководья.              Но, неуверенно поставив руки, Астрея ощутила резкую боль в плече, а затем и в сознании вспыхнуло острое признание — она ничем не может помочь этому созданию. Ей не найти отсюда выхода, ведь Баал на этот раз пристально следит за ней, не давая спуску. Бесконечная петля иногда затихающих и снова возрождающихся криков оставили ангела на мелководье, поджавшей к груди колени, с плотно закрытыми ладонями ушами.              Это была одна из самых изощрённых пыток Зверя на её памяти.       

***

      По лёгкому щекотанию подступающих волн Астрея поняла — по воде пошла рябь от кого-то приближающегося. Отец Лжи вновь явился навестить её, а она даже не удостоила его взглядом, оставаясь в прежнем положении. Но она чувствовала по дрожи вод, как двоились его шаги, ведь приближался он не подобно человеку, а подобному животному, оперившись на две пары конечностей. И хоть её уши были закрыты, но раздавшийся над ней голос, казалось, звучал прямо у неё в голове:              — И куда же ты так рвалась? Неужто не могла дождаться моего возвращения?              Он убрал ладони от её головы, но Астрея лица не подняла.              — Мне безумно лестно это, но тебе всегда достаточно просто позвать меня, даже шёпотом, только и всего…              Но Астрея никогда звала его, будто даже имя Зверя было способно осквернить её рот, будто он тут же услышит её и достанет из-под земли, утащив в недра своей тюрьмы.              Баал осторожно гладил её лоб от прилипших бледных волосков и собирал торчащие в колтунах засохшие листья и лепестки роз, примеряя роль «заботливого» покровителя. С ним царила рука об руку тишина — лишь его бестолковая болтовня нарушала покой мелководья, но никаких стоящих ужасным гулом криков не было, будто Астрее это приснилось в удушающем кошмаре.              Только бессмертным сновидения не являются.              А значит, что всё это действительно было злой шуткой Баала над чувствительным сердцем ангела сострадания, чтобы она в кои-то веки приползла к нему, всем своим жалким видом умоляя его остановиться. Исключительно его общество избавляет от этой пытки и начинает другую, более длительную и изощрённую.              С особым прилежанием Зверь вылизывал каждую, нанесённую им же, рану, тщательно проходил мокрым языком по всякой царапинке от роз и любовно целовал проглядывающую красноту плоти под кожей. К оголённым кускам мяса он испытывал особую страсть и, не сдержав своих же животных привычек, вгрызался зубами до кости, чтобы снова и снова слизывать бегущие по груди ручьи крови.              Но внезапно раздался тот самый крик, от которого Астрея вздрогнула. Тягучий и горестный, даже Баал отвлёкся и медленно обернулся на звук. Но и такое обыденное движение он не смог повторить — шея его затрещала, когда голова, подобно совиной, посмотрела за спину. Невозможно было понять, что именно он думал об этом безумном вопле, но одно было точно — для него это тоже стало неожиданностью. А когда демон с громким треском вернул голову в привычное положение, на почерневших от крови губах расцвела сорняком улыбка, неуместная, отчётливо говорившая, что вид перепуганной Астреи ему пришёлся по душе.              — Так вот, что ты искала, — сказал он. — Не рассчитывал, что ты услышишь её отсюда…              Астрея не верила ему — он точно не мог такое упустить.              — Скажи мне, чьи стенания я слышу? — она спросила прямо, но, подумав, добавила: — Я хочу ошибаться, но неужели это… человек?              Её давно не покидало это чувство: ещё ползая по мелководью, ангел различала две энергии — бессмертного ангела и кого-то иного, более слабого, но такого близкого. Сознательно Астрея пыталась избавить себя от столь страшной мысли, но должна была узнать честный ответ от хозяина темницы. А Баал задумчиво изучал её лицо, будто высчитывал, как сильно повредит ей эта информация.              — Нет, свет мой, ты не ошиблась — порог моей обители действительно переступил человек, и сейчас её пытает ангел, — убаюкивающим тоном отвечал Отец Лжи.              — Но… как? Как такое возможно?              — Я тоже гадал, поверь мне. Всё это время я пропадал, потому что искал ответы. И вот, наконец-то, я их нашёл! — Глаза его загорелись тёмными амбициями, а сам он придвинулся ещё ближе к Астрее. — Пришлось изрядно покопаться в её голове, но так я узнал, что это не просто человеческая женщина, а Избранная…              — Ты лжёшь…              — Нисколько, свет мой, — Баал с трепетом взял её ладони, говоря с искренним возбуждением. — Если не веришь моему грязному рту, то поверь моим глазам. В них ты точно узришь то, что видел я сам…              Верить воспоминаниям в его глазах было также неблагоразумно — Астрея слышала, что Отец Лжи способен менять даже их, впутывая жертву в новый обман ненастоящих видений. Но стоило ей поднять взгляд, как тут же встретилась с тёмными омутами, в которые окончательно провалилась, наблюдая за мелькающими образами: она увидела совсем молодую девушку, истощённую и слабую, связанную цепями, и к одной такой толстой цепи она прикладывалась лбом — бедное создание уже привыкло к этой пытке, но не могло удержать непрошенных слёз. Баал искал в ней ответы, перебирал все страницы дневника её памяти, не упускал и детали, пока не добрался до начала всего — самого раннего воспоминания девушки — её рождения. Астрея и не поняла, что видит, но её озарил белый шар света, сгусток чистой энергии, такой болезненно знакомый, тот, что выбрал единственного не плачущего ребёнка.              — Это невозможно, — смогла прошептать ангел, оторвавшись от глаз демона. — Это же…              — Да, да, свет мой, это была сила твоего Отца! — И это открытие почему-то безумно будоражило Баала. — Эта девушка по имени Лэйн была избрана самим Шепфа, чтобы одолеть меня с помощью книги Апокалипсиса и копья…              — Избранная среди людей… — задумчиво пробормотала Астрея.              Ей был понятен замысел Шепфа в этом, ведь спасти людей может только человек, а не божественные создания. Люди смогли обособиться от своих богов и их детей, они способны построить свой рай на земле и свою жизнь всегда вырывали из мёртвой хватки Смерти, вгрызаясь ей по самый локоть. Но это дитя слишком рано попало в лапы Зверя, ещё даже не успев осознать свою роль в судьбе этого мира. И Астрее было ужасно жаль девушку.              — Твой Отец создал столько чу́дных детей для меня. Столько «подарков»… Мне кажется, что Шепфа любил меня больше, чем мой собственный Отец, — продолжал Баал, насмехаясь. — Избранная, как последний оплот человечества. Ты, свет мой, как полная противоположность мне. И Рафаил, как замена тебе… Признаюсь, он пробудил во мне чувства, похожие на ностальгию. Я даже задумывался, что попади он ко мне, я бы заменил им тебя во всём, что нас связывало… Но к чему мне жалкая подделка, когда ко мне вернулась ты настоящая?              Его худые, покрытые гематомами и скреплённые цепями, руки обвили шею ангела, оставляя сбивчивые, бессмысленные речи позади, — Астрея всё равно их пропускала мимо себя. Пока демон ластился к ней, она осадила его, спросив то, что волновало её всё это время:              — Зачем ты продолжаешь мучать это дитя? Ты ведь уже узнал всё, что хотел.              — Ох, Астрея, — выдохнул он ей в шею, явно утомлённый беседами об Избранной. — Я бесконечно обожаю твою прежнюю наивность, но ты же не думала, что я отпущу её так просто? Если Шепфа вложил в неё силу, чтобы сделать её инструментом против меня, то я сделаю так, чтобы она стала и моим инструменты освобождения. Подобно мне она выйдет в мир с единственным чувством — ненавистью…              — Так не может продолжаться. Её крики разрывают мне сердце!              — Разве это беда? Я могу сделать так, что до тебя ни один звук не доберётся…              Баал почти махнул рукой, что повелела бы туману сгуститься вокруг ангела, но Астрея вцепилась в его ладонь, остановив внезапный порыв «добросердечной» воли.              — Нет! — взмолилась она. — Я же буду знать, что дитя мучается где-то…              Её сердечность, кажется, умиляла Зверя, и он, ухватившись за неожиданный поток эмоций Астреи, переплёл их пальцы в крепкий замок, из которого ей было не выбраться.              — Тогда чего же ты хочешь?              На мгновение задумавшись над точным словами, Астрея твёрдо ответила:              — Я хочу увидеть её и помочь.              — Очаровательно, — Баал скользко ухмыльнулся и резко бросил её ладони. — Раз это то, чего ты желаешь, то иди.              Не шелохнувшись, Астрея уставилась на него в ожидании подвоха. Не мог он так просто отпустить её.              — Ну, иди же к ней, — и в нетерпении он дёрнул её за плечо, прогоняя. — Иди и вытирай кровь с неё своими волосами. Уходи.              Ангел неряшливо встала на раненые ноги и медленно захромала, неуверенная даже куда ей идти.              — Любая из дорог приведёт тебя к ней, — сказал он напоследок.              И она зашагала прямо, не сворачивая, долго-долго блуждая сквозь дымку, а когда обернулась — увидела, что Баал исчез, растворившись в тумане. Но, пройдя ещё немного не негнущихся ногах, Астрея заметила вдалеке неясный силуэт высокого креста, а на нём — тихо стонущую фигуру. И, невзирая на жгучую, стоящую в жилах, боль, первородная бросилась к дитя, которое так долго искала. Сбив всю воду на своём пути, Астрея добежала до огромного каменного креста, где была привязана человеческая девушка железными цепями, какими был скован сам Баал. Осмотревшись, Астрея не нашла бессмертного, исполнявшего роль истязателя, и не почувствовала его энергии. Видимо, Баал отозвал своего слугу, чтобы тот не узнал о первородной, заключённой также в эту тюрьму. А девушка продолжала слабо стонать, не осознавая даже происходящего вокруг, потерявшись в беспамятстве.              Ангел аккуратно позвала её по имени несколько раз, прежде чем потухший взгляд Избранной приобрёл хоть каплю осмысленности.              — К-кто вы? — спросила она, но вдруг заметила крылья за спиной Астреи и забилась крупной дрожью. — Нет! Вы тоже будете меня пытать? Не надо, у-умоляю!              — Тише-тише, дитя моё, я не собираюсь причинять тебе вреда, — пыталась мягко заверить её Астрея. — Я пришла помочь тебе.              — П-правда? — Лэйн часто заморгала от поступивших слёз. — Пожалуйста, освободите меня! Чудовище заковало меня в эти цепи!              Всё тело девушки было опутано сетями длинных цепей, и Астрея осторожно взмахнула крыльями, оказавшись на высоте этого креста, в попытке потянуть тяжёлые звенья на себя. Но они не поддались. Тогда первородная стала осматривать каменное изваяние веры, пока не нашла конец цепей, слабо привязанный к началу распятия. Отвязав их, Астрея с лёгкостью сбросила сети с пленницы и вовремя поймала её налету, чтобы измученная смертная не упала с высоты на воду.              Осторожно опустив Лэйн на мелководье, Астрея заметила, что оставшиеся на девушки цепи, державшие её за руки и шею, были прочно прибиты в сам камень креста, и вырвать их у ангела никак не вышло. На Избранной не было и живого места: в ссадинах и кровоподтёках, худая и сломленная — Астрея будто смотрела в своё отражение. Они обе были полностью наги перед ужасами, что таил для них владыка этой темницы, им нечем было прикрыться и остановить кровавые реки ран, бегущих по изгибам тел. Поэтому ангел, вспомнив насмешливые слова Баала, стала вытирать кровь с кожи Избранной своими волосами и вкладывать в каждое касание последние капли сил для чудотворного исцеления. И все истёртые цепями лоскуты кожи, неглубокие порезы, разноцветные пятна синяков начали медленно сходить, исчезать, затягиваться, возвращая девушке здоровый вид, который, впрочем, не избавился от абсолютной истощённости пытками. Душевные раны Астрея не могла излечить никаким чудом — для этого ей понадобятся долгие годы заботы об этом создании, чего у неё не было. Но Лэйн выглядела безгранично благодарной своей белокрылой спасительнице и, уже без страха в глазах, смотрела на неё живо и с пробудившимся ото сна любопытством.              — Вы так и не ответили, кто вы такая, — напомнила она безо всякого упрёка в голосе. — Вы мой ангел-хранитель?              — Ох, нет, дитя, — ответила Астрея отстранённо. — Я ещё никого не смогла спасти за всю свою жизнь.              Лэйн потупила взгляд в мелководье, явно огорчённая услышанным и разбитой надеждой.              — Вы можете отсюда уйти? Позвать на помощь?              — Нет, к сожалению. Я такая же узница, как и ты. И мои мольбы о помощи слышит только зло.              — Но вы же сможете меня защитить от другого ангела и голоса из тумана? — напуганная от одной мысли пережить всю ту боль и страдания, которые несли бессмертные существа здесь, Лэйн в мольбой бросилась к Астрее.              Конечно, первородная не могла ничего противопоставить Зверю, не могла защитить Избранную от уготованных на её долю мучений. Но когда это дитя с диким взором затравленного животного и бешено колотящимся сердцем вцепилось ей в руки, умоляя не отпускать её в пасть к хищникам, Астрея не имела воли отказать.              — Я постараюсь, — она могла дать надежду.              И этого было достаточно для Лэйн — она прижалась к Астре, забившись в слезах.              — Прошу… Скажите, что никогда не оставите меня?              Девушка подняла на ангела красные от слёз глаза и, затаив дыхание, ждала ответа. Материнские чувства Астреи выли навзрыд, бились в груди раненой птицей, кричали встать щитом и принять на себя все удары немилости Зверя. И она могла ответить только одно:              — Да, обещаю.              Капли слёз застыли на ресницах, и Лэйн, с остекленевшим взглядом, уставилась на неё, будто и не верила в услышанное. Астрея почувствовала, как задрожали руки бедной девушки, и погладила её ладони большими пальцами, успокаивая. Впервые за долгое время губы её дрогнули, потянулись вверх в утешающей, скромной улыбке. Это воздействовало на Лэйн волшебным образом, разрушив её скованность, и Избранная тоже заулыбалась широко и искренне, почти безумно, но затем, в судорожном порыве, поддалась вперёд и прижалась губами к полураскрытому от удивления рту Астреи. Первородная хотела отстраниться, не дать Избранной спутать наваждение с настоящей любовью, но хилые руки смертной внезапно обрели неведанную силу, сжав плечи ангела до хруста. И тогда её ударило по затылку осознание, в какую ловушку угодила по собственной глупости.              А «Лэйн», уже не скрывая своей истинной сущности, смеялась и целовала лицо Астреи, но звон её голоса из чистого женского перетекал в двоящийся с мужским, пока кожа её стремительно серела, тело становилось юношеским, и волосы наливались вином и кровью.              — Ты невероятна, Астрея! — не сдерживая восторга, воскликнул Баал. — Твоя невинность стоит дороже всех звёзд во Вселенной!              Но Астрея ничего ему не ответила. Всё резко стало бессмысленным для неё, и взгляд её опустел. Она не смотрела на него более, синева её глаз наблюдала за розовой рябью на воде.              — Прости, свет мой, за эту маленькую ложь, — его слова звучали так близко, шептали что-то опечаленно, словно ему было в самом деле жаль. — Но иначе я не мог услышать от тебя столь желанное согласие.              Человек, под личиной которого скрывался дьявол, вновь обманул первородного ангела, а она будет из раза в раз верить, верить своим детям, как велит её искалеченное безусловной любовью материнское сердце. Но по вине своей веры Астрея оказалась в полной власти Зверя, и ничто не могло её спасти от последующего.              Его любовь оставляла на ней шрамы, его страсть уродовала, а его желания растекались грязью меж ног. И как бы он не пытался вернуть её внимание на себя, заставить её почувствовать хоть что-то, Астрея видела красное небо, красный туман, красный лоск его волос, красную дрожащую воду, красный, красный, красный — весь её мир стал красным садом роз, где в неё вонзилась тысяча шипов, а сверху упала тёмно-бордовая тень креста павшей веры.              А когда Баал покинул её, получив желаемое, Астрея поджала под себя колени и закрыла глаза, чувствуя, как мелководье становится всё выше и выше, разрастаясь до целого океана, в котором она не могла утонуть.