Дуализм

      Волны выкинули её на песчаный берег без жалости и сожаления как лишний элемент своей фауны. Без всякого желания, Астрея медленно раскрыла веки, и красная пелена перед глазами постепенно рассеивалась, являя взору глубокую синеву беззвёздного неба, что уходила в грязно-винный закат на горизонте. Стопы ангела лизала розовая пена разросшегося до необъятного моря мелководья, застилавшего все невидимые границы тюрьмы.              После пробуждения от долгого сна без сновидений, показавшегося ей сущим освобождением, тихое шуршание волн по песку немного успокоило Астрею. Этот звук откликался в ней эхом прошлого, когда она так же отдыхала на берегах бирюзового моря, зеленоватых озёр и купалась в сверкающей, прозрачной воде.              Но Баал ненавидел подобные места.              Ему были отвратительны ухоженные сады близ храмов, поэтому люди, по его воле, всё сжигали, а на руинах святилищ устраивали оргии; он любил грязь и чистейшие воды обращал сточными ямами и канавами, где пенилась кровь, для истерзанных трупов жертв веры в тёмного бога. Но он продолжал дарить Астрее искажённые его разумом места, любимые ею когда-то, но в садах её душили розы, а сейчас глаза слепила бесконечная кровь, отравляющая белый песок прибрежья — не было ничего родного для неё в его обители.              Из вод росли вверх, почти пронзая бескрайний небосвод, острые, накренённые в разные стороны обелиски, от которых к берегу тянулись цепи. С трудом повернув будто налитую свинцом голову, Астрея увидела лежащего неподвижно напротив неё Баала. Он, кажется, тоже следил за небом, витая где-то в своих мыслях, но движение рядом привлекло его внимание, и он обернулся к первородной. Чёрные глаза пытливо рассматривали её, но эмоции демона оставались для Астреи непостижимой тайной его притворства. Если бы она совершенно не знала до этого Отца Лжи, то посчитала бы, что ему печально видеть её такой.              Но, сложив руки вдоль шрама на груди, Баал вернул взор на небо, сотворённое им же. Сколько таких пейзажей он воплощал, находясь в одиночестве, чтобы хоть сколько-то разбавить унылую красноту тюрьмы? Астрея провела почти век в полной тьме и подобное существование никому не могла пожелать, но быть обречённым видеть одно и тоже и раз за разом обманывать самого себя, постепенно лишаясь рассудка, казалось ей куда мучительным наказанием. Возможно, в этом и был замысел Шепфа — дать Баалу прочувствовать на своей шкуре, какого это, жить в плену собственных иллюзий.              Теперь тюрьма, сотворённая Им, была таким же наказанием и для Астреи. Тот архангел, Микаэль, говорил, что она, существуя на Земле и корчась от старости, уже несёт достаточную кару за свои проступки, но Небеса оказались иного мнения — они хотели, чтобы ангел жила в цепях подле своего обольстителя и плода их извращённой «любви». В чём-то этот итог ей казался справедливым, ведь по своей оплошности она пала во тьму на глазах Отца, и отныне супружеское ложе со Зверем было её могилой, но сердце тихо скулило об упокоении, забвении, Небытие и смерти, что была гораздо милосерднее и жалостливее бессердечного демона.              Оставаясь в тишине бьющихся волн, компания Баала для Астреи была не столь обременяющей, но он, в конце концов, заговорил:              — Впервые за долгое время у меня в тюрьме столько гостей. И всем нужно уделить внимание, а я и рад поговорить с кем-то настоящим…              Он снова посмотрел на Астрею.              — Но они не нужны. Мне нужны ты и наш сын. С вами я готов беседовать всю вечность, даже если столько я буду гнить здесь. Тюрьма стала значительно светлее, стоило тебе переступить её порог…              — Твоя тьма всё равно сильнее, и, рано или поздно, мой свет угаснет окончательно под твоим гнётом, — безутешно ответила она почти шёпотом, что был поглощён шумом волн.              Но Баал всё равно её услышал.              — К слову об этом, — начал он, — тебе не кажется, что ангелы и демоны сильно изменились за всё время?              Астрея за свои года видела не так много ангелов и демонов, но недавно целое агентство, названное в её честь, познакомило её с самыми разными бессмертными, будь те, к примеру, хладнокровным архангелом Микаэлем или сердечным демоном-воином Кассиэлем, смотрящим на неё как на мать. Она не знала, что сказать, из-за отшельнического образа жизни за последние века на Земле, и, сама того не заметив, как заинтересовалась в разговоре, повернула лицо к собеседнику. А тот был только рад.              — Я считаю, что долгие столетия войны и вражды заставили ангелов и демонов сблизиться, — Баал продолжил свою мысль. — Ангелы стали жестокими, готовыми идти по головам за власть, плюющими на человеческие судьбы, а демоны, наоборот, чересчур чувствительные, любящие и сентиментальные.              По пустому выражению лица Отца Лжи она не могла понять, отвращает ли его эта мысль или забавляет.              — Знаешь, как рождаются истинно могущественные демоны? Они рождаются во грехе. В похоти на оргии, в насилии и ненависти, в корысти и отчаянии. Но ныне демоны любят, заводят детей в законных узах брака. Это было неестественно при мне. Ад уже не тот, что раньше…              Время не щадило никого, даже вечные Небеса и Ад неумолимо менялись, и Астрея могла только представить это невыносимое отчаяние, ведь когда-то именно он был грозным Владыкой Ада, а сейчас от его вырезанных в граните заветов остался лишь прах. Но Баал был неизменен в лице, всё такой же бесстрастный, словно рассуждал о погоде на горизонте.              — Понимаешь, к чему я клоню? — вернувшись от воспоминаний, спросил он Астрею. — Свет и Тьма идут друг другу навстречу, сближаются, чтобы снова разойтись в разные стороны и объявить очередную войну, но не признать новые серые тона. И мы с тобой, последние истинные Свет и Тьма, которые способны принять друг друга…              — Ты никогда не принимал меня такой, какая я есть, — сорвалось с её губ на тяжком вздохе. — Для тебя я была приторно-чистой и лицемерной, так ведь? И ты сделал меня «интереснее», на свой вкус, конечно. Научил меня затаивать обиду, гневаться, думать о себе, но эта тьма, очернившая меня, уничтожает мою суть…              — Прими эту тьму внутри себя. Не скрывай свои истинные эмоции под пологом «зла», как и я перестал отвергать доселе неродное мне чувство, — Отец Лжи взял её ладонь в свою, — любовь к тебе.              Из глаз его полились неживые слёзы, и выглядел он бесконечно несчастным, но не тронула эта фальшь струны души ангела, ведь слёзы демона не стоили и гроша.              — Ты не можешь любить меня. — Астрея попыталась вырвать руку, но Баал не отпускал её. — Ты, первородное зло, способно любить только себя одного.              — Тогда отчего мне так больно дышать подле тебя? Отчего сердце кровоточит от твоих слёз? Отчего я не желаю, чтобы эта боль кончалась? Оттого, свет мой, что я люблю тебя, и это светлое чувство разъедает меня изнутри…              Его вспоротая и зашитая грудь, словно в подтверждении его слов, сочилась чёрной кровью, но Баал не обращал на это внимания и, заворожённый, повторял заветное «люблю», что было для Астреи как удар ножом. Он, не отпустив её руки, подполз к ней на четвереньках, всё бормоча свою грешную молитву, и, забравшись на первородную сверху, потянулся к её шее. Холод железа цепей вместе с пальцами его рук коснулись её нежной шеи, и Баал мог почувствовать малейший дрог мышц под кожей. Астрея выжидающе смотрела на него, но, вдруг вспомнив что-то отдалённо знакомое в этом положении, подняла взгляд к небу. Ведь непросто обрывать чью-то жизнь, глядя как она постепенно угасает в закате взгляда. И ладони демона медленно соскользнули вверх-вниз, мягко поглаживая, перед тем, как внезапно остановиться и сдавить до тихого хруста.              — Я хочу обладать всей тобой, твоей душой и жизнью, — бормотал он, наклонившись ближе к её лицу. — Хочу проглотить тебя целиком. Быть с тобой неразделимым целым. Как же я люблю, люблю, люблю тебя…              Ангел судорожно вдохнула, а он поджидал этого и тут же провёл языком от подбородка до её открытых губ, накрывая их поцелуем на грани жизни и смерти.              — Ты… любишь меня, как лев любит свою добычу… — смогла прохрипеть она в ответ, на что Баал безумно рассмеялся, не ослабляя хватки.              Беспорядочно целуя её лицо, будто в отчаянной попытке поймать каждый последний вдох, Зверь наблюдал, как мутнеет взгляд первородной, как краснеет и бледнеет её кожа, как она не сопротивляется. В его силах было сломать ей шею одним движением, оторвать голову, но предпочёл смаковать медленно утекающую из его рук жизнь. И когда Астрея уже почувствовала призрачное прикосновение свободы Небытия, она вновь смогла вдохнуть. Баал резко отнял руки от неё и слез обратно на песок рядом с ней, а ангел судорожно кашляла и хваталась за сдавленное горло. Кровь шумела в висках, а перед глазами всё плыло в ужасе от стоявшей на пороге смерти, но даже так она услышала вкрадчивый голос рядом:              — Ты же не думала, что я дам тебе умереть?              Но она думала об этом. Такой исход казался ей закономерным, что однажды Зверь ею насытится и убьёт ещё одно создание Шепфа. Но Баал лишь гладил её по волосам и спине, давая Астрее время прийти в себя после произошедшего.              — Возможно раньше я бы действительно хотел этого. Желал тебе умереть самой ужасной смертью. Фантазировал, как делал это своими руками. — Он осторожно взял ладонь Астреи, что держалась за отметины на шеи, и переплёл их пальцы. — Но сейчас я не хочу этого. С каждым твоим проведённым днём в моей темнице я придумывал всё более и более длительные пытки, что оставляли бы тебя дольше в живых… Пока не осознал, что хочу, чтобы ты всегда была со мной. До конца времён. Живая, а не красивым трупом, который я мог бы ещё долго брать до полного твоего разложения.              В этих словах Астрея слышала не лёгкость признания любви, а раскрытие самой вечной и мучительной пытки, которую Баал всё-таки смог изобрести для неё в своём извращённом разуме.              А Отец Лжи продолжал:              — Фантазии о твоей смерти сменились другими, мне несвойственными… Но главная из них была такова — я хочу, чтобы розы Амора закрепили нашу связь.              Он ожидал от неё ответа, но Астрея была лишена всех слов, словно увидела перед собой плаху, от которой скрывалась так долго.              — Ты же сам говорил, что законные узы брака неестественны для демонов, — прошептала она, не до конца осознавая услышанное, — что любовь делает вас слабыми…              — И ради тебя, Астрея, я готов принять этот яд, — улыбка, с какой Зверь произнёс это признание, была даже мила и человечна. — Ну же, вставай, и я покажу тебе, о чём грежу наяву так давно.              Не желая идти на плаху, тело ангела было тяжёлым, подобно камню, но для Баала не было ничего невозможного и он легко потянул её за собой. Они стояли напротив красного океана, а тот бил их стопы и щекотал колени встающими на дыбы винными волнами, почти доставая до переплетённых пальцев ладоней ангела и демона. Баал взмахнул рукой, и океан, следивший за движением его кисти, взметнулся к небу и бросился на первородных, словно намеревался сбить их с ног, унести в собой в пучину красного. Пена била и скользила, и Астрея прикрылась рукой, избегая лишних брызг в своё лицо, но уже скоро она почувствовала, как воды успокоились, а их касания стали бархатными и нежными, и открыла глаза. Теперь её окружала незнакомая синева лесов, неглубокие речушки и озерца, где медленно плавали парами лебеди, и свет крошечных светлячков. Астрее не доводилось подолгу гулять по Амору, но примерно так и помнила она прекрасную флору этого острова. Посмотрев себе под ноги, ангел обнаружила, что мелководье сохранилось тропинкой из лепестков кровавых роз.              — Я никогда не приближался к Амору, но смотрел издалека, — сказал Баал заворожённой Астрее, привлекая её внимание. — Это место… слишком чистое для меня. Но даже тут есть свои тёмные уголки и из них я мог хоть одним глазком узреть, где же рождается вечная любовь бессмертных.              Он потянул её за руку, и они медленно углубились по тропинке из роз в гущу лесов Амора. Астрее пришлось сократить свой шаг, чтобы идти вровень со Зверем, который неуклюже передвигал ноги, чуть не подвернув сразу обе, будто через силу держался не упасть вновь на четвереньки. Хруст его костей мешался с треском веток, и ангел чувствовала под кожей, как отвращает это место всю суть демона, выворачивает его наизнанку, как его горячая ладонь сжимает до побелевших костяшек её пальцы. Но, поймав её блуждающий по его лицу взгляд, Баал с хитрым прищуром улыбнулся, а Астрея тут же посмотрела в другую сторону.              — К сожалению, маленькие уродцы-амуровцы не встретят нас здесь, — усмехнувшись, подметил он. — Но им придётся, когда мы выйдем отсюда и заявим о себе Небесам.              — Они откажутся благословлять наш союз, стоит нам ступить на земли Амора, — безнадёжно ответила Астрея, но в душе желала, чтобы так и случилось.              — У них не останется выбора, — в его спокойном тоне таилась явная угроза. — Наш союз войдёт в историю Небес, как благословление самой запретной связи двух миров. Это нарушит все законы, установленные светлым и тёмным богами. Нас не приняли даже наши Создатели, но совсем скоро мы будем строить мир, где их божественная воля уже не будет никого сдерживать. Ведь мы были созданы друг для друга, пускай наши Творцы пророчили совершенное иное. Мы дополняем друг друга. Мы принесём Вселенной истинное равновесие, которого Небеса так страшились.              Его речи были полны воодушевлённого богохульства и не было в Отце Лжи и капли кроткого трепета ни перед Шепфа, ни перед своим Отцом, Шепфамалумом. Ему не было нужды в боге — сам себе он был личным божеством. Перед ним не стояли ни мирские, ни божьи законы — Баал своей волей и извращённым разумом диктовал новую реальность, искажая сотворённое высшими силами. И нарушение главного запрета Небес о любви ангелов и демонов было его страстью. Первородные дети враждующих с зарождения бытия божеств нашли друг друга. Свет и Тьма соприкоснулись: Свет утонула в печали, стала чёрствой и лишилась всякой веры; Тьма же вступил на остров Амор, созданный чистотой, где скрепит себя добровольно душащими оковами любви. Всё было неправильным и это будоражило прогнивший похотями разум Баала сильнее.               — Представь, что это всего лишь репетиция такого знаменательного дня. — Они остановились, и Баал приободряющим жестом погладил пальцем тыльную сторону её ладони, не забыв при этом легонько царапнуть напоследок, прежде чем отпустить. — Мы почти пришли. Но дальше ты должна преодолеть этот путь сама. Всего несколько шагов навстречу новому миру. Только не убегай…              Медленно он отступил от неё вперёд и, не успела Астрея и глазом моргнуть, исчез, оставив перед очередным выбором. Не удержавшись, ангел посмотрела назад: воплощённый Баалом Амор больше не был так приветлив, и высокие кроны деревьев накренились под чужой волей ближе к земле, образуя тёмный туннель. И Астрее нестерпимо хотелось сбежать, ринуться в густую чащу, скрыться в ней и затаиться от будущего, что сулил ей Баал в мире, где она будет делить с ним супружеское ложе. Но беспощадное прошлое пугало её не меньше, ведь оно было тоже осквернено им.              Уняв беспокойное сердце, Астрея посмотрела вперёд: как и обещал Баал, ей осталось каких-то несколько шагов и она вступит на ковёр из лепестков алых роз к алтарю. Высокая цветочная арка возвышалась перед белоснежной статуей двух влюблённых, но у девушки-ангела был больше скорбный, чем нежный, взгляд, и позу её сковывала тоска, а у юноши были обломаны крылья, голову венчали козлиные рога, и руки его жадно хватались за бёдра и талию объекта его сладострастия.              На негнущихся ногах ангел двинулась к ковру из роз, приближаясь к своему месту казни, и каждый сделанный шаг навстречу наказанию нёс ей пронизывающую боль от стоп до кончиков пальцев. По щекам её потекли чернильно-чёрные нити слёз, окропляя алый путь тьмой. Земля вокруг неё умирала и сохла — природа Амора не могла вынести такого несчастья. Из чёрных лепестков поднимали свои бутоны скорбные розы, которых стало так много, что стали преграждать путь Астрее, не давая пройти сквозь них. Они ластились к её рукам, словно напрашивались быть сорванными, и Астрея услышала их — сорвал всех их в букет, исцарапав ладони в кровь.              Чем ближе она была к нечестивому алтарю, тем тяжелее ей было идти, — первородная чувствовала, будто её накрыло нечто мягкое, но увесистое как большая перина. И, ощутив шуршание тканей, Астрея окинула себя мутным от слёз взглядом: её тело сковывали длинные юбки траурного бархатного платья с белыми оборками; изодранные руки скрывала тонкая сеть кружев; шею обхватывал накрахмаленный воротничок с нитью жемчуга. Невесомой периной оказалась под пальцами плотным мафорием из такого же тёмного бархата. Голова же раскалывалась и кровоточила от невыносимой ноши не розового венца, а тяжёлой короны звёзд. Астрея выглядела не как невеста, но как вдова, и дорога её была проложена в гроб из цветов, который она разделит с её мрачным покровителем, а его тюрьма — их могила в земле.              И когда она вернула взгляд на алтарь, то увидела, что там по левую сторону уже ожидал её палач. Его наготу частично укрыло лёгкое женское платье, что было будто сшито из двух белых тряпок, наспех связанных в сползающих по плечам бретельках. Адски красные волосы покрыла свадебная, закрывавшая как апостольник половину его лица, осыпаясь кровавым дождём из тоненьких рубиновых украшений по оборкам. Но звериный оскал мелких зубов встречал Астрею красноречивее его мёртвых глаз.              Одна истина была неизменна в бессмертных — глаза не могли изменить даже боги, ведь в них сокрыта душа каждой твари. И свои глаза Баал всегда прятал, скрывал под апостольником, не желая никому являть правду, которую возможно прочесть в отражении его безумного взгляда.              Он подал ей раскрытую ладонь и, как тогда, в их самую первую судьбоносную встречу, ослеплённая муками Астрея протянула руку в ответ, но Зверь тут же грубо перехватил её запястье и силой вовлёк за собой под арку роз — молчаливых свидетелей жестокого союза двух нелюбящих сердец. Встав друг напротив друга, Баал не отпускал её рук и пытливо разглядывал новый облик своей суженой — Астрея ощущала его грязный взгляд на себе даже сквозь полуопущенную фату.              — Чёрный тебе к лицу, свет мой, — отмечает Отец Лжи со смешком. — А мне неожиданно подходит белый…              Астрея не вслушивалась в его тихую болтовню, которую демон завёл то ли ради успокоения её подступающей истерии, то ли наоборот, издёвки ради, — она бегло водила раскрасневшимися белками глаз из-под опухших век по сторонам, наблюдая, как отчётливо чахнет Амор от их близости.              — Это и есть твоя истинная фантазия? — перебив, спросила она напрямую. — Не взять меня в вечные узы брака, а медленно убивать Амор?              — Но разве это не прекрасно, Астрея? — Баал придвинулся ближе, что фата, ниспадающая на его лицо, коснулась лба ангела. — Наша любовь, за которую Создатели бы уничтожили нас, станет последней для Амора, а для всего мира — началом новой эпохи, где Свет и Тьма идут рука об руку.              — Нет в нашей истории любви и никогда не было.              — Была, Астрея, и ты сейчас лжёшь. Когда ты только попала сюда, ты любила меня, своего спасителя. Любила платонически, ведь ты, в противоположность мне, была воплощением девственности и невинности во плоти. Но я любил только эту самую плоть. И ты отравила меня своей чистой любовью, свела меня с ума, и я готов повторять это без устали столько, сколько потребуется, чтобы ты, наконец, поверила мне. Готов клясться всем…              — Твои клятвы ничего не стоят.              — Оглядись, Астрея, — мягким тоном потребовал Отец Лжи, — с твоих уст течёт яд, отравляющий почвы и воды Амора. Это ты несёшь своими слезами погибель этому острову.              И, вровень словам Баала, природа Амора мрачнела, гнулась от горя и боли, тихо выла от всепоглощающего отчаяния, а Астрея чувствовала эту агонию в своём сердце, в бегущей по венам крови и ей казалось, что она сама умирает под обрушившейся на неё волной больной фантазией первородного зла. Всё окружавшее было лишь его вымыслом, но вымыслом до того настоящим, что ангел страшилась представлять, если его идеи начнут воплощаться в жизнь. Амор действительно не перенесёт их разрушительной нелюбви и последний оплот чистоты Небес рухнет.              — Но я не ненавижу тебя, — Астрея призналась и ему, и самой себе, — я не умею ненавидеть. Не могу, даже после всего, что ты сотворил со мной.              — Тогда неужели ты всё-таки готова ответить на мои чувства взаимностью? — прижимая её руки к своей голой грудной клетке, прямо к пульсирующему шраму, спросил он, но ползущая на губах ядовитой змеёй улыбка таила в себе насмешку.              — Нет.              Ответ её был твёрдым и острым как сталь. Ведь любить и ненавидеть Баала было равносильным грехом.              — Ты прав, когда-то давно я любила тебя, своего спасителя. Но сейчас любить я тебя тоже не могу.              — Так что же ты ко мне испытываешь, Астрея? Не можешь же ты быть равнодушной ко мне?              — Так и есть. Поэтому я сочувствую тебе.              Вмиг его прежнее злорадство дало трещину, замерло и начало постепенно меркнуть в, кажется, недоумении.              — Что? — только и спросил Баал, требуя объяснений.              — Ты, как и я, не выбирал свою роль в этом мире. Ты просто не можешь быть чем-то отличным ото зла. Таким тебя создал Шепфамалум, и ты погибнешь, если позволишь свету озарить тебя. И я сочувствую тебе…              Астрея говорила эти горькие слова и чувствовала, как её руки всё сильнее и сильнее сжимали цепкие пальцы демона, словно стоило ей сказать чуть больше и он бы оборвал её на хрусте тонких косточек. И даже фата на половине его лица не смогла скрыть его мечущийся из стороны в сторону взгляд, ищущий ответ на непостижимую загадку, что встала перед ним белокрылым ангелом. Если бы не его глаза, то Баал сошёл бы за невероятно утончённую мраморную статую, но Астрея посмотрела вниз и заметила, что шрам его обильно кровоточил, бил ключом по белому снегу платья, растекаясь широкой чёрной дорожкой.              Внезапно, на побелевшие костяшки пальцев Астреи упала чистая как нежная роса капля влаги, а затем ещё и ещё одна, пока плечи Баала не затряслись крупной дрожью, и он больше не унимал раздирающего сумасшедшего хохота. Он истерично смеялся, а по щекам его бежали стайками слёзы, срывающиеся с подбородка на руки ангела, которые он в одно мгновение сжал до визга невесты. Пальцы её быстро онемели, приняв искривлённые положения, вогнутые назад и в бок под разными углами, но ладони демона продолжали их держать.              — Жалость! — проревел он, заливаясь смехом и слезами. — О, жалость ты испытываешь ко мне! Астрея, с тобой я схожу с ума, если скажу, что прощаю тебе эту невероятно гадкую черту твоего характера. Но без неё ты не была бы собой, жалостливой к каждой твари в этом бренном мире. И за это я люблю тебя. Будем считать это твоим признанием, которого я так долго ждал…              Не отпуская её ладоней, Зверь утирал глаза переломанными пальцами суженной, и каждая слеза на его ресницах была как игла ей под ноготь. В качестве благодарности он оставил на костяшках один несчастный поцелуй, но и тот был для неё раскалённым молотом, обрушившим свой удар.              Церемония близилась, о чём извещали цепи и звон их был громогласный, как будто бы они были везде. Присмотревшись в гущу леса позади демона, Астрея увидела, что стволы и ветви были опутаны тускло мерцающим железом цепей, что тянулись серебряными нитями в темноту ночи. Цепи совсем легко подрагивали, но было их так много, что маленькие колокольчики обернулись сводом высокой колокольни. И все они далеко-далеко сплетались в единый туннель, ведущий к настоящему телу Баала, прикованному к столбам в наказание. Именно туда приведёт дорога острова Амора — внутрь логова Зверя — Астрея это знала.              Но вмиг звон прекратился и зазвучал далёкий голос извне, но был он везде и всюду, глубокий и тяжело дышащий:              — Амор приветствует вам в последний час… Сегодня в осквернённом месте заключат свой брак первородные Свет и Тьма. Брак, проклятый богами и розами.              Опустив голову ниже, Баал, сокрытый под апостольником, безмолвно шевелил губами, но голос раздавался, словно прямиком из второй ипостаси. Он диктовал эту речь, которую так грезил услышать, но даже благословление Амора из его уст звучало неправильно.              — Готовы ли вы соединить ваши судьбы? Переплести пути двух миров, ведущих к единому новому, идя рука об руку? Небеса пошатнутся, прежние устои рухнут, а ваша любовь расцветёт на пепелище, и все бессмертные будут чувствовать вашу связь, ставшей во главе нового мироздания. И даже смерть не разлучит вас.              Клятва звучала как предвещание злого рока, но не ода любви, какой она и должна быть на Аморе.              — Поклянитесь в любви всем, что у вас есть.              Наконец, Баал поднял голову и откинул фату с лица, открывая свои глаза Астрее. Пускай всё это представление и было лишь игрой его воображения, далёкой фантазией его сумасшествия, но он выглядел искренне счастливым.              — У меня нет души, чтобы ею поклясться, но клянусь своей несвободой, — начал Отец Лжи, — клянусь своей ненавистью, клянусь своим безверием — клянусь отдать тебе всё, что я имею, ведь я люблю тебя.              Закончив, он ожидал ответной клятвы от Астреи, но та молчала — только слёзы тихо скатывались вниз. Все слова встали криком в её горле и не было даже тени признания любви к этому существу. Но она должна была что-то ответить.              И тогда она тихо сказала:              — Ты уже заполучил моё согласие.              Брови демона дрогнули к переносице на мгновение, словно ему было неприятно вспоминать собственный обман или то, с каким укором это бросила ему невеста.              — Мне нечем тебе клясться, — продолжила ангела, — у меня были только люди, но и их ты переманил на свою сторону, а я оказалась слишком слабой, чтобы их удержать.              Астрея посмотрела прямо на него и призналась в самой ужасной правде:              — Ты и наш сын — это всё, что у меня есть. И я принадлежу тебе…              Прогремел гром цепей, а розы вокруг затрепетали как от озноба, словно испуганные столь мрачной клятвой, и потянулись к ангелу и демону, чтобы похоронить их под махровым покровом и навсегда унести этот кошмар Амора под землю, где и был настоящий дом этих молодожёнов.              — Отыне вы связаны во веки веков и кровавые розы скрепят вашу связь терновым узлом и ложем из лепестков.              Одним властным движением ладони Баал велел розам остановиться и сорвал один цветок, тянувшийся к ним ближе всех. Не убирая с оборванного стебелька колких шипов, он вправил розу за ухо Астрее, оцарапав щёку тонкой красной линией.               — Пусть она будет символом моей сводящей с ума любви к тебе, Астрея.              Она ничего не сказала в ответ, склонив голову перед своим злым роком в белой фате.              — Когда мы выберемся отсюда, я обещаю, что сорву для тебя с неба самую яркую звезду и украшу ею кольцо, но пока что…              Баал забрал из её немых пальцев букет, что вмиг засох и опал тёмным пеплом, и выбрал самый короткий и самый шипастый стебель, который легко согнул в маленький круг — её новое бремя и наказание. А когда демон крепко схватил её запястье, ангел хотела одёрнуть руку, но он не отпускал и подносил кольцо-клеймо ближе и ближе. Оно было чуть велико, почти не касаясь кожи внутренними шипами, свободно впустило в себя безымянный палец Астреи. Но только Зверь чуть сдавил кольцо, как оно вмиг сузилось, вонзив несколько острых концов под кожу. По лицу Астреи потекли одинокие слёзы, но боль её была тихой — сломанные пальцы онемели и чувствовали что-либо слабо, и этого укол этот ей был занозой в ноготь и ножом в самое сердце.              — Это — наша связь, — лукаво сказал он, довольный донельзя своей остротой. — Чувствуешь её?              Сам же Баал не стал носить похожего кольца, ведь никакой клятвы верности он и не приносил. Только Астрея принадлежит ему от начала и до конца. А кровоточащее напоминание о грехе было её новыми оковами, которые она скинет, если сможет выбраться из его владений снова.              Бережно, с особым трепетом, Баал неожиданно вложил цепь, державшую его за шею, в измученные руки первородной.              — Не только ты принадлежишь мне, но отныне — и я тебе, — говорил он, наматывая толстую косу звеньев ей на ладони. — Признай, тебе нравится видеть меня в цепях? Они мне к лицу. И все концы моих оков принадлежат тебе одной, а не твоему Отцу. Дёрни же их, ну. Заставь меня упасть перед тобой на колени. Почувствуй же, какое это удовольствие.              Но Астрея медленно покачала головой и безвольно уронила холодящий металл цепей. Он пытался искусить её гордыней, манил её гневом, завистью к Шепфа, но она не поддавалась манящему зову, ведущему в бездну греха. И её молчание не осталось бесследным для Баала, который, казалось, ждал от неё совершенно иного решения.              Вобрав её руки в свои, Зверь томительно и жадно собирал языком ту кровь, стекающую из тернового кольца, как последнюю влагу в этом богом забытом месте, не боясь уколоться о символ их нерушимой связи. Не остановившись на этом, он поцеловал её оцарапанную щёку, лизнул аккуратно уголок губы, прежде чем поцеловать по-настоящему, глубоко и грязно. Как бы не желала Астрея оборвать эту порочную пытку, Баал держал её лицо в своих ладонях и тянул на себя, словно в безумной попытке слиться воедино в этом поцелуе. Жался до боли в дёснах и, заставив ангела рвано вдохнуть от задыхающегося отвращения, вцепился зубами в её пригвождённый к нёбу язык, что с лёгкостью откусил.              Крик Астреи утонул в заполнившей её рот крови, которую Баал пил с её губ, с трудом отрываясь от бесценного источника его сладострастия. От рта до груди и ниже по его платью растянулись красными линиями корни древа боли, где и Астрея будто бы затерялась давным-давно. Безуспешно глотая собственную кровь, стекающую с обрубка без остановки, Астрея не могла и представить, какое ещё унижение ей предстоит перенести от его игрищ.              — Даже пережив подобное в прошлом, ты, свет мой, позволяешь мне лишить тебя языка, — сказал Баал. — Ты ведь могла бы укусить меня первой, зная, что поцелуи мои оскверняют тебя и причиняют так много боли. Так почему ты допускаешь это?              Астрея молчала. Не было в её взгляде ненависти или обиды. Только смирение. Потому что знала она, что на зло нужно отвечать добром, а не тем же злом, иначе этот мир захлебнётся в собственной жестокости. И безо всяких лишних слов Баал прочёл эту истину в её глазах.              — Впрочем, к чему тебе язык, когда ты так немногословна? — зло шутил он. — Ты ведь всё равно примешь с моих рук любой яд, не правда ли?              Она медленно кивает. Конечно, она примет, потому что только по его воле её душа получит долгожданное освобождение.              — Ни мой Создатель, ни Шепфа, ни Избранная не способны убить меня, — говорил он внезапно строго и вкрадчиво. — Только ты имеешь подобную власть. Только ты способна уничтожить моё сердце. Твоя любовь испепелит меня, но это навсегда останется моей запретной фантазией. Во что бы то ни стало, мы умрём вместе, приняв этот яд друг от друга.              И ядом было для неё — его тьма, а для него — её свет. Клятва обратилась уродливым проклятьем, что оставила свою печать на двух страдальцах этой исковерканной любви. Астрея смотрела в его глаза, но взгляд тех был пуст, и не могла она понять, мучает он её или себя своим безумием, окончательно захлестнувшее его с головой спустя тысячелетия, проведённые взаперти?               Скрежет цепей, окружавший их, нарастал, троился, плавно расползаясь худыми струнами потревоженных скрипок, душераздирающий плач которых преследовал Астрею до самой глубины души. Музыка дьявола вела демона и ангела прочь от алтаря и пустых скамей, вглубь Амора, где перед ними раскинулись ковры алых лепестков, что чернели от каждого шага скорбящей Астреи.              — Позволишь мне? — Баал аккуратно взял её искалеченную руку, а другую положил на талию, притягивая к себе. — Подари мне этот танец, свет мой.              Тело её было мягким и безвольным как у тряпичной куклы, податливым к любым его прихотям, но он упорно ждал, когда же она все-таки опустит ладонь ему на плечо. И Астрея позволила танцу начаться, но пальцев не сомкнула, оставаясь не более, чем угасающей искрой жизни в его смертоносных руках.              Шаг за шагом, поворот за поротом кружились они в спирали бесконечного круговорота, в котором Астрея медленно теряла голову, а цепи Баала вились у их ног, подобно железным змеям, жалящих холодом. Она могла лишь наблюдать за смешавшимися пейзажами Амора, будто потерявшие свою чёткость и ясность, и за странными, нечеловеческими движениями демона, так отдалённо схожими с обыкновенным вальсом, что иногда срывался во что-то дикое, необузданное и животное в резких выпадах или стремительном отдалении и таком же скором сближении. Словно в нём боролось природное желание броситься в буйные пляски шабашей и костров, проводившихся в его честь.              — Признаюсь честно, мне не был близок этот вид танцев. Но с тобой я понимаю, что в этой медлительности тоже есть нечто такое… будоражащее и дразнящее.              И рука его ползла с талии вниз змеёй, лаская и лапая её тело бессовестно и порочно. Расстояние между ними постепенно сокращалось, пока Баал не прильнул к ней, прижавшись щекой к её виску, а она слушала его размеренное дыхание. Глотая наполняющую рот кровь, Астрея слабела от усталости в его руках. Она еле волочила за ним ноги, но, споткнувшись о тяжёлый бархат собственного платья, упала в его объятья, выплюнув скопившуюся кровь. Баал же держал её надёжно, не позволяя рухнуть наземь, и было ему это легко, ведь вид его бедной суженой не смог отторгнуть его ни на секунду. Приподняв её голову, он провёл языком по залитой кровью шее вверх, очертил подбородок и мазанул по губам игриво, на что Астрея только скривила рот, а демон улыбался ей красными зубами.              — Вижу, ты совсем с ног валишься, — говорил он ласково. — Пора приступать к трапезе, ты так не считаешь?              Из абсолютного ничего позади Астреи вдруг оказался длинный стол, накрытый алой скатертью и заставленный множеством чёрных стульев. Баал подвёл её к началу стола, где и должны восседать вместе муж и жена в гордом одиночестве.              — Не томись, судьба моя, ведь это всего лишь репетиция, — он пытался приободрить опечаленную Астрею, но только напоминал ей о незавидности её участи на свободе. — Представь, как много гостей будут с нами, а ближе всех — наш сын — живое доказательство нашей нерушимой связи.              Но печальная дуга меж бровей Астреи залегла вовсе не от тишины этого празднества на плахе, а от осознания, что даже если стены тюрьмы рухнут в одночасье, свобода будет дана лишь Зверю и его греховным желаниям, пленницей которых ангел будет всю оставшуюся вечность. И сейчас он издевался, рассказывая и показывая, как красочно её на потеху толпе демонов заклеймят связью с первородным злом. Сердце могло её только кровоточить от слабого облегчения, что Отец её мёртв и не видит этого позора, на который она обрекла саму себя.              — Ради тебя я, так уж и быть, потерплю присутствие твоих братьев и сестёр. Если, конечно, хоть кто-то из них ещё жив по сей день… — будто читая её мысли, сказал Баал, но, заметив, как стремительно побежали чёрные капли по её ресницам, нехотя добавил: — Не плачь напрасно, Астрея. Твой братец Тарнаэль точно всё ещё бдит за чашами весов, ведь он так надёжно сокрыт за непреступными воротами рая. И, быть может, он соизволит снизойти и стать живым свидетелем настоящего равновесия…              Но первородная заплакала горше, вспомнив своего далёкого брата, которого новая власть Баала захлестнёт переполненной чашей зла. Злым роком были отмечены все ангелы, созданные Шепфа, ведь каждый из них, один за другим, были сгублены, соблазнены грехом, а те, что ещё живы, — несут это греховное бремя в безумии.              — Вспомни, чему учил тебя твой Отец, Астрея. Твоя главная добродетель — это смирение. Смирись со своей греховностью, смирись с греховностью всего сущего и уповай на волю бога, но не светлого, что мёртв, а тёмного. Ведь отныне бог твой я и душа твоя принадлежит мне, а не Шепфа.              И она была смиренна, принимая своё наказание сполна, обесчещенная и осквернённая нечистотами ада его чресл. А Баал смотрел на неё выжидающе, будто хотел, чтобы она протестовала, отчаянно защищая свою веру силой, раз слова она лишилась. Но Астрея кротко опустила взор, не выражая даже сгибом бровей внутреннего противоречия его богохульным речам.              Тогда Отец Лжи небрежно махнул рукой на стол и на алой ткани задребезжали посуды в обилии блюд: вазочки полнились через край чёрными от спелости вишнями, пятнистыми, наливными яблоками и розовыми гранатами; на белоснежных блюдах красовались куски мяса, желтеющие кости рёбер и сочные вырезки с тонкими прожилками различных частей тел и морского дракона, и человека, и бессмертного. У рук демона и ангела звякнули два синих, словно полные Глифта, бокала, и свой Баал тут же подхватил, наполнив кровью невесты из её рта. Но и бокал Астреи он пустым не оставил и поднёс к перештопанному кресту на своей груди, с которого обильно стекала чёрная демоническая кровь. В её посиневшие, в цвет стекла, пальцы Зверь вложил полную чашу гадкой, вязкой жидкости, что ангел должна была обязана выпить.              — Тост! — объявил Баал и направил свой голос в пустоту Амора. — За вечность, что благоволит нам не расставаться навсегда, и за рок судьбы, что сплёл наши дороги воедино! Да будет так во веки веков!              Он дрогнул свой бокал об её и выпил до дна, а Астрея медлила в нерешительности. Это сомнение было замечено демоном, и он силой наклонил бокал к её губам и вылил содержимое в глотку. Закашлявшись, первородная еле проглотила выпитое, ведь кровь его жгла внутренности, обжигала адским пламенем, не давая сделать и вдоха. Но Баал был доволен тем, что Астрея не отвергла его кровь, не выплюнула, а послушно поджала губы со слезами на глазах, и поэтому спокойно потянулся за вазой с фруктами.              В его жадных пальцах, что хватали всё без разбора, переспелые вишни лопались, текли пьянящими соками на платье, падали косточками на скатерть, а сжатую мякоть Баал заботливо клал в рот ангела, не чувствовавшей мёда вкуса. Созданное обилие блюд демона с виду разыгрывало аппетит, но не могло его утолить, ведь всё, представшее взору, не более, чем иллюзия, очередная искусная ложь, в которую сам Отец Лжи играет от подступающего безумия.              Ему бы не составило труда заставить гранат упасть к себе же в руки, но демон будто нарочно наклонялся вперёд, упрямо чуть ли не залезал на стол к заветной чаше с пепельными фруктами ради того, чтобы Астрея краем глаза видела под сползшими бретельками лифа его перерезанные поперёк розовые соски. Обычная нагота Баала была привычна и лишена всякого порочного умысла, как был наг преступник, распятый на кресте, но стоило ему облачиться в полупрозрачную материю, как открывающиеся участки его юного тела вызывали неприятное смущение у ангела. Она отвела взгляд и это позабавило Баала:              — Наша одежда тоже разжигает некоторый иной аппетит, не правда ли? Под ней ведь скрывается главное блюдо, которым я не устану насыщаться…              Её щека дёрнулась от одного лишь мазка воображения, а демон поцеловал её, подобрав языком кусочек вишни и крови. Покоящийся в его ладонях розово-пепельный фрукт затрещал, забился бордовыми водами и разломался напополам под несильным напором, являя напоказ маленькие фиолетовые зубки в розовых жилках.              — Протяни руку, — приказал он.              Из одной половины Баал выскреб горсть зёрен и вложил их в раскрытую ладонь Астреи.              — Съешь их.              И он сам, подавая пример, вгрызся во вторую половину плода, поедая его как дикое животное. Астрея же смотрела на свою ладонь, полную блестящих, словно отшлифованные речкой маленькие гайки, зёрнышек граната и чудился ей в них какой-то знак, таинственная клятва и зловещее проклятье, на которое она обречёт себя, если проглотит их. Но, смирившаяся с волей своего мучителя, она запрокинула голову, приняв этот безвкусный яд.              А ему было всё мало.              — Ты стала кровью от моей крови, так будь же плотью от моей плоти. Я уже вкусил тебя, так испробуй и ты меня…              Испуганно пошатнувшись, Астрея отодвинулась от него, но Баал схватил её ладонь и прижал к своей худой груди. Где-то на не до конца онемевших пальцах она чувствовала грубо сшитый рубец вдоль его грудной клетки, в которой не раздавалось ни единого удара сердца. Там было глухо, словно сердца там и не было. Словно оно было уже мертво.              — Смелее, не бойся, — мягко подталкивал он. — Залезь ко мне под рёбра.              Направляя её руку, Баал неторопливо раскрывал собственное нутро, куда Астрея погружала свои пальцы. Внутри него было жарко как в адском пекле, а мягкость плоти и вязкость тёмной крови вызывали у неё приступ тошноты.              — Оторви от меня часть. Сделай мне больно. Если хочешь, возьми моё сердце — оно и так принадлежит тебе одной.              От липкого отвращения её сознание мутнело, она жмурилась, но склизкие звуки дорисовывали в воображении его розовые рёбра и мягкие внутренности в обволакивающем свёртке мышц и тканей. Но даже так он нёс ей не меньше боли, чем она причиняла ему, ведь сломанные пальцы не хотели слушаться её. Со стиснутыми зубами Астрея пыталась зацепить ногтями хоть за что-то и, ухватившись за какой-то мясистый кусок, стала вырывать его с одним желанием — поскорее освободиться от извращённой пытки. С каждым мгновением нутро Зверя будто глубже поглощало её руку, а она сгорала от его огня, в который он тянул целиком с головой. Но, когда ангел оторвала с мерзким рвущимся звуком плоти, а с его губ сорвался слабый стон то ли боли, то ли наслаждения, она смогла вытащить ладонь и с омерзением бросить плоть на единственную пустую тарелку. Взор её был невидящий от тошноты, а ладонь всё ещё теплела от чёрной как смола крови демона.              — Ну же… проглоти меня, — настаивал Баал.              Не различая перед собой даже какую именно часть она оторвала от него, Астрея, поджав губы, боязно покачала головой.              — Ты не можешь? — внезапно учтиво поинтересовался Зверь.              Она закивала.              — Это не страшно. Я помогу.              Род его «помощи» пугал её, но демон подобрал собственную плоть и положил себе в рот, отчего она не смогла удержаться и отвернулась в отвращении. Он медленно и тщательно жевал долгое время, пережёвывал самого себя, а Астрея, догадавшись о его затее, невольно задержала дыхание, моля о милости раствориться в воздухе, но не слушать скрип его челюстей, разминающих «пищу».              Когда его пальцы сомкнулись на её подбородке, притягивая к себе за поцелуем, Астрея сорвалась с места, попыталась сбежать, отвергая его и его помощь, но он держал её твёрдо. Ей было противно, а потуги её были слабы, и она понимала, что Зверь позволяет ей трепыхаться, бороться за себя и свою чистоту, но вдруг ему наскучило и он одним рывком прижался к её губам, языком заставляя открыть их и принять его животную заботу. Она ощущала, как рот её наполнила горячая мягкая масса со стойким металлическим привкусом, и от жара её сознание плыло. Баал кормил её как птицы кормят своих птенцов, а Астрея, нехотя, проглотила полученную плоть, и только тогда он отпустил её.              Ангел откашлялась и, прижав ладонь к горящему рту, боролась со рвотными позывами, что дразнили её глотку.              — Если задумаешь вернуть обед обратно, то сделай это мне в рот.              Это пожелание чуть не усугубило её положение, но Астрея сдержалась, лишь бы не причинять ему ещё больше грязного удовольствия, хоть вид её стал белее крыльев, а на шее проступили красные пятна.              — Испей ещё моей крови — тебе станет легче, — сказал он уже мягче, протягивая полный бокал.              Неживой рукой Астрея приняла его и сухими губами пила чёрную отраву. А Зверь смеялся, хлопая в ладоши, подобно беззаботному ребёнку.              — Да, да, свет мой! Ешь меня, пей меня, принимай меня целиком и полностью! — его ликованию не было предела, переполняющего всё его низменное существо. — А когда Избранная возвратится сюда, в чрево своих мучений, и сорвёт с меня цепи — мы будем свободны! Но до тех пор мы наверстаем всё то упущенное за десятилетия, как ты покинула меня…              Цепи зазвенели вновь мрачным набатом, предвещая о меняющемся облике Баала, что вытягивался и рос, будто античная статуя. Руки его множились, а шрам на груди ширился чёрной дырой. Всё больше и больше образ его переставал быть осмысленным, описываемым. Зверь смеялся, и смех его окружал её, обволакивал, уводил во тьму, где она могла найти свой покой. Но Астрея тихо молилась за Избранную, за её тернистый путь, уготованный ей Шепфа, за то, чтобы она выполнила свою миссию прилежно.              Ведь Астрея, первородный ангел любви, сострадания и света, добровольна пошла навстречу злу, которому, казалось, и в самом деле принадлежала от рождения.