Бар "Голубая лагуна"

На тетрадном листе я вывел красной ручкой цифру пять, после чего отправил его в общую стопку. После чего взял следующий и, пробежавшись глазами по написанному, вывел на нем также цифру пять. Списали... Все до единого. Конечно, я мог проставить каждому по двойке и вызвать их классного руководителя, но мне настолько не хочется начинать эту мороку... Вот что должно пойти не так в жизни человека, чтобы пойти работать учителем? — спрашивал я сам у себя. Нет, мне несомненно нравилось объяснять и учить, но лишь определенный круг людей. Я с удовольствием мог объяснять пятикласснику про оружие древних египтян, смотря на его заинтересованные глаза, наполненные детским энтузиазмом. Или же вести дискуссию с одиннадцатиклассником на тему политики коллективизации. Но это была лишь ложка меда в бочке дегтя. В большинстве своем мне приходилось объяснять предмет подросткам, которые в хуй не ставят твой предмет и учебу в частности. Восьмиклассники, которые только вчера заработали свои первые деньги, а уже считают себя самыми умными людьми на планете. И ведь ничего с ними не сделаешь, особенно сейчас. Далеко не романтизирую ту эпоху, но раньше ты мог наорать на ученика, и его родители, повесив буйные головы, будут слушать все обвинения, обещая, несомненно, поговорить с непутёвым сыном или дочкой. А сейчас же к тебе приедет отец-прокурор, угрожая ксивой, что ты посмел повысить голос на его сыночку и повредить его психику. Или придет молодая мамочка, которая сама еще особо не отличается по интеллекту от дочки, и начнет читать мне нотации, что я не могу заинтересовать ее ребенка. И ладно бы это компенсировалось высокой зарплатой, но мне натурально не хватает на жизнь. Приходится ходить на подработку, чтобы банально хватало на оплату съемной комнаты, ведь когда мне стукнуло 18, родители сразу стали тонко намекать, что пора бы мне уходить из родного гнезда. И я в принципе понимаю, почему так — я был для них странным ребенком. Возможно, моя неспособность быть на одной волне с обществом началась еще с детства, ведь, со слов отца, пока нормальные пацаны ищут девок и пробуют пиво, я сидел дома за компьютером, книгами и аниме. Никогда толком не общался да и... не сказать, чтобы прям любил родителей, да и они меня тоже. Большее внимание уделялось моему младшему брату — вот пусть и занимаются этим молодым спортсменом. Я убрал тетради в тумбу под столом и, поднявшись со стула, посмотрел на окно, на котором стали появляться капли воды. —Ох, великолепно — переться домой под дождем, — пробормотал я в пустоту кабинета и под эхо своих шагов направился в гардеробную. На улице уже было давно темно, и в школе осталось лишь пару учителей и вахтерша в гордой форме охраны, которая клевала носом в своем уголке фойе. Меня всегда так смешила эта форма. И даже не потому, что условный террорист разберется с этой охраной за один выстрел. При таком сценарии даже боец спецназа не успеет предпринять нужных мер. Просто дело в том, что выстрела часто даже не требуется — ученики без проблем проходят внутрь, принося алкоголь, ножи и сигареты. И что еще больше улыбает — я был пару раз в платных школах, там такого почти нет. На входе ты обязан приложить карточку, подтверждающую личность, в охранники берут рослого мужчину, и на каждом шагу напичканы камеры. Разве нельзя создать государственный проект и обеспечить такое в каждой школе? — размышлял я, накидывая пальто. — Разве безопасность детей не является одной из первостепенных задач для всех здравомыслящих людей? Казалось, такая очевидная мысль, но вместо этого по телевизору мы видим не презентацию новой системы отслеживания нестабильных подростков, а гордый запуск новой баллистической ракеты «не имеющей аналогов в мире», на фоне старых хрущевок — отличные приоритеты. —До свидания, Степан Андреевич. —Доброй ночи, — сухо, но с натянутой улыбкой ответил я вахтерше, выходя за пределы школы. Эта улыбка была такая вычурная и пресная, что мне стало тошно. Я сильнее затянул галстук на шее, до такой степени, что он стал меня слегка душить, от чего я хихикнул. Перед уходом я последний раз обернулся на это старенькое здание, и к сердцу накатила легкая грусть, ведь я уже не вернусь в него. Я уже никуда больше не вернусь, ведь в квартире меня ожидает петля, которую я повесил перед уходом. Символично, что сейчас меня уже слегка душил галстук. Решение повеситься пришло ко мне спокойно, почти буднично — без истерик. У меня нет депрессии, и я не плачу по ночам — я просто не вижу смысла и желания продолжать это всё. И дело не в глупых учениках или идиотах в правительстве — я просто не желаю дальше играть. Не желаю учить, не желаю страдать, не желаю думать, не желаю умирать — а лишь исчезнуть. Меня мучают эти мысли очень долго — еще с подросткового возраста. Я пошел домой самым коротким путем, через переулки и дворы. И стоило мне свернуть в очередной переулок, и именно в этот момент полило как из ведра. Хлестало так, что пальто промокло до нитки спустя пару шагов. —Да что за срань! — выкрикнул я, пытаясь перекричать шум ливня, и именно в этот момент я увидел справа от себя дверь и ярко светящуюся вывеску «Бар Голубая Лагуна». Чего? Бар?.. Но буквально пару дней назад тут не было никакого бара, я частенько возвращался этим способом домой. Мозг перебирал варианты, как именно он оказался тут? Может, я его просто не замечал? Или зашел не туда... —А черт с ним. Всяко надо переждать дождь, да и выпить я не против, — сказал я в пустоту переулка и, открыв дверь, прошел внутрь помещения. Переступив порог, я на секунду застыл от удивления. Бар крайне сильно отличался от тех заведений, где мне приходилось проводить время ранее. Воздух был густым и, казалось, пах старым винным погребом, а пространство представляло собой будто бы сериал про детективов. Грубые кирпичные стены, потрепанный деревянный пол и плакаты, где пышноволосые (и не только) красотки позировали на фоне блестящих автомобилей 70-х. В углу бара стоял музыкальный автомат, из которого играл тихий инструментальный джаз. Бар был до смешного тесным, по четыре столика по бокам, у каждого — свои потертые сидения цвета кобальта. За стойкой, не проявив ни малейшего интереса к моему появлению, стоял седовласый бармен в нереалистично безупречной белой рубашке с красной бабочкой-галстуком. Кроме меня за барной стойкой сидела лишь одна девушка — я толком не смотрел на нее, однако единственное, что ее выделяло — это яркие, голубые волосы. Кстати, про голубой... Вишенка этого места — это свет. Каждая лампа в заведении источала призрачное голубовато-неоновое свечение, окутывая всё вокруг меланхоличной атмосферой. Спустя пару секунд я наконец-то опомнился, снял пальто, повесив его на вешалке у входа, после чего прошел к барной стойке. —Отвертку, двойную, — сказал я вполголоса. Бармен же молча налил в рюмку водку и апельсиновый сок, после чего поставил передо мной. Я же, вдохнув, залпом осушил стопку. Во рту сразу защипало от водки,а на языке остался привкус сока. Тут я вспомнил о существовании еще одной души в этом баре и, повернув голову направо, стал внимательнее рассматривать девушку. Как оказалось, я был не прав — ее волосы были блондинистые, однако имели настолько прозрачный оттенок и структуру, что свет голубой лампы фактически окрашивал их в этот же цвет. Лицо у нее было симметричное, я бы даже сказал, натурально красивое. Она не была залита макияжем, потому было видно пару прыщей и черных точек, но почему-то они будто бы только больше красили эту девушку. Фигура была стройной, она носила элегантное черное платье, а на декольте... — Что ты высматриваешь на мне? — внезапно сказала она, даже не поворачивая голову в мою сторону. Интонация ее голоса была необычайно странной, как и всё остальное в этом баре — она сказала ровно, без нотки возмущения или иронии. —Прошу прощения, — сказал я, отворачивая голову. — Не хотел пялиться. —За что ты сейчас извинился? —Ну... Обычно в такой ситуации принято извиняться, — слегка растерялся я. —А почему ты воспринял эту ситуацию именно в таком ключе, негативном? —Потому что вы красивая девушка, а я парень средней внешности. Социальные конвенции, — хмыкнул я. —А почему ты решил, что я красивая, а ты средний? Где это написано? — совершенно невинно спросила она. Я едко усмехнулся и отвернулся, подумав, что разговор окончен. —А что ты ищешь? — прервала ход моих мыслей девушка, впервые повернув на меня свои зелено-голубые глаза. —Я искал укрытие от дождя и выпивку, — честно признался я, после чего повторил свой заказ бармену. —Я имею в виду не бар. —А... Ты имеешь в виду цели на жизнь? —Ну... Почти, но ты уловил общую суть. Я задумался. Сказать прямо этой девушке, что через час-два меня не станет... Ну уж нет, еще психушки и полиции мне не хватало. —Ну, я ищу повышение зарплаты, хотелось бы найти отношения, ну и квартирку побольше. Девушка покачала головой, после чего вновь повторила: —Что ты ищешь? О господи. Эта девчушка насмотрелась философии в интернете и считает себя гением? Или же набралась в три погибели, что более вероятно. —Ты имеешь в виду вселенский смысл бытия? Хех, детский сад. Искать смысл в любви, науке, боге — это настолько глупо, по моему мнению. Да и вообще, к чему ты это спрашиваешь? Мы оба выпили по стопке, после чего девушка мне ответила: —Про любовь, науку и бога — это твои слова, я не упомянула их в своем вопросе. А к чему я это спрашиваю — мне просто интересно узнать, что такое жизнь. Я раздраженно поставил рюмку на стол. —И до какого момента ты продолжишь пытаться играть в философа? —Хорошо, молчу, — сказала она и действительно замолчала. Но... Нет, меня это раздражало. Присутствие этой девчушки давило на нервы, даже выпить мне нормально не дали. Дождь продолжал лить, но до дома я уж дойду. Оставив на стойке купюру, я направился к выходу. —Куда ты? — спросила она, оборачиваясь. —Домой, — кратко бросил я, натягивая все еще мокрое пальто. —Боюсь, ты не сможешь попасть в этот... дом, — сказала она с легкой ноткой грусти в голосе, пока я накидывал пальто. Бармен же даже не двинулся, начав протирать мою стопку. Черт, либо это местная сумасшедшая, либо она все-таки пьяная. Я открыл дверь и,шагнув в стену ливня, оказался... в баре. Что? Черт, может просто... Я шагнул еще раз и оказался снова на пороге бара. Ничего не могу понять, может, это паленая водка? —Я же говорю, ты сегодня, к сожалению, не попадешь домой, — уже с легкой улыбкой проговорила девушка. Блять, блять! Я вновь и вновь, раз за разом пытался покинуть это место, но я даже не мог коснуться потока воды за дверью. Недоумение начало перерастать в панику, а паника грозила перерасти в истерику. Сердце стало биться громче, а неприятный комок подступал к горлу. —Так... Единственный логический выход — это галлюцинации или сон... — лихорадочно пытался рассуждать я. —В таком случае, я тоже твой сон? — послышалось сзади. —Да заткнись ты... Ааа, черт! — рявкнул я и с раздражением скинул пальто на пол. — Бармен, тут есть запасной выход? Полное игнорирование, он лишь продолжал протирать стакан. Я судорожно начал ощупывать карманы.Полиция, точно. Если я вдруг сейчас валяюсь в приступе, они могут попробовать отследить звонок... А где телефон?.. Ну нет, ну нет же! Так... Может, спросить телефон у нее?.. Внезапно паника сменилась любопытством и страхом, я повернул голову на блондинку, она с невозмутимостью кота смотрела на меня. —Кто ты? — я с трудом выговаривал слова. — Что это за место? —Не знаю. Сколько себя помню, я всегда была тут. И что такое это «тут», я тоже не знаю. Могу сказать одно — выпивка тут есть любая, закуски тоже, и их запас неограничен... Туалет в углу, за той дверкой, — добавила она с неким смущением в конце. —О господи... — я обессиленно сел на диван, уткнувшись лицом в ладони. —Нет, господа я тут не видела... —Да это образное выражение! — крикнул я. — Черт, да почему ты такая странная?! Девушка лишь слегка подняла бровь,казалось, для нее мои слова звучали как бред сумасшедшего. И действительно — сейчас, на фоне общего окружения и спокойствия, я один выглядел как буйный посетитель. И тогда на меня навалилась тоска... После первичного шока ситуации ко мне сразу вернулись все мысли, все проблемы, все причины и всё то, что я хотел сделать с собой сегодня. Сейчас это казалось таким далеким, но одновременно близким — лишь перейти порог, и я вновь смогу оказаться рядом с ними, рядом со своими внутренними демонами — но они, казалось, терпеливо ждали меня в стене дождя и хихикали, наблюдая за мной. И неожиданно я почувствовал, как кто-то сел рядом со мной. Было легко догадаться, кто это, потому я, не поднимая головы, спросил: —Чего тебе? —Тебе грустно, почему? — совершенно невинно спросила она, как будто пятиклассник. —Много почему. Но в первую очередь то, что я застрял тут как дурак. —Тебе не нравится это место? —Нет, оно... интересное, но... Да блять! — Я в ярости ударил по столу, вскрикнув, осознавая абсурд ситуации, как вдруг... Мне прилетела холодная, быстрая пощечина. От шока я в очередной раз сменил спектр эмоций, смотря глазами-пуговками на лицо девушки. —Не порти мебель, она и так старенькая, — холодно ответила мне девушка и повторила свой вопрос. — Тебе тут не нравится? —Ну... — я растерянно прокашлялся, все еще чувствуя боль в щеке. — Тут, конечно, приятно, но... Я хочу домой. —Скучаешь? Тебя кто-то ждет? —Нет... Но я просто хочу домой. — Я решил пока умолчать про петлю — это не ее дело. —А что такое дом? — спросила она меня. Я смотрел на нее пару секунд, пытаясь понять, серьезно она спрашивает или нет. Но когда увидел абсолютно истинный интерес в глазах, решил просто принять ее странную личность. —Дом — это то место, где ты живешь. Но... Смотри, есть значение дома как физический объект, а есть еще и более глубокое значение дома. То есть, условно, дом как кирпичный объект, и дом как место, где тебя ждут близкие, любимый человек и так далее. —А ты идешь домой или домой? — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, продолжила. — Мне бы было грустно, если бы по возвращении домой меня бы не ждали. Даже тут со мной всегда есть бармен, но иногда я представляю себе, что он исчезнет... И в этом баре становится очень страшно и грустно. Моя жизнь должна была оборваться в этот день, однако у «Голубой Лагуны» были другие планы. Не знаю, сколько именно времени я провел в этих стенах, по моим ощущениям, прошло несколько суток, не меньше. Это место продолжало удивлять меня своими аномалиями — мое тело не становилось грязным, и я не чувствовал голода и прочих потребностей, одежда постоянно разглаживалась, становясь идеально чистой. И дождь за окном продолжал лить также сильно, не умолкая и не меняя темп, превращаясь в привычный шум. Мое состояние... Оно будто бы зависло на волоске. Мне было так больно, так страшно... Я привык к несправедливости мира, к идиотам-подросткам, к войнам, голоду и к прочим порокам человечества — но в этом баре... Они теряли значение и казались чем-то прошлым. Лена... Именно такое имя я дал этой девушке, своего она не помнила или же вообще не имела его. Так вот, Лена оказывается, совершенно ничего не знала о привычном мне мире за пределами бара. Вопросы, которые она постоянно задавала мне, были не бессмысленными попытками в философию, а реальным интересом с ее стороны. Казалось, будто бы она просто появилась в баре в тот момент, когда я вошел внутрь. А что до бармена... я достиг прогресса — мне удалось добиться от него слова. Пока Лена отходила в туалет, я попробовал забраться за барную стойку, после чего фигура бармена, покачнувшись, сказала старческим, будто бы из советских фильмов о войне, голосом: «Мужчина, вернитесь в зал — не мешайте мне работать». И в следующую секунду я уже сидел на месте, сам не поняв, что именно произошло. Проходили часы, дни... По крайней мере, мне так казалось, время тут будто бы не имело значения. Я начал открываться Лене. Она часто не понимала, часто спорила на пустых местах... Но она была единственным моим собеседником. И вот в один день я мирно пил очередной алкогольный напиток. Мне не нужна была вода, но я все еще чувствовал вкусы и удовольствие от алкоголя, и он помогал расслабиться... —Степан... А почему ты стал учителем? — нарушил тишину голос Лены, начиная очередной диалог. —Я уже рассказывал тебе — мне нравится объяснять, нравится огонь в глазах детей. —Но... Тебе же нравится учить не всех? —Да... Далеко не всех, — с усталостью выдохнул я. —Ты часто жаловался мне, что... Как их там? А! Денег не хватает, родители давят, и что большинство людей глупые... — начала рассуждать Лена в своем привычном стиле, будто бы разбирает на части задачку по математике. —Это не жалоба, а констатация факта, — огрызнулся я. —А те дети... которые не понимают или не хотят учить... Они, получается, констатируют факт своей глупости? — наклонила голову Лена. —Это не одно и то же, — пробормотал я, слегка постукивая пальцами по стойке. —Почему? — по-детски спросила она. Ты говоришь, что ты бедный, непонятый, что система образования плохая, и что дети стали дебилами, злясь на это всё. Они же говорят, что история очень скучная, что ты злюка и выбираешь лишь отличников, и злятся на тебя. Так получается, все просто злятся друг на друга, и никто не пытается что-то исправить, помириться. Но если продолжать думать — разве ты не должен пойти навстречу детям? Допустим, дать меньше домашней работы там... Я дальше уже толком не слушал ее...Черт, как же глупо... Банальными детскими рассуждениями я вдруг увидел себя самого со стороны — стою среди всех, такой гордый, сильный, а все вокруг злодеи! Тьфу, блять, нашелся — мученик Христовый! —Ты просто не понимаешь... Это... Абсолютно не одно и то же! — сказал я, но уже без прежней уверенности в голосе. —Ты стал такой грустный из-за этого вопроса. — Расстроилась Лена, отпивая свой напиток. — Я что-то не так сказала, сглупила? Прости, ты умный — объясни мне, где я не права, пожалуйста. —Нет, Лена... Ты не сглупила, — тяжело выдохнул я и проглотил окончание фразы, отхлебывая свой напиток, который внезапно показался слишком горьким. Внутри меня повисла звенящая тишина после этого. Захотелось поспать, поэтому я снял пальто с вешалки и, укладываясь на потёртый диванчик, укрылся им с головой. И уже под грубой тканью, сухой, но все еще пахнущей дождем, я тихо промолвил: «Глупил лишь я один». После этого разговора мне стало хуже — намного. Ведь эти вопросы достали наружу очевидный факт — взрослый мужик ноет на малолеток, что они его не слушают — просто великолепно! И с одной стороны, да, мои проблемы, связанные с работой, такие мелочные — в конце концов, можно было устроиться репетитором, а не накручивать сопли на руку, перебиваясь подработками. Но с другой, я ведь прав! Дети стали невоспитанными, родители унижают учителей, зарплаты маленькие... Черт, я ничего не понимаю. Я стал меньше общаться с Леной и больше пить. Пьянеть тут почти не получалось, максимальный эффект, которого я мог достигнуть — это легкая дрожь в ногах и чистота в голове. Я хотел плакать — но не мог. Слезы — это что-то личное, что-то сокровенное — а я не хотел плакать при них. Лена иногда пыталась болтать со мной, но, получая холодные ответы, заканчивала диалог. И... Я не выдержал. Мне всё так осточертело, всё так надоело до тошноты. В один из моментов, когда я не мог открыть бутылку, бармен молча протянул мне острый, длинный винный штопор. И я сохранил его для себя, убрал в карман пальто, на что Бармен не возразил. И вот в тот день, когда я уже не хотел плакать и даже не хотел пить, — я решился. Подождал, пока Лена уйдет, я быстро зашагал к вешалке, выудил из кармана пальто штопор и сел на пол. Так хотелось почувствовать хоть что-то, ощутить свободу не только от этого бара, но и от всего остального. От резкой боли захотелось закричать, но я сумел сдержаться, тихо заскулив. Вязкий, липкий жар распространился по моей руке и ладони, и я раз за разом, в состоянии аффекта, почти не ощущая боли, наносил горизонтальные порезы на свою руку. Казалось, подсознание отключилось, мозг наполнила ватная, ледяная тяжесть, а в глазах заиграли тысяча разноцветных огоньков. Я переложил штопор в изрезанную руку и принялся за здоровую. Один... Второй... На третий сил не хватило. Перед глазами поплыл туман, меланхоличный джаз стал застревать в урах отрезками, тело заныло и закололо в разных местах. Краем глаза я видел бармена — он продолжал монотонно протирать рюмки, не обращая на меня никакого внимания. Хех — это даже к лучшему... Правда, грустно, что кровь растекается всё быстрее и быстрее, неприятно сидеть в этой липкой луже. И... В один момент эйфорию как рукой сняло. Подсознание наконец-то пробилось вперед, через стену алкоголя и апатии. Что я сделал? Я же... Умру! Смерть... Только когда я ощутил ее холодное... Нет, нельзя назвать это дыханием. Только когда я ощутил ее холодный, всепоглощающий поток, только когда я понял, что мое сознание вот-вот окончательно погаснет, — только в этот момент я осознал по-настоящему, что такое смерть. У меня из горла вырвался хриплый крик, и он еще больше напугал меня — от того, насколько он был слабый. Я вдруг понял, нет, не то что жизнь прекрасна, не то что я упускал так много позитивного... Я понял, что лишаюсь не негатива в своей жизни — я лишаюсь всего. Абсолютно всего. Некоторые говорят, что смерть — это такая же часть жизни, — пошли бы они куда подальше, я уверен, что они даже близко не представляют, что такое умирать. Так дико захотелось снова ощутить разочарование, ощутить гнев, ощутить спокойствие, ощутить усталость, ощутить покой. Так захотелось спорить с глупым учеником, ругаться с его родителями... Да почему сразу ругаться? А не суть важно, главное — делать что-либо. Я попробовал встать, но ноги ощущались как два стальных якоря, что пригвоздили меня к полу этого проклятого бара. И даже взгляд красотки с плаката на стене насмехался надо мной, над глупым депрессивным идиотом. Мне невероятно страшно... Страшно, что через пару минут я закончу осознавать, что умираю. Черт, где же блядский бог? Я не верил в тебя, так посмейся или же прости меня! Хоть кто-то, пожалуйста! —Степа? — услышал я сначала вопросительно... а после громко, с нарастающим страхом. Я увидел тускнеющим сознанием Лену — она явно не понимала, что именно случилось, но чуяла что-то недоброе. Я почувствовал, как она трясет меня за плечо, от чего жизнь еще быстрее начала вытекать из меня. —Тебе плохо? Принести выпить? Что не так, что случилось?! Девушка начала впадать в истерику. Черт... Мне стало невыносимо стыдно перед ней. Ей же еще жить с трупом в одном помещении... Какой же я идиот... Идиот... Идиот... Сознание наконец-то потухло, боль исчезла, тело прекратило ощущаться... И внезапно, открыв глаза, я увидел перед собой всё тот же бар. Позади меня со скрипом закрылась входная дверь, а я стоял полностью мокрым от проливного ливня, из которого я только что, по ощущениям, вошел в бар. Я, не веря окружающей меня реальности, скинул пальто перед собой и поднял рукава рубашки... Ничего — моя кожа была чиста, ни следа от моего рокового поступка. —Степан? — Лена повернулась ко мне недоуменно. — Что произошло? Я была в туалете, а потом было что-то странное. — Она встала с места и пошла ко мне. — А затем я осознала себя за выпивкой. Но я не помню, чтобы ее заказывала, что прои... Лена не успела закончить мысль.Я понятия не имею, что произошло — единственная очевидная мысль в текущих условиях — что бог, дьявол или чем бы ни являлся этот бар, но он не отпустил меня так просто. Но это не имело значения. Зарыдав как ребенок, упав на колени, я обхватил единственное живое существо в этом месте. Прижимался головой к ее животу, руками щупал ее талию — не в пошлом смысле, мне просто нужно было почувствовать что-то настоящее, живое. Меня трясло от страха и эмоций, мое мокрое от дождя тело отчаянно пыталось убедить себя, что оно будет жить, а Лена застыла в шоке, не понимая, что происходит. —Ч... Что это? Что происходит? — спросила девушка, и я, подняв глаза, увидел, что она тоже плачет. Я не хотел ей что-либо отвечать, и... Она тоже упала на колени и,обняв меня неумело, механически, разрыдалась. Сквозь слезы она говорила, что почему-то испугалась, когда я начал плакать, потом ей стало грустно, и она решила меня так поддержать. Так мы и сидели на полу — двое по-своему одиноких, рыдающих людей. Я рыдал от неудержимого потока эмоций, от грусти и печали, от надежды и страха и от осознания — я живой! А Лена плакала из солидарности, из желания помочь и сочувствовать. И мне было так хорошо, что она просто была рядом. Что она не утешала, а просто приняла меня и мои эмоции. А в баре тем временем продолжал играть меланхоличный джаз. С этого инцидента прошло порядка... суток? Я уже окончательно потерял ход времени в этом месте, поэтому вполне себе могу ошибаться. После того как слезы у нас обоих закончились, мы еще пару минут сидели на полу в объятиях друг друга — после чего она молча встала, в своей типичной манере извинилась и села за барную стойку. С того момента мы больше не контактировали, она ни разу не пыталась завязать диалог или хотя бы спросить что-нибудь. Я уже не выдерживал, мне нужно было с кем-то поговорить, тем более после того инцидента Лена стала для меня чем-то большим, чем вынужденная спутница/собутыльница. —Как твои дела? — спросил я, пытаясь сделать голос как можно более непринужденным. Она вздрогнула,услышав меня, и ее глаза быстро забегали. —Нормально, а ты как? —Ну... Относительно нормально, для... такого места. Спасибо тебе за тот случай. —Когда... ты заплакал, так же это называется? —Да, да — это называется слезы. — Я попросил у бармена две стопки мартини и, осушив одну, продолжил. — Спасибо тебе, что ты была рядом, поддержала и обняла. —Плач же происходит от сильной боли... Тебе было больно? —До определенного момента. А после боль сменила пустота, и, видимо, чтобы снова почувствовать хоть что-то, я... сделал очень плохую вещь. После чего я снова почувствовал боль, она была мимолетной, но невероятно отличалась от всего другого. А после я испугался... Очень сильно испугался, ведь понял, что могу не почувствовать больше ничего. —Ты меня очень сильно напугал. Ты лежал в луже... чего-то красного — и почему-то эта красная жидкость меня очень испугала. Что это было? —Кровь. Моя кровь. В изумрудных глазах девушки отразился ужас, она повернула голову в мою сторону, видно, начиная осознавать, что именно я сделал. —Н.. Но... Разве ты не должен был умереть? Что было дальше, я почему-то очень смутно помню этот момент. —А дальше я умер... Действительно умер, по-настоящему. Но, открыв глаза, я попал в тот момент, когда только вошел в бар. А остальное ты помнишь... Но позволь спросить, как ты это помнишь? Ведь если так подумать, то... Меня отбросило во времени? Черт, как же я легко привык к странностям этого бара... —Я.. Я... Я-я н-не знаю! Я видела тебя, жутко испугалась, и вдруг всё будто бы поплыло, и вот я сижу за барной стойкой, а ты оказываешься у входа, в своем мокром пальто. Но... Стёпа! Почему ты сделал это? Зачем ты сделал себе больно?! Почему ты пытался убить себя? — Голос Лены сорвался на крик, она смотрела на меня с ужасом и непониманием в глазах. —Я же уже сказал — я хотел снова почувствовать боль, почувствова... —Нет! — возопила Лена. — Я про другое — откуда началась твоя боль? Почему ты так долго молчал об этом? Какая причина? —Это очень долгий рассказ. И... Я сомневаюсь, хочу ли... Но если кратко, то основные причины, почему это: родители, работа и, в конце концов, сама жизнь для меня мучительна. —Бармен! 3 рюмки водки мне и 3 рюмки водки ему. Во-первых— у нас есть неограниченное число времени. А во-вторых— я хочу тебя ударить. Ты меня очень сильно испугал — я подумала, что снова останусь одна. Этот красавчик, конечно, никуда не денется, но разговаривать он не умеет, — с сарказмом сказала Лена. Я со вздохом осушил первую стопку и... я замолчал, не зная, что сказать. Я просто не умел говорить на такие темы. Светские беседы — пожалуйста, дискуссия на тему политики или истории? Отлично, дайте две! Но раскрыть свои внутренние проблемы, переживания... Это было что-то новое. —Я... эм. Не знаю, с чего начать. Может... попробуешь ты, ну, как ты умеешь? —Я?... Ну... Ладно. —Ты боялся умирать? —Да. Сначала была эйфория, странная, вроде бы приятная... Но потом я увидел, что там, куда я погружался, не было темноты, не было тишины, не было ничего. Мозг не в состоянии представить, что такое ничего — это меня напугало. После моего ответа руки Лены слегка задрожали, и она выпила свою стопку водки, поморщившись от вкуса. —А ты боялся причин, из-за которых пошел на этот шаг? Ну... Я имею в виду родителей, школу... Ну и, наверное, самое главное — боялся ли ты... жить? —Боялся? Нет.. Скорее ненавидел и испытывал отвращение... Я будто бы ощущал себя брошенным в океан, постоянно текущим против течения, полного мусора. Но... Сейчас я глубоко не уверен в этих взглядах. — Я выпил еще одну стопку, алкоголь приятно ударил в голову — но дальше эффект не заходил. —А если перестать плыть? —Тогда ты утонешь. Я хотел утонуть намеренно, а не под силой действия течения. Это... некий протест что ли. —Ну... Ты выразил этот протест, но зачем? Ты погрузился на дно, но течение продолжило нести вперед всё остальное, — подметила Лена. —Да... Это тоже одна из причин, почему я уже никогда не попробую снова совершить такое. Но.. Черт, это какое-то блядское проклятие. Я совершил чудовищную ошибку, решив покончить с собой, — но этот бар вернул меня обратно, ткнув в эту ошибку мордой. — Я осушил третью стопку и разочарованно хотел было бросить ее в сторону, но под взглядом бармена передумал. —А бар тебе показал что-то еще? Какие-то еще ошибки? —Нет, но ты в свою очередь смогла. Я теперь скорее ненавижу себя, чем мир. Неудачник, который застрял в максимализме и ноет на детей. Ничем не лучше старых бабок-учителей, которые ненавидят детей, и они в свою очередь их. Как ты лаконично сказала — бесконечный круг ненависти. Лена, смотря на меня, придвинула мне свою рюмку водки, я выпил ее и замолчал, ожидая ее ответа. —Ну... С твоего восприятия это действительно так. И... Я не видела жизнь, о которой ты говоришь, чтобы судить о ней, — с легкой ноткой грусти сказала она. — Но все-таки... — Она покачала головой, и ее прозрачные волосы колыхнулись в голубом свете. — Лично я со стороны увидела человека, который пережил очень много боли — и из-за этого замкнулся в себе. Она на пару секунд замолчала, сморщив лоб и сдвинув брови. —А ты пытался показать боль? Найти кого-то, кто поймет тебя. В конце концов, я — пустышка. Я даже не знаю, кто я такая, но могу в свою очередь изменять тебя. Так что, мне кажется, обычные люди всяко могли бы лучше понять тебя. Да даже банально мое имя — ты его придумал, не я. —Ну нет, Лена — не говори так. — Я сел ближе к ней и положил руку ей на плечо. Она слегка вздрогнула и посмотрела на меня. — Может, ты и действительно странная... Но ты человек — это точно. Ты любопытная, а это человеческое качество. Вот скажи, какой твой любимый коктейль? —П-пустынный целитель. —Вот! А это уже качество человека — у тебя есть что-то любимое. Так что не мучайся морально, как я, окей? — добродушно спросил я, убирая свою руку. —Д-да... Давай вернемся к тебе, — сказала она, казалось, очарованная моими словами. —А что про меня... Пытался ли я показать боль? Нет. Почему? Знаешь ли ты, что такое ель и береза? —Да. Деревья, и на их основе созданы коктейли. —Ну, так вот, слушай. Береза прекрасна, красива — показывает всем себя, не боится чужих прикосновений. В то время как ель — груба, колючая и непримечательная. Но вот по наступлению зимы береза умирает, ее листья опадают, и она становится тенью себя. В то время как ель остается такой же холодной, колючей — но живой. Понимаешь, о чем эта история? —Аллюзия на типы людей? —Да! — радостно воскликнул я. — Можно доверять каждому, радоваться жизни, но с первым наступлением холодов — умереть. В то время как ель всегда неприступна и готова к холоду — потому продолжает жить. Лена, хмуря лоб, выпила последнюю полную стопку и замолчала. Я в это время заказал пару коктейлей себе и «Пустынного целителя» Лене. —А что происходит зимой с березой? — спустя минуту раздумий спросила она. —Листья опадают, и дерево становится мертвым. —Но... Оно же не умирает, разве нет? —Ну... Да! Весной листья снова отрастают, но смысл сравнения не в этом. Ты прост... —Стой. — Остановила она меня жестом, чуть не ткнув пальцем в нос. — Давай я сначала скажу свою мысль, а потом ты уже скажешь. Я пожал плечами: «Валяй». —Береза... Она с твоих слов живет ярко, красиво, открыто к миру. Она позволяет себе «увядать» и действительно умирает зимой. Но потом она снова расцветает с новой силой. Ель, конечно, будет стоять постоянно, но... Разве рано или поздно ель не сломается под весом снега, не позволяя побыть себе мертвой? В воздухе вновь повисла тишина под джазовый аккомпанемент. Я сначала было хотел парировать, разбить эту детскую логику, но... Я не нашел изъяна. В голове проносились годы, годы того, как эта цитата отражала меня — вечно силен, всегда циничен и жесток... Хотя внутри и был обиженным человеком. И ничего не могло разрушить это убеждение внутри меня... А она, этот человек, который даже не имел имени, сумел найти изъян в этой логике. Вместо ответа я потянулся к своему коктейлю, делая большой глоток. —Черт... Я никогда не приходил к этой мысли, — тихо признался я. —Значит... Я права? — в ее голосе прозвучала надежда и некая гордость за саму себя. —Не в том дело, права ты или нет... А дело в том, что я думал, что ель высока и величественна по сравнению с березой... А на деле я был ёлочкой. И, боясь, что меня сломают другие... я сломал сам себя. —И что же теперь? Ты будешь учиться быть березой? —Нет, Лена. Каждое дерево, если так подумать... уникально и красиво по-своему. Да и не про деревья вовсе речь. Пожалуй... Лучше не быть наивной березой или злой елкой — возможно, счастье где-то посередине? —Мне кажется, ты прав, Стёпа. Я приведу похожую аналогию — если выпить мало алкоголя, то ты не получишь удовольствия. А если выпить много — уже будет пьянство. Мы оба хихикнули, и я тяжело выдохнул и, спустя долгое время, наконец-то ослабил галстук, который все это время слегка душил меня. И на свое удивление, выдохнул я не с разочарованием, а слабым лучом надежды, который, казалось, впервые за долгое время пробился сквозь снег. —Я как-нибудь покажу тебе красоту леса, — пообещал я. Прошло еще сколько-то времени — я сбился со счета. Я перепробовал бесчисленное количество видов напитков и поговорил с Леной на огромное количество тем. Она была как губка — с удовольствием и с удивительной скоростью познавала знания о внешнем мире из моих уст. Я по памяти пересказывал ей исторические темы и параграфы — она слушала с удовольствием, задавая вопросы и ведя диалоги по темам. Она была моим самым лучшим учеником — я горел словно Феникс, рассказывая ей о Древнем Египте, попутно делая историческую реконструкцию с помощью палочек от напитков, крышечек и прочих средств, что нашлись в баре. Она загорелась 18-19 веками, искренне восхищаясь Наполеоном. Но на истории наши темы для бесед не заканчивались. Хоть я и считал себя некомпетентным рассказчиком, но я поведал ей о любви, философии, космосе, природе, обществе, литературе, религии. Лена с завистью слушала мои познания, они были местами поверхностны и ограничены с моей точки зрения — но для нее это была гигантская база знаний и информации. И с каждым днем я расцветал, по-настоящему понимая одно — сколько же всего я упускал. Сколько еще можно узнать, сколько всего можно почувствовать, попробовать. А я чах в своей комнатушке, фокусировался на неудачах и с большим удовольствием насмехался над серой массой — не осознавая, что в этой массе я был самой серой точкой. И вообще... Кто сказал, что плохо быть с массой? В конце концов, человек — существо социальное. Необязательно, как в антиутопиях, носить одинаковую одежду или самовыражаться лишь определенными местами. Жизнь дает нам лимоны, а мы вместо лимонада видим на фрукте маленькое пятнышко и, концентрируясь на нем, либо оставляем лимоны гнить, либо, достигая максимального отчаяния, выкидываем весь ящик. Но была и обратная сторона — Лена. Если для меня бар стал неким спасением, духовным возвышением и осознанием своей глупости — для нее он превратился в клетку. Она стала больше пить, с меньшим энтузиазмом учиться и даже пару раз попробовала покинуть бар — но у нее это не получалось, так же как и у меня. Она хотела потрогать траву, увидеть солнце, поваляться в грязи, попробовать почитать книгу или посмотреть ролики в интернете — такие в прошлом обыденные для меня вещи стали для Лены недосягаемой мечтой. И в один из дней она завязала диалог, который заставил меня почувствовать, что мы поменялись ролями. — Стёп, а в чем смысл того, что Раскольников сдался полиции? Он же чисто логически прав в своей теории.. —Возможно и прав, — согласился я. — Но разве эта теория подразумевает человеческий фактор? Как доказать ее на практике, убить человека? Ты бы смогла это? —Я... Нет, никогда. —Почему? Обоснуй. —Ну... — Она взяла мою руку и с силой сжала мой палец. — Тебе больно? —Немного. И ты хочешь сказать, что тебе неприятно причинять боль? —Нет. Я вспоминаю твою попытку самоубийства и твой страх... Страх перестать чувствовать даже боль. Я не могу лишить кого-то всего этого ради... теории. —Блестяще, Лена. — Я потрепал ее по голове, от чего она слабо улыбнулась. — Ты поняла основную идею Достоевского. —Хех... Это всё так необычно. Мы рассуждаем об этой книге только с твоих слов, но мне она уже безумно понравилась. Я.. так хочу читать. —Ты почитаешь, обязательно — мы что-нибудь придумаем, — заверил ее я с надеждой, поглядывая на стену дождя за окном. —И... Я бы хотела попробовать писать. Но... Я боюсь и не могу. Как я могу быть писателем, если я не уверена сама в себе и в своих идеях, которые люди получат из моей книги? —А ты думала, у великих писателей всё получалось с первого раза? Знаешь, на «Преступление и наказание» есть одна занимательная оценка. Ее автор говорит: «В романе есть огромный недостаток — он слишком длинный и не оправдывает своих идей». Лена выпучила глаза и, вскочив на ноги с такой силой, что казалось, еще немного — ее платье разорвется. —Это чушь! Даже с твоих слов этот роман безумно мне понравился, а тут эта выскочка?! Кто этот самоуверенный идиот?! Кто посмел сказать такое? Я улыбнулся, отпивая немного вина из бокала. —Автор этих слов — Фёдор Михайлович Достоевский, его личное письмо, где он высказывал мнение о романе. Наблюдая за тем, как гнев девушки переходит в недоумение, я не выдержал и рассмеялся. —Я это к чему, Леночка, — начал говорить я, когда приступы хохота прекратились. — Даже великие авторы критиковали свои произведения, и нельзя сразу сделать идеальный рассказ или, чего хуже, создать идеальную идею — твоя задача, если ты действительно хочешь быть писателем, — рассказать прежде всего свою точку зрения. И уже из этого умный читатель должен извлечь посыл и сделать выводы. И каждый может понять произведение по-своему. Например, для кого-то «Преступление и наказание» — это лишь детектив, и это тоже своего рода истина. Лена наконец-то тоже улыбнулась и внезапно обняла меня. —А ты еще и говорил, что ты плохой учитель. Спасибо тебе, Степ... Я наконец-то начинаю чувствовать себя такой же, как ты, а не... хуй пойми чем! Мои глаза чуть не вылезли из орбит, когда я услышал мат в голосе Лены. Она ослабила объятия, будто бы испугавшись своего же слова. Но после моего очередного заливистого смеха она начала смеяться тоже, и мы начали выкрикивать маты в пустоту бара, будто бы два школьника за гаражами. И во время этого смеха я смотрел ей в глаза — они были необычайно красивыми, но, наверное, самое главное — живыми. Я чувствовал, что привязан к этой девушке больше, чем к кому-либо. В свою очередь, я был уверен — Лена чувствует то же самое. Мы начали дурачиться, она слегка била меня по плечу, я же, отбиваясь, плеснул на нее немного вина. Она наигранно возмутилась и, взяв мой бокал в руки, кинула его в стену, тот с треском разлетелся, залив всё вокруг красным вином, после чего... —Девушка, пожалуйста — не нарушайте правила бара, — раздался тот самый тихий голос из советского кино. Я и Лена с одинаковым шоком уставились на бармена. Тот еще пару секунд смотрел на Лену, после чего... зашел в заднюю комнату бара, которая была за стойкой. Он вынес оттуда совок и веник, начиная методично убирать осколки. —Эй! Ты! — выкрикнул я бармену, но тот не отреагировал на меня. Я тут же схватил одну из рюмок и с силой кинул ее об пол. —Мужчина, пожалуйста — не нарушайте правила бара, — такой же заученной репликой сказал он, направляясь уже к осколкам от рюмки. Мы с Леной переглянулись. —Ты... уверен, Степа? —А что мы теряем? Мы заперты тут, так давай покажем этому старикану, что нам надоели его правила. —Если он что-то с нами сделает — я тебя первая убью, — хмыкнула Лена и запустила очередную рюмку в стену. Дальше бар вновь превратился в хаос. Мы хватали пустые рюмки, которые, как всегда, необъяснимым образом появлялись на стойке, а бармен неторопливо собирал осколки в совок, откуда они таким же необъяснимым образом пропадали. Я уже не слышал, что он нам говорил, да и Лена тоже — мы были слишком увлечены процессом, и нам слишком осточертел алкоголь, чтобы уважать правила бармена. Этот хаос продолжался еще пару минут, и я уже думал остановить этот акт издевательства, но, повернувшись на Лену, увидел в ее глазах шок и ужас. Проследив за ее взглядом, меня наполнили похожие эмоции. Бармен стоял у открытой двери, он держал ее за ручку, а свободной рукой показывал на выход. За дверью, как обычно, лил дождь и была видна кирпичная стена переулка. —Вы не уважаете правила «Голубой Лагуны». Прошу — покиньте заведение. Я все еще не веря, смотрел на открытую дверь, во мне теплилось счастье и тоска. Вот она, свобода. Но что случилось с миром, пока меня там не было? Сколько прошло времени, и шло ли оно вообще? И в конце концов — готов ли я вернуться туда? —Ты будешь там не один, — словно читая мои мысли, сказала Лена и взяла мою руку. Я тяжело сглотнул и на ватных ногах начал двигаться вместе с ней в сторону выхода. Это место... А нужно ли его вообще покидать? Может.. все-таки лучше тут? Мои мысли в этом направлении остановила Лена. Когда до выхода оставалось буквально пару шагов, она остановилась и до побеления сжала мою руку. Ее тело дрожало, словно выход в грязный и мокрый переулок был для нее лестницей в рай. —Вы не уважаете правила «Голубой Лагуны». Прошу — покиньте заведение, — вновь повторил бармен, продолжая сверлить нас взглядом. И тут я почувствовал, что хватка Лены ослабла — она попыталась отступить назад, обратно к барной стойке. Но я не позволил это сделать, сжав крепче ее руку. —Мы сейчас уйдем отсюда... вместе, — сказал я, обращаясь не столько к бармену, сколько к Лене. Я снял с вешалки свое пальто и надел его поверх тонкого платья девушки. Она тяжело выдохнула, и мы наконец-то переступили порог бара. —В конце концов — я обещал тебе показать красоту леса.