Первое крещение Богдана

Воздух густой, удушливый смешивался с запахом оплывших свечей, перегара, конского пота и чего-то сладковато-тяжелого – "ленивого зелья", что курилось в жаровне. На дубовых лавках вдоль стен, на медвежьих шкурах, раскидались фигуры опричников. Кто-то храпел, уткнувшись лицом в ковер, кто-то, пьяный, пытался играть на гуслях, издавая дикие звуки, кто-то пил из серебряного стопа, глядя в одну точку. Тени плясали на стенах от неровного света, превращая лица в гротескные маски. В центре, на возвышении, восседал Иван. Растегнутый кафтан наброшен поверх рубахи, волосы всклокочены, глаза блестят лихорадочно – смесь зелья, вина и вечной, ненасытной жажды забытья. Рядом подобострастно крутился Бориска Тулупов, юный, красивый, с девичьей белизной кожи и испуганно-нагловатым блеском в глазах. Он старался изо всех сил: то наполнял царю кубок, то шептал что-то на ухо, вызывая хриплый смех, то пытался петь тонким, поддельным голосом. Дверь приоткрылась. В проеме, ослепленный светом и смрадом, замер Богдан Бельский. Малюта беззвучно толкнул его в спину. Юноша, которому едва минуло 16, был одет в новый, слишком богатый для него кафтан из голубого бархата. Он казался потерянным птенцом, брошенным в клетку к хищникам. На бледном лице выделялись глаза, распахнутые от непонимания и животного ужаса. — А-а-а!, – Иван поднял голову, заметив движение. Мутный взгляд скользнул по Богдану и вдруг зажегся знакомым, опасным интересом. - Гришенька! Привел! Родненького племяничка! Иди сюда, чадо! Не бойсь! Богдан сделал шаг, потом еще один. Ноги подкашивались. Тулупов нахмурился, почуяв соперника. Рука крепче сжала кубок. — К государю-батюшке иди, соколик!, – гаркнул кто-то из опричников пьяным голосом. Грянул хохот. Иван протянул руку, усеянную перстнями. Богдан, дрожа, коснулся ее кончиками пальцев. Царь схватил его запястье железной хваткой и резко потянул к себе, на возвышение, рядом с Тулуповым. — Гляньте, други!, – обнял за плечи, прижимая к себе. Юноша замер, как заяц перед удавом. Запах царя – вино, пот, зелье – ударил в нос. - Чистый! Свежий! Аки роса утренняя! А? Бориска?, – он ткнул пальцем в Тулупова. - Тот уже... подгулял. А этот – девственник, поди? Девичью красу имеет! Тулупов побледнел от злости и страха. Годунов, сидевший чуть поодаль с кубком, наблюдал с каменным лицом, но пальцы побелели от напряжения. — Спой нам, Богдашенька!, – Иван ткнул в бок. - Спой песенку веселую! Как у вас в деревне девки поют? Богдан открыл рот, но издал только хрип. Слезы выступили на глазах. — Ой, не умеет!, – передразнил кто-то. — Стесняется, солнышко ты наше!, – засюсюкал другой. — Не хочет петь – плясать заставим!, – Иван вдруг оживился по-звериному. Вскочил, скинув с плеч богато расшитый кафтан. - Эй, музыканты! Заводи! Жалкие звуки гудка и гуслей забили чаще. - Бориска! Встань! Покажи племяничку, как у нас в Слободе пляшут! Девкой прикинься! Как... Федька! Тулупов, покраснев до корней волос, но не смея ослушаться, встал. Он сделал несколько неуклюжих движений, пытаясь изобразить женственность. Пьяные опричники загоготали, тыкая в него пальцами. Иван хохотал, держась за живот. — А ну, Богдан! Повторяй за Бориской! Да живее!, – царь толкнул юношу в центр. - Покажи, как девки в хороводе пляшут. Богдан стоял, как вкопанный. Весь его стройный стан дрожал. Слезы текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. Стыд, ужас, унижение сковали его. Он не мог пошевелиться. — Стоит, как пень!, – взревел Иван, веселье сменилось яростью. - Не понимает милости царской! Гришка! Твой племянник! Научи его! Малюта, не меняя выражения лица, вышел из тени. Он подошел к Богдану вплотную. Низкий голос прозвучал так, что слышал только юноша: — Двинься. Или будет хуже. Пляши. Сейчас. В его глазах не было ни угрозы, ни сочувствия, только приказ. Точно завороженный этой железной волей Богдан всхлипнул и сделал пару шагов, пытаясь скопировать жалкие потуги Тулупова. Опричники завыли от восторга. Иван снова захохотал, хлопая в ладоши. — Ловко! А теперь – кружись! Веселей! Богдан закружился. Голова пошла кругом от дыма, вина и ужаса. Бархатный кафтан мешал движениям. Он споткнулся о край медвежьей шкуры и упал на колени. Хохот усилился. Кто-то плеснул на него вином. — Эх, разбил девчоночку!, – Иван подошел, нависая над ним. Его дыхание стало тяжелым, возбужденным. - Надо утешить... приласкать сиротинушку... Он наклонился, его рука с грубыми перстнями потянулась к лицу Богдана, чтобы смахнуть слезы, но скользнула ниже, к вороту кафтана. - Разрежу-ка я тесну одежонку... Душно ведь, поди? Тулупов вдруг вскочил. Ревность и страх пересилили осторожность: —Государь! Позволь мне! Я... его научу! Я покажу!, – он бросился к Богдану, пытаясь отвлечь царя, заслонить юношу собой, показать свою полезность. — Отойди, сука!, – Иван отшвырнул Тулупова локтем. Его внимание было приковано к Богдану. Он снял нож с пояс. Лезвие блеснуло в тусклом свете. - Стой смирно, голубчик... Не больно... Богдан зажмурился. Его мир сузился до лезвия ножа, до тяжелого дыхания над собой, до запаха царя. Он чувствовал, как острый холод скользит по горловине кафтана. Ткань с треском расходилась. Холодный воздух коснулся груди. Стыд жег его изнутри. Он услышал свой собственный стон – тихий, раздавленный. — Вот... лучше..., – прошептал Иван, отбрасывая клочья бархата. Его пальцы, грубые и цепкие, коснулись обнаженного плеча. Юноша вздрогнул, как от удара. - Гладкий... Совсем дитя... А ну, встань! Он грубо поднял Богдана за руку. Юноша стоял, прикрывая руками грудь, дрожа всем телом, в разорванном кафтане, с мокрым от слез и вина лицом. Опричники затихли, наблюдая. Даже Тулупов замер. Только Годунов отвернулся, делая вид, что пьет. Малюта стоял неподвижно. Его лицо в полутьме было нечитаемо. Пальцы слегка постукивали по рукояти ножа за поясом. — Красив..., – пробормотал Иван, обводя Богдана оценивающим взглядом. Он сделал шаг ближе. - Прямо... невеста..., - рука потянулась к поясу юноши. Богдан отшатнулся. Последняя капля. Дикий, животный ужас пересилил оцепенение. Он рванулся к двери, к выходу, к спасению. — Держи!, – взревел Иван. Опричники, словно проснувшись, бросились наперерез. Кто-то схватил Богдана за руки, кто-то за волосы. Юноша бился, как рыба на крючке, издавая нечленораздельные крики. Бархат кафтана рвался дальше под грубыми руками. — Вот тебе и невеста!, – хохотал Иван, наблюдая за борьбой. - Бунтует! Огонь-девка! Малюта, наконец, сдвинулся с места. Не спеша, он подошел к клубку тел, в котором бился его племянник. Движение было резким и точным. Он не бил, не рвал. Просто взял Богдана за подбородок, заставив поднять голову, и посмотрел в глаза. Взгляд был ледяным и неумолимым. — Стоять, – одно слово. Тихий приказ. Богдан замер. Всхлипывая, он перестал вырываться. Силы оставили его. Он стоял посреди опочивальни, полураздетый, дрожащий, с глазами полными ужаса, глядя в лицо дяди, который привел его в этот ад. Опричники отпустили его, отступив. Иван подошел вплотную. Рука снова легла на обнаженное плечо Богдана. На этот раз юноша не дрогнул. Он просто стоял, глядя в пустоту сквозь Малюту, сквозь царя, сквозь стены. Внутри что-то сломалось. — Вот и смирилась невеста..., – удовлетворенно пробурчал Иван, гладя Богдана по волосам. - Гриша, молодец. Выучил... Бориска! Вина! Гусли! А ты, невеста... сиди тут. Рядом. Привыкай. Он увлек Богдана к своему месту, усадил рядом на медвежью шкуру. Юноша сидел, не шевелясь, как красивая, разбитая кукла. Его глаза были сухи и пусты. Шум оргии нарастал вокруг, но до него уже ничего не доходило. Малюта снова растворился в тени у двери. Его работа была сделана. Богдан вошел в круг. Цена была заплачена. "В Слободе выживешь, только грех полюбив", – эта мысль, холодная и неумолимая, витала в душном воздухе опочивальни, смешиваясь с дымом, хмелем и развратом.