Первое крещение Богдана

В кабинете Малюты наоборот царила тишина, но грозная, натянутая, как тетива лука. Пахло воском, дорогим деревом, кожей книг и едва уловимо – железом. Малюта сидел за массивным дубовым столом, разбирая бумаги. Свет высокой свечи падал на его лицо, подчеркивая резкие морщины на лбу. Он был дома – в своей крепости, центре своей власти. Богдан давно переоделся в чистое, но бледность, синяки под глазами и отсутствующий взгляд выдавали пережитый кошмар. Он смотрел не на дядю, а куда-то в сторону, на полку с книгами, не видя их. Малюта отложил перо. Поднял глаза. — Ну что?, – голос был ровным, деловым. – Выспался? Пришел в себя? Богдан молчал. Только губы чуть дрогнули. — Говори, когда старшие спрашивают. — Пришел... — И хорошо. Начало хорошее. Государь доволен тобой, - Малюта откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе. - Видел я тебя. Как стоял. Как принял волю царскую. Молодец. Не опозорил род. Слова были похвалой, но звучали как приговор. Богдан вздрогнул, словно от удара. Его пустой взгляд наконец сосредоточился на лице дяди. — Принял?!, – вырвалось у него, и голос сорвался на визгливую ноту. - Дядюшка! Да они же... они же меня... как скотину! Царь... он, - юноша снова не мог найти слов, только трясущимися руками показал на свой воротник. — Он обласкал, – поправил его Малюта ледяным голосом. - Милость оказал. Не каждому выпадает честь так близко к государю быть. И не каждый выдерживает, - он пристально посмотрел на племянника. - Ты выдержал. Значит, крепок. Значит, кровь наша, Бельских, сильна. — Крепок?! Да я... там чуть не умер от стыда! Они... ты видел, что они делали?! Как ты мог? Лицо Малюты оставалось каменной маской. — Как мог? Потому что такова воля государева. В Слободе иначе нельзя. Он встал, медленно обошел стол и остановился прямо перед Богданом. Юноша невольно отшатнулся. - Думаешь, мне легко? Мы все – орудия в руках царя. И цена за его милость – вот эта, - он провел рукой перед лицом Богдана, словно очерчивая его унижение. - Стыд? Забудь. Это – слабость. Она губит. Малюта отступил. Взгляд снова стал непроницаемым. — В Слободе выживешь, только грех полюбив. И грязь и кровь тоже. Полюбишь – выживешь. Не полюбишь... – Малюта кивнул в сторону окна, за которым темнели мрачные стены Слободы. – ...сгинешь. Как щенок. И я тебе не помогу. Потому что царь важнее. Порядок важнее. Родня – важнее. Богдан смотрел на него, не веря своим ушам. Внутри все сжалось в ледяной ком. То, что говорил дядя, звучало чудовищно. — Я не могу..., – прошептал он. — Сможешь. Крови нашей под силу. Когда царь позовет тебя снова - иди. Улыбайся. Угождай. Забудь сегодняшние слезы. Они – роса. Испарились. Малюта повернулся к столу, явно давая понять, что разговор окончен. - Ступай. Отдохни. Богдан стоял еще мгновение как вкопанный. Потом, не сказав больше ни слова, повернулся и вышел, пошатываясь. Дверь за ним тихо закрылась. Малюта остался один. Он подошел к киоту, где стояла старая икона Спаса. Долго смотрел на строгий лик. Потом резко плюнул на пол и вернулся к бумагам. "Выживешь, только грех полюбив", – этот девиз, выжженный в его собственной душе давным-давно, теперь стал наследством Богдана. Иного пути в геенне под названием Александрова слобода не было.