Первое крещение Богдана

Утром Борис Годунов ждал Малюту в его кабинете. Это было его любимое время - первые рассветные часы, когда еще можно было оставаться одному и чувствовать себя спокойно. Морозный свет из узкого оконца ложился на ковёр, выхватывая из тьмы резные сундуки и лари. Пока ночной сумрак не рассеялся до конца, мир казался сказочным. Каким был в младенческие годы, когда жизнь состояла их няниных рассказов. Правда его жизнь и теперь похожа на сказку. Жуткую сказку Александровой слободы, которую мог придумать только Иван Васильевич. Годунов стоял у окна, наблюдая, как внизу, по замёрзшему двору Слободы, волокут к псарне старого боярина в изорванной шубе. Дверь отворилась без стука. — Борис, — голос Малюты был ровным, как лезвие топора. Он вошел, не снимая меховой шапки, от него пахло холодом и конём. Годунов не обернулся: — Григорий Лукьяныч? Есть вести? — Вестей нет. Есть разговор. Богдан..., — Малюта сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — ...часто беседует со старцем Нифонтом. Годунов медленно повернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, было усталым. — Старец — муж святой жизни. Богдан ищет утешения. В чём вина? — Вина? — Малюта усмехнулся одними уголками губ. — Вина сыщется, если поискать. Богдан ходит туда слишком часто. Шепчется. Борис хотел было ответить - но едва успел открыть рот. Малюта резко оборвал его: - Почему не к нашему духовнику? Почему не к опричному попу? Государь... ты знаешь, как он не любит, если выбалтывают его секреты. Малюта подошёл ближе, и его тень накрыла Годунова. — Я пристроил парня, ввёл в круг. А он... ищет совета на стороне. У старца, который молится за опальных. Это брешь в государстве. И во мне. А бреши надо заделывать. Понятно? Годунов понял. Речь не о Богдане. Малюта чувствует, что теряет власть над душой племянника, и винит в этом старца. И теперь он требует... стать соучастником? Еще одно доказательство верности? — Что же ты предлагаешь?, — тихо спросил Борис. — Ничего. Просто предупреждаю. Старец болен. Говорят, скоро умрёт. Старость, — в глазах Малюты не было ни капли тепла. — А Богдану нужна твёрдая рука. Чтобы не сбился с пути. Он вышел так же бесшумно. Годунов посмотрел в окно. Туда, где на псарне уже слышались лай и дикий рёв. Он только что стал свидетелем смертного приговора. Не боярину — того приговорили ранее. А старцу, осмелившемуся давать утешение. *** Псарный двор. Мороз. Богдан, кутаясь в простой зипун, стоял рядом с Малютой. В центре загороди, обезумев от ужаса, метался тот самый боярин, которого Годунов видел из окна. Но теперь на нём была не шуба, а сырая, тяжёлая медвежья шкура, намертво сшитая ремнями. Он был "ошит медведно". — Смотри, — безразличным голосом сказал Малюта. — Умный зверь знает — из загороди не вырваться. Но он борется. Потому что так у него заложено. У человека так же. Царь Иван, стоя на крыльце, с весёлым любопытством наблюдал за зрелищем. По его знаку псарь спустил свору. Гончие, почуяв запах зверя и страха, с яростным лаем кинулись на обезумевшего человека. Тот заметался по загону. Точно длинный тощий медведь, поднявшийся на задние лапы, бегал от одной стенки загороди к другой. Опричники в тёплых шубах смеялись, споря, как долго он продержится. Богдан не двигался. Он слышал хруст, вопли, торжествующий рык псов и довольный хохот царя. Он научился не чувствовать. Но сегодня было труднее. Вчера он снова был в келье у Нифонта, и старец говорил о душе. А сегодня... Рядом с ним стоял юноша - новый стряпчий из рода Годуновых, присланный дядей на службу в Слободу. Тот смотрел на травлю с явным отвращением, его тошнило. — Богдан, — позвал Малюта, не отводя взгляда от кровавой кашицы на снегу. — Говорил я тебе. Никто не должен знать, что́ здесь делается. Никто. Богдан почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Я... я ничего такого, дядюшка. О душе... — Душа твоя теперь здесь!, — Малюта резко повернулся к нему, и в его глазах впервые вспыхнул настоящий, не казённый гнев. — Здесь, в Слободе! А не в прокисшей келье! Он выспрашивал тебя? Про царёвы дела? Про мои? — Нет! Клянусь! — Не нужно. Старец Нифонт тяжко занемог. Не встаёт. Видно, Бог приберет. Молись о нём, коли хочешь. Но ходить туда больше не будешь. Понял? Богдан понял. Понял прекрасно. Это приговор. Его последнее убежище рухнуло. И рухнуло по его вине. Он посмотрел на окровавленный снег, на псов, рвущих останки, на довольное лицо царя. И что-то в нём окончательно окаменело. — Понял, дядюшка, — тихо сказал он. — Хорошо. А теперь — гляди, — Малюта кивнул на бледного годуновского стряпчего. — Он ещё боится крови. Научи его. Покажи, как мы здесь... не боимся. Богдан посмотрел на юношу. Увидел в его глазах тот же животный ужас. И почувствовал не жалость, а странное, холодное превосходство. Он уже не тот, кого травят. Он — по ту сторону загороди. Богдан взял стряпчего за локоть. Тот дёрнулся. — Не бойся, — голос прозвучал металлическим, чужим. — Сначала страшно. Потом... привыкаешь. Пойдём. Государь велел принести новые кубки из погреба. Он повёл ошеломлённого юношу прочь со двора. Малюта смотрел им вслед. Урок был усвоен. Крещение кровью и предательством завершилось. Родился новый страж ада. Грех не просто познан. Он стал ремеслом.