Первое крещение Богдана

Богдан стоял у стены, в тени. На нем был новый кафтан — не кричаще-голубой, а темно-зеленый, как болотная тина, без лишних вышивок. Он научился этому — сливаться с фоном, быть незаметным, пока не придет его час. Пальцы не сжимались в кулаки от унижения. Лицо было спокойной маской, натренированной за 7 долгих дней и ночей. Только глаза — все те же васильковые, но теперь глубокие и пустые, как колодцы, — выдавали внутреннюю работу. Он смотрел, как Тулупов снова пляшет перед царем, изображая то ли девицу, то ли шута. Но сегодня у Бориса появился конкурент. Иван, распаренный и довольный, хлопал в ладоши, его рыжая борода блестела от пота и пива. — Ну, Бориска! Отходи! Теперь — Богдашко мой! Ну-ка, племянничек, покажи, чему дядюшка Григорий тебя научил! Спой! Раньше бы Богдан задрожал, расплакался, попытался бежать. Теперь он сделал шаг вперед. Не улыбаясь. Не кланяясь. Его взгляд скользнул по лицу Тулупова — и в глазах Бориса мелькнул страх. Страх перед этой новой, ледяной уверенностью. Богдан не стал изображать девку. Он взял у музыканта гусли, брякнул по струнам — грубо, неискусно, но громко. И запел. Не тонким голоском, а низким, с хрипотцой, старую походную песню про то, как "все перемелется — мука будет". Он пел некрасиво, но — громко и дерзко. Царь сначала нахмурился, потом — рассмеялся. Ему понравилась эта наглость, эта перемена. Понравилось, что юнец не льстит, не заискивает, а бросает вызов. Пусть и в рамках дозволенного. — Вот так-то лучше!, — рявкнул Иван, хлопая Богдана по плечу так, что тот едва устоял. — Вишь, Борис, как надо! Не сопливить, а дело делать! Гриша! Где ты там? Видал? Выучил племянничка! Малюта, сидевший в своем обычном углу, чуть кивнул. Но в его светлых глазах мелькнуло нечто — удовлетворение? Гордость? Его замысел работал. Глина начинала принимать нужную форму. Позже в покоях Малюты Богдан молча снимал мокрый от пота и пива кафтан. Руки не дрожали. — Ну?, — раздался сзади голос дяди. — Ну что?, — Богдан не обернулся, аккуратно складывая кафтан на лавку. — Спел. Царь доволен. Тулупов теперь меня боится. — И всё? Богдан наконец повернулся.Его лицо было спокойно. — Нет. Не всё. Он сегодня гладил меня по голове. Довольный. А вчера... вчера велел подать себе чару после того, как я из нее отпил. В его голосе не было радости. Было холодное подтверждение случившегося. Царь начал ему доверять. Как доверяет псу, который умеет кусать по команде. Малюта медленно приблизился: — Хорошо. Но помни: доверие царя — как лед на Волге весной. Сегодня держит, завтра — провалится под ногами. Ты для него — игрушка. Новая. Занятная. Пока не надоела. Он положил руку на плечо племянника. Рука была тяжелой, как железная рукавица. — Не забывайся. Забудешься - не заметишь как окажешься без головы. И не забывай, кто ты. Я тебя выковал - могу и сломать. Богдан не отстранился. Он посмотрел дяде в глаза. В васильковых глубинах что-то шевельнулось — не страх, не покорность. Вызов. Малюта замер на мгновение. Затем губы его тронула едва заметная усмешка. Страшная и почти что гордая. — Вот теперь ты начинаешь понимать. Развернулся и вышел. Богдан остался один. Подошел к тазу с водой, взглянул на свое отражение. Чужое лицо смотрело на него из воды. Холодное. Жесткое. Почти красивое в своей жестокости. Он плеснул водой, размыв образ. На следующее утро Богдан Бельский уже сам вошел в опочивальню к царю — без зова. Не с поклоном, а с почтительным кивком. И молча подал ему грамоту от дьяка — доклад о готовящемся побеге в Литву сына боярского из-под Ржева. Царь, уставший после вчерашнего, мутно взглянул на него, потом на бумагу. Богдан не стал ждать, пока его спросят: — Разрешишь, государь, мне съездить? Разберусь. Тихо. Иван с удивлением посмотрел на него, потом хрипло рассмеялся: — Какой прыткиий... Ну, ступай. Гришин ученик, видать... Богдан вышел. Первый приказ. Первая работа. Не участвовать в разврате — руководить казнью. Он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Но, кажется, начинал чувствовать вкус власти. Тот самый, о котором говорил Малюта. И он начинал ему нравиться. А вечером, проходя по двору, он увидел, как Тулупов почтительно уступает ему дорогу, потупив взгляд. И Богдан даже не кивнул в ответ. Он просто прошел мимо, как проходят мимо мебели. Он был уже выше этого. Он был оружием. И оружие начинало понимать свою остроту.