Три дня, чтобы влюбиться

— Рон…    Гермиона медленно сползала по холодной стене собственной спальни.    Картина, которая впечаталась под веки, казалось, навсегда, была до боли неожиданной и разрывающей сердце. Рон —такой любимый, такой свой, тот, от которого она ждала предложения руки и сердца, — прямо сейчас находился в объятиях неизвестной девицы, прямо на их простынях.     Они были так увлечены друг другом, что даже не услышали, как она вернулась домой. Как радостным голосом звала своего парня и как цокала каблучками, поднимаясь по лестнице на второй этаж.           Это просто не могло быть правдой. Не после того, как она случайно нашла красивое помолвочное  кольцо в ящике его рабочего стола. Её жизнь должна была принять новый оборот - счастливое продолжение их истории. А теперь…        — Миона?! Это не то, что ты думаешь! Я сейчас всё объясню! — судорожно пытаясь закутаться в одеяло и отталкивая от себя девицу, начал было оправдываться Рон.     — Да как ты смеешь?! — почти зашипела Гермиона, выпрямившись и делая шаг ему навстречу. — Я не желаю слышать ни твоих паршивых оправданий, ни твоих лживых объяснений!    Руки тряслись от ярости и напряжения. В уголках глаз - от боли и неверия - собрались блестящие капли слёз. Она взмахом руки указала на ничего не понимающую девушку:    — Как? Как это можно понять неправильно?! Какого черта, скажи-ка мне, это происходит у нас в кровати? В нашем доме!    Она запустила обе руки в волосы и начала нервно мотать головой. Горячие слёзы уже несдерживаемым потоком лились из глаз, стекая по подбородку. Тем временем девица всё же пришла в себя и выскочила из комнаты, оставляя их в густом тумане отчаянья, злости и боли.    — Я нашла кольцо! Думала, что это Рождество будет для нас особенным! — говорила она, рвано дыша и всхлипывая. — Чего тебе не хватало в нас? Неужели тебе со мной было так плохо, что ты нашёл замену?    Вдруг замерев, она перевела взгляд на него.  — А может, это не в первый раз, и я просто слепая дура?    Лицо Рона дрогнуло, исказившись злостью. В один шаг добравшись до неё, он резко схватил Гермиону за плечи и потряс.    — А ты вообще когда-нибудь замечала хоть что-то, кроме своей поганой работы?! Да все твои разговоры только и были о: «Неквалифицированные члены Визенгамота, как они посмели…» или «Представь, мне отказали в гранте…»! Да ты просто невыносима! Ты бесишь хуже маминых садовых гномов! — Всё повышая и повышая голос, выплёвывал слова Рон.    — Меня достало! Достало приходить в холодный дом, где никто не ждет с ужином. Проводить выходные в одиночестве. Ах да… «Рон, как ты не понимаешь, у меня очень важная работа, меня могут вызвать в любое время!». — Передразнивая её голос, закатил глаза он.    Гермиона с неверием смотрела на пылающего гневом Рона и не могла понять, как её милый, добрый парень превратился в это.    — Но как же кольцо?.. - дрожащим от подступающего страха голосом спросила она. — Зачем тогда предлагать жениться, если тебе так тяжело живется со мной?    — А кто сказал, что оно для тебя? - фыркнул Рон, отворачиваясь к окну.     И всё… одна короткая фраза - и весь её мир рухнул грудой камней под ногами. Перед глазами поплыло, дыхание замерло, и болезненные тиски сковали грудную клетку. Ноги подкосились, и она безвольно рухнула на пол, погружаясь сознанием в темноту. Последнее, что она услышала, было гневная насмешка:    — Посмотри на себя. Кому ты вообще такая нужна?                                       Гермиона очнулась глубокой ночью, всё так же лёжа на полу своей спальни. Голова гудела, а тело ныло и затекло от долгого неподвижного лежания. Кое-как поднявшись на негнущихся ногах, она скинула каблуки, стянула юбку и блузку и направилась в ванную.   Из зеркала на неё смотрела разбитая, морально уничтоженная девушка. Девушка, которая в свои двадцать шесть лет за один вечер лишилась большей части своей размеренной жизни. Приведя себя хотя бы внешне в более приличный вид, она накинула свой уютный махровый халат, высушила магией волосы и спустилась на кухню. Достав из верхнего шкафчика припрятанную бутылку красного вина и бокал, Гермиона прошла в гостиную, на ходу зажигая огонь в камине и опускаясь на диван. На журнальном столике она заметила небрежно брошенную записку.          «Я больше не хочу ничего о тебе знать. Можешь переезжать жить на работу, потому что этот дом — мой. И я не желаю видеть ни следа от тебя, когда вернусь через два дня.»    Шумно втянув носом воздух, она послала в записку короткое «Инсендио» и сделала глоток вина. К чёрту, всё это было просто невозможно… но и не могло подкосить её настолько, чтобы пустить жизнь под откос.     Два дня. Ну что ж — она справится и быстрее. Ведь Рон так и не узнал, почему она вернулась с работы раньше. И вообще-то была в приподнятом настроении: хотела разделить радостную новость с ним, дождаться его яркой реакции на то, что они наконец-то смогут поехать вдвоём в сказочное место и провести — пусть и не полноценный, но всё же — отпуск вместе, на Рождество. Ведь ей предложили отправиться во французский Страсбург — место, которое называют столицей Рождества. Работы было немного, заняла бы она всего пару дней. Зато остальную неделю они могли бы провести, наслаждаясь поездкой и друг другом. Могли бы…   Боль острой иглой пронзила сердце. Гермиона всё ещё не могла поверить в происходящее. Восемь лет отношений. Восемь лет уверенности, что всё хорошо и будет только лучше. Возможно, в словах Рона и была доля правды — она действительно много работала. Но ведь всегда старалась уделять всё своё свободное время ему: не встречалась с подругами так часто, как хотелось, не ездила к родителям месяцами. Да она, чёрт возьми, даже в книжный магазин ходила от силы четыре раза.   И тем не менее, они были на всех квиддичных матчах его любимой команды. Если стоял выбор, к кому ехать в гости, то это непременно была его семья. Вечерами после работы она не получала ни тёплых слов поддержки, ни похвалы — только мимолётное «понятно» и «всё наладится» в лучшем случае.   Гермиона и не заметила, как за размышлениями выпила уже полбутылки вина. К чему сейчас это мусолить? В проблемах пары всегда виноваты двое, но Рон своей вины явно не видел и никогда бы не признал.    — Может, оно и к лучшему, — устало выдохнула она, потирая глаза.