Art is a corpse.

Сознание вернулось к Джерарду медленным, мучительным наползанием мрака. Первым пришло осознание холода, точно такого, каким бывает холод внутри костей при опиоидной ломке. Потом пришла боль, каждый мускул и каждая связка кричали. Лошадиная доза векурония отступала, оставляя после себя последствия химической войны — тело, превращенное в поле битвы, где нервные импульсы, с трудом пробивались через паралич. Он попытался пошевелить пальцем. Сигнал из мозга дошел с опозданием в вечность, и палец ответил судорожной, микроскопической дрожью, от которой заныла вся рука. Каждый вдох требовал усилия, будто грудная клетка была зажата в тиски. Его резко вырвало сладковатой, желчной жидкостью, и он не смог даже повернуть голову, чувствуя, как рвота растекается по его щеке и шее. Тело отплачивало ему за насилие языком самой буквальной боли. Векуроний, блокирующий сигналы к мышцам от нервов, отступил, но оставил после себя нервную систему, похожую на разбомбленную Хиросиму. Каждое движение, даже попытка сглотнуть слюну, требовало титанического усилия воли и вызывало волну рвущей боли в паху, подмышках, у основания черепа. Это было ощущение, будто его долго растягивали на средневековых пытках, а потом бросили в сырой подвал. Мидазолам добавил к физической немощи когнитивный туман: мысль с трудом пробивалась сквозь, воспоминания о вчерашнем дне, и распадались на бессвязные кадры, а на смену им накатывали приступы паники, сменяющейся ледяной апатией. Сердце, ошалевшее от химической атаки, то стучало, как аритмичный молоток, то замирало, заставляя думать о принятии смерти. Прошло два дня, за которые Джерард заново учился владеть своим телом. Сначала — просто лежать и не задыхаться, потом — сидеть, опираясь на подушки, затем вставать, держась за стену, делая шаги, похожие на движения столетнего старика. Фрэнк помогал ему молча, убирая следы его физической немощи — рвоту, мочу, пот. Вытирал его влажной тряпкой, когда Джерарда тошнило от одного только запаха собственного тела, менял простыни, пропитанные холодным потом, приносил воду, которую Джерард не мог пить, потому что горло отказывалось глотать. Все это делал Фрэнк с каменным лицом, в его глазах Джерард читал то же опустошение, что чувствовал сам. Ту же пустоту, что разъедала изнутри, тот же вопрос, на который не было ответа: "И ради чего все это было?" На третий день Джерард смог доползти до гостиной самостоятельно. Солнечный свет, пробивавшийся через окна, казался кощунственной пыткой, он был жив, его сердце билось, легкие дышали, но внутри была только пустота. Фрэнк ушел, оставив его в гробовой тишине и апатии.

«I'm really not so with you anymore, I'm just a ghost...»

Слова всплыли из глубины памяти, готовые, отрепетированные, настоящие. Он даже не сразу понял, что это строчка из песни, что это его собственные слова, которые он написал когда-то, в другой жизни, когда еще верил, что призраки — это метафора. Теперь он знал: это не метафора. Его взгляд упал на старый кассетный плеер и коробку с демо записями. Джерард рандомно выбрал кассету, вставил ее и нажал плей. Из динамиков, шипя и потрескивая, полились знакомые, незавершенные гитарные переборы. Демо-версия «This Is How I Disappear».

«And now, you wanna see how far down I can sink?»

Музыка стала порталом в прошлое, которое он тщательно хоронил под слоями химии, боли и садомазохизма. Телефон звонил. Он видел имя на экране — Линдси — и палец его замер над кнопкой. Фрэнк, сидевший у него за спиной, вонзил иглу ему в вену, и мир поплыл и стал абсолютно неважным. Три звонка подряд. Он вырубил звук и положил телефон экраном вниз на кафель. Где-то там, в другом измерении, остывал ужин. А здесь, в этом, растворялась боль. Линдси. Имя, которое он запрещал себе вспоминать в такие моменты. Она позвонила ему через пятнадцать минут и он принял звонок, не особо осознавая, что он делает. — Джерард, ты обещал быть сегодня. Ужин. — Не могу, — его голос был чужим. — Идет... творческий процесс. Отвали. «Let me go!» — кричала гитара из плеера. Другой вечер. Она пришла к нему в студию. Увидела его — бледного, с узкими зрачками, с синяками на руках, вне этого мира. — Ты себя уничтожаешь! — Это искусство! — закричал он в ответ, это была паршивая отмазка. — Ты не понимаешь, — его голос был отстранённым. Ему было мучительно трудно подбирать слова. — Мне нужно это, чтобы что-то чувствовать. А с тобой... с тобой я не чувствую ничего. И мне страшно, Линдс.

«So you can, well now, so you can...»

Она смотрела на него с таким страданием и таким пониманием, что ему захотелось ударить ее, лишь бы это прекратить. Он развернулся и ушел в туман наркотического забытья, оставив ее одну в комнате, полной демонов, которых он приручал. Последнее воспоминание о ней: Безмолвие. Дверь. Хлопок. Он стоял и смотрел на эту дверь, чувствуя, как проваливается.

«How far down I can sink».

***

Джерард сидел на полу, обхватив колени, и тихо плакал. Он не плакал о себе, он плакал о той боли, что причинил ей. О том спокойствии, что отнял у обоих намеренно. О той «нормальной любви», которую он сам превратил в топливо для своего личного ада.

«And if you could talk to me, tell me if it's so... that all the good girls go to heaven.»

Джерард поднялся с пола, тело все еще ныло, но сейчас это была лишь фоновая деталь. Он прошел в спальню и залез в дальний угол шкафа, где пылилась картонная коробка, которую не открывал ее годами. Это была капсула времени, внутри лежала ее футболка, с которой все еще осталя легкий аромат ее духов. Несколько смешных открыток, которые она нарисовала сама. Фотография, где они оба смеются, и он смотрит на нее так, как будто в мире нет ничего важнее. Позже, Джерард, просто взял коробку, вышел из дома и пошел к мусорным контейнерам во дворе, все еще пошатываясь. Он поставил ее аккуратно, рядом с пакетами с бытовым хламом. Последний след нормальной, человеческой жизни, последняя ниточка, связывающая его с миром, где возможна простая, неискаженная любовь.

«I'm just a ghost, so I can't hurt you anymore»,

Он вернулся в квартиру, плеер все еще играл ту же демку на повторе. Фрэнк стоял в дверях, он смотрел на Джерарда, и в его глазах читался четкий вопрос. Джерард встретил его взгляд и медленно покачал головой. Он посмотрел на Фрэнка, на человека, который был его единственной реальностью сейчас, и понял окончательно, что связь с миром «нормальных» людей была мертва. Навсегда. Джерард давно умер, его проклятием было вечно бродить в аду, с единственным спутником, которого он для этого ада и вырастил. Фрэнком.