Art is a corpse.

Тишина после ухода Линдси в небытие (в лице мусорного бака) была чистым листом. Джерард стоял перед Фрэнком, и в его глазах блестела лишь холодная ясность. Он был призраком, да. Но призрак — это не ничто, а это — потенциал. Потенциал преследовать, потенциал пугать, потенциал существовать вечно, потому что мертвых нельзя убить второй раз. Из старого магнитофона, как победный марш, гремели первые, резкие гитарные аккорды «Dead!».

«Have you heard the news that you're dead?»

Джерард улыбнулся. — Слышишь? — его голос перекрыл музыку. — Они опоздали с новостями. Я был мертв с того момента, как позволил тебе сделать из меня твою секс-куклу. Но сейчас... сейчас я понял кое-что. Мертвецы свободны, их не судят, им не больно. Они просто... есть. Он сделал шаг к Фрэнку. — Раньше я искал вдохновение в боли, это было чертовски наивно. Боль — это для живых, для тех, кто еще надеется и боится. Я же... — он провел рукой по своему запястью, по старым шрамам, — я карта собственного распада. А тебе, Фрэнки, я предлагаю должность моего... исполнителя.

«No one ever had much nice to say, I think they never liked you anyway.»

— Ты всегда был моим самым чутким инструментом. — Джерард продолжал, и его слова ложились на музыку. — Ты чувствовал мою боль, мою одержимость, а теперь ты будешь чувствовать за нас обоих. Ты — мое тело в мире живых! А я... я буду твоим безразличным Богом, я буду диктовать, а ты — воплощать. Джерард подошел к столу, где лежали его художественные инструменты, и взял толстый перманентный маркер. Он молча вернулся к Фрэнку. Холодный пластиковый корпус маркера коснулся кожи Фрэнка чуть ниже ключицы. — Не двигайся, — голос Джерарда прозвучал ласково. — Я наношу опорные точки. Карту твоей... искренности. Кончик маркера пополз по телу, оставляя за собой жирные, несмываемые черные линии. Он проводил их медленно, с присущим ему болезненным перфекционизмом: диагональ на животе, пунктир на внутренней стороне предплечья, небольшая дуга под ключицей. Фрэнк замер, чувствуя, как под холодным пластиком закипает его кровь. Каждое прикосновение было одновременно интимным и леденяще-бесстрастным. Джерард наносил разметку, превращая Фрэнка в свой материал. Его лицо было сосредоточенным, лишенным всякой ярости или страсти. — Совершенно, — прошептал он больше для себя. — Теперь всё на своих местах. Ты видишь схему, Фрэнки? Это — твоя истинная география. — Сейчас я сяду в кресло и буду смотреть. А ты... ты сделаешь первый разрез. И пока ты это будешь делать, ты будешь рассказывать мне, что ты при этом чувствуешь. Каждый спазм, каждый вздох, каждую каплю крови. Описывай точно! Ты будешь моим переводчиком с языка плоти. Джерард, сидя в кресле, протянул Фрэнку нож снизу вверх. — Вот твой нож, узнаешь? Фрэнк взял нож, впервые за их отношения, он засомневался в происходящем. Раньше они делали такие вещи, в пылу ярости, страсти, отчаяния. Теперь же была лишь тягучая, гипнотическая пустота, живущая в глазах Джерарда. Стать проводником этой пустоты казалось единственным, что осталось логичным. Первый разрез: Линия Предательства Фрэнк медленно выдохнул, следя за тем, как белая полоска разреза, над его ребром, наливается алой чертой. — Как… удар током по одной точке. — Он прикусил нижнюю губу, сконцентрировавшись. — Тепло идёт по спине… Сердце колотится. Прямо здесь, в горле. Будто пытается вырваться вперёд, прочь от лезвия, ну, или от тебя. Он замолчал, вглядываясь в лицо Джерарда. — Теперь тупая боль, — продолжил Фрэнк тише. — Пульсирует и совпадает с ударами сердца. Второй разрез: Порог Пустоты Лезвие скользнуло по диагонали через живот. Мышцы живота дёрнулись, Фрэнк подскочил на месте, издав короткий, сдавленный звук. — Судорога, свело живот. — слова вырывались прерывисто. — Жжёт, как будто… — он искал сравнение, но мозг выдавал только белый шум. — Как будто не нож, а что-то едкое. Серная кислота? — И потом… пустота. Как только жжение отступает на секунду — за ним ничего нет. Ни страха, ни злости. Просто… новая дыра. Третий разрез: Шов Отчуждения Он провел лезвием по пунктирной линии на внутренней стороне предплечья. — Странно. Будто я режу не своё тело, а чужое. У меня немного темнеет в глазах, но это последствия разреза под ребром. Кровь вытекает, чувствую приятный холодок, и, возможно, даже эйфорию. Четвертый разрез: География Не-Присутствия Движение под ключицей было быстрым, порез был сделан уверенней предыдущих, он вышел глубже, чем ожидал Фрэнк. Тёплая кровь тут же побежала вниз по груди, щекоча кожу. — Резко, — выдохнул он. — Коротко, но… глубоко. Чувствуется, насколько всё… хрупкое внутри. Мне кажется, что я попал по кости. Фрэнк немного отдышался, перед тем, как продолжить повествования. — И чувство, — прошептал Фрэнк. — Будто я не здесь... Будто наблюдаю со стороны. Чувствую, как глаза хотят закатиться, им нужно отдохнуть. Мне нужно отдохнуть, много крови, Джи.. Джерард неодобрительно кивнул, давая понять, что процесс не закончен. Пятый разрез: Канал Обратной Связи

Последний, самый интимный и болезненный разрез в паховой области, где находилась татуировка "And". — Спазм, — выдавил он. — Всё внутри… сжалось и защищается. Пульсация… она везде. Я не понимаю, у меня жар? Он закрыл глаза, но под веками танцевали разноцветные искры. — И… страх. В глазах муши, как отходняк от кислоты. Мне страшно, я, блять не понимаю! Что я делаю? Что мы, блять, делаем? Джерард кивнул с легким одобрением, давая понять, что это был последний порез на сегодня.

«I'm not dead, I only dress that way!»

В этом был весь ужас их «Нового Завета». Джерард не притворялся мертвым, он институционализировал свою смерть, построил из нее систему, где Фрэнк был одновременно всем. Он дистанцировался от собственного страдания, переложив его на Фрэнка, и теперь наблюдал за ним, как ученый за подопытным кроликом. Фрэнк, исполняя свою роль, с каждым разрезом, с каждым описанием боли, чувствовал, как его собственная идентичность растворяется. Он больше не был Френком Айеро, который любил, ненавидел и ревновал. Он стал мостом между живой, страдающей плотью и безразличным интеллектом призрака. — Хорошо. Теперь мы можем начать работу над новым настоящим материалом. — Он посмотрел на Фрэнка, и в его взгляде читалась удовлетворение от найденного решения. — Ты моя истинная боль. Ты мой истинный голос. А я... я просто идея. Самая долговечная форма существования, правда? Теперь мы по-настоящему бессмертны, потому что я уже давно мертв, а ты... ты просто исполняешь долг перед памятью обо мне. — Доволен? — голос Фрэнка был уставшим. — Получил свои данные? Теперь ты знаешь, на что похожа боль, которую ты больше не чувствуешь? — Знание — это не чувство, Фрэнки. — Джерард не менял позы, его пальцы были сложены домиком под подбородком. — Я не «понял» боль. Я разложил её по полочкам. Ты сказал «жжение», «пульсация», «спазм». Все твои слова, я внес их в белую книгу моего небытия. Теперь эта боль существует независимо от тебя, и тем-более, от меня. — Независимо? — Фрэнк попытался горько усмехнуться. — Она горит на моей коже! Я чувствую каждую твою чертову линию. Ты просто переложил свою боль на меня. Ты всегда так делаешь, Джи. — Нет, ты, не понял, раньше я делил боль с тобой. А теперь я делегировал ее исполнение вне нас. — А что я получаю? — голос Фрэнка сорвался на крик, от которого сильнее заныли свежие раны. — Право быть расходным материалом? — Ты получаешь смысл, — ответил Джерард, абсолютно нежно. — Раньше ты был просто садистом. Человеком, которому нравится причинять боль. Это банальщина! Теперь же твоя боль — это буква в священном тексте, эй! Ты стал языком, на котором говорит нечто большее. Пустота обрела твой голос, Фрэнки. — Я не хочу быть голосом твоей пустоты! — Фрэнк вытер тыльной стороной ладони кровь из десен, выступившую на губе от того, что он слишком сильно сжимал зубы. — Я хотел... я хотел тебя, тебя всего и все еще хочу сейчас. А не быть твоим экспериментом, учебником, буквой… — Учебником? Ты не понимаешь? — в голосе Джерарда появился холодный, безразличный гнев. — Ты имел меня всего. Ты имел мою плоть, мой страх, мою одержимость. И что ты с этим сделал? Ты превратил это в грязный секс и дешевый театр! Ты был пистолетом, который я сам себе приставил к виску. Теперь я предлагаю тебе стать пером, которым я напишу свою историю. Это повышение, Френки, а не унижение. — Это побег, блять! — крикнул Фрэнк, со всех оставшихся сил. — Ты сбежал! Ты испугался того, что мы делали, и спрятался за этой... этой ширмой из псевдофилософии и химических веществ! Ты называешь себя мертвым, потому что боишься признать, что ты живой, и тебе до безумия больно быть живым! Джерард медленно поднялся с кресла. Он подошел к Фрэнку и встал над ним, глядя сверху вниз. — Да, — тихо согласился он. — Мне больно. И я больше не хочу это чувствовать. Я нашел способ и этот способ — ты. Ты — мой аспирин, Фрэнки. Мое обезболивающее, ты принимаешь мою боль и превращаешь ее в шум. А я... я слушаю этот шум и слышу в нем музыку, и на этот раз самую настоящую и великую. — Я тебя ненавижу, — прошипел Фрэнк, и в его словах уже не было сил, лишь изнеможение. — Нет, Фрэнк, ты ненавидишь то, что я сделал с тобой. Но это и есть ты! Тот, кто может чувствовать боль, тот, кто может ненавидеть. Я оставил тебе все подарки жизни, а себе взял только один дар наблюдения. И я счастлив, впервые по-настоящему счастлив! Он наклонился, и его пальцы коснулись самого глубокого разреза у ключицы Фрэнка. — Это наша симфония, — прошептал Джерард. — И ты будешь играть ее, пока не умрешь. Потому что без тебя она умрет, а я... я не могу позволить своему единственному шедевру умереть. Он выпрямился и отошел к своему креслу, оставив Фрэнка лежать в луже его собственной крови и отчаяния. Диалог был окончен, приговор был вынесен, а единственным правильным ответом на него, могло быть лишь молчание.