Эхо с помехами

Ее дом на холмах представлял собой святилище линий середины века и окон от пола до потолка, из которых открывался вид на город, что придавало ему ощущение покоряемости, а не сокрушительности. Билли что-то приготовила: макароны из банки с соусом, приправленным чесноком и зеленью, бутылка красного вина на столе. Когда она зажигала свечи, у нее по коже пробегала нервная дрожь — не для романтики, а чтобы смягчить остроту своей неприкрытой жизни. Награды в рамках на полках, тексты песен, нацарапанные на стенах. Здесь не спрячешься. Алекс принес упаковку пива и цветы — простые маргаритки, как будто знал, что показуха отпугнет ее. Они ели на диване, скрестив ноги, и обменивались историями: рецепты его бабушки из Чикаго, проделки ее брата во время записи. Смех лился рекой, вино развязывало языки. После этого они переместились на террасу, где огни города мерцали, как далекие огни. Она прислонилась к перилам, ветер трепал ее волосы. - Сегодня я написала новую песню, - сказала она. - Об этом. С нами? Не с нами - с нами, а со страхом перед этим. - Покажешь? Она исполнила а капелла, хриплым голосом, взмывающим в ночь, — лирику о стенах, построенных из шепота, о руках, которые исцеляют, а не причиняют боль. Он смотрел, как зачарованный, со слезами на глазах. Когда она закончила, повисла тяжелая тишина. Затем он встал и заключил ее в объятия. - Билли, - прошептал он, прижавшись лбом к ее лбу. - Я хочу тебя. Хочу уже несколько месяцев. Но только если... Она заставила его замолчать поцелуем, на этот раз более страстным, вливая в него месяцами сдерживаемую боль. Его руки блуждали по ее бедрам — осторожно, ее - смело под его рубашкой, исследуя тепло его кожи. Они ввалились внутрь, сбрасывая одежду, как старую кожу: ее майка валялась на полу, его джинсы были отброшены в сторону. В ее спальне лунный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, отбрасывал полосы на кровать. Он остановился на краю, ища ее глазами. - Мы можем остановиться. В любое время. - Не надо, - выдохнула она, притягивая его к себе. Прикосновение кожи к коже было откровением — его губы на ее шее, нежные, благоговейные; ее ногти впились в его спину, когда она выгнулась дугой. Никакой спешки, никакого сценария. Он покрывал ее поцелуями: изгиб талии, веснушки на плече, шептал Красиво, как мантру. Она направляла его хриплым от желания голосом, и когда он вошел в нее, это было медленно, обдуманно — слияние, которое было похоже на возвращение домой. Наслаждение накатывало волнами, ее вздохи смешивались с его стонами, тела двигались в ритме, который был древнее слов. Она сорвалась первая, вскрикнув, запутавшись пальцами в его волосах; он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее шею, дрожа. После этого они лежали, сплетенные друг с другом, на холодных от пота простынях, спутанных вокруг них. Она провела пальцем по его татуировкам — компас на грудной клетке, север, выведенный чернилами, — и почувствовала, как рушатся последние стены. - Я люблю тебя, - пробормотал он ей в волосы, сам того не желая. Она замерла, затем улыбнулась, уткнувшись ему в грудь. - Да. Я тоже тебя люблю.

***

В наступившей тишине Алекс обнял ее, и сердце его готово было разорваться. Это была не победа, а единение. Он ждал, потому что знал, что если поторопить ее, то это вызовет отголоски тех травм, которые она пережила, — предательство доверия, нарушение границ. Теперь, когда ее дыхание участилось во сне, он поклялся продолжать ждать, что бы ни случилось дальше.