Венец победителя

Он опять сидел у окна. Свет падал ему на волосы — будто солнце наконец нашло повод коснуться чего-то достойного. Розье всегда выбирал место у окна. Конечно. Чтобы все видели, как золотится его грёбаная голова на фоне тумана. Я сидел через два стола, делая вид, что пишу эссе по Трансфигурации. На самом деле — считал, сколько секунд ему нужно, чтобы заметить, что я здесь. Семь. Рекорд. — Что ты уставился, Крауч? — не поднимая головы, бросил он, голос ледяной, с той самой слизеринской заносчивостью, от которой у большинства дрожат руки. У большинства. Только не у меня. — Просто любуюсь. Как же можно не смотреть на живое доказательство того, что нарцисс может ходить? — сказал я. Эван поднял взгляд. Синие глаза. Почти серебро. И презрение, тонкое, как нож. Он молчал, но кончик пера дрогнул, будто хотел ткнуть им в меня. — Рози, — добавил я мягко, растягивая прозвище, — ты снова забыл, что библиотека — не тронный зал. — А ты снова перепутал книги с помойкой, — спокойно ответил он. — От тебя пахнет завистью, Крауч. — От тебя — манией величия. Он встал, тихо, размеренно. Слизеринцы у дальней полки начали притихать, предвкушая зрелище. Мы с Розье были их лучшим развлечением. — Мания величия, — повторил он, подходя ближе. — Интересно. Это когда ты действительно лучше других, или когда тебе просто хочется верить, что ты умнее, чем есть на самом деле? — Это когда кто-то вроде тебя тратит полжизни, доказывая это мне. На секунду — всего секунду — он улыбнулся. Настоящая улыбка. Хищная. И я понял, что мне её не хватало. Чёрт, Крауч, вот зачем ты опять начал. — Увидимся на дуэли клубов, — сказал он тихо. — Надеюсь, на этот раз ты не сгоришь от собственных чар. Он ушёл, оставив за собой запах можжевельника и бумаги. Я выругался. Тихо. И всё равно улыбнулся. Я вышел из библиотеки через пять минут после него — смысла сидеть там дальше не было. Он ушёл, и вся та игра взглядов, та искра, что вела меня, как поводырь, исчезла вместе с его тенью у окна. Впереди — пара уроков, и самое приятное из них сегодня должна была быть дуэль: шанс снова доказать, что я лучше. Хотя, если уж честно, Эван в дуэлях бывал острее меня, но сегодня — моя очередь. Подходя к аудитории по зельям, я уже слышал этот тупой, знакомый смех. Гриффиндорцы — как всегда громкие и шершавые, как стадо, у которого в голове только квиддич, вечеринки и очередной розыгрыш. Мародёры шептались и поджимали губы, словно решая, кого толкнуть первым; Грюм, выглядевший сегодня особенно довольным, махал рукой, как обычно пытаясь казаться значительным. Я прошёл мимо них в коридоре, чувствуя лёгкое раздражение, которое от их присутствия поднималось внутри, как плесень по стене. Слышал отрезанные фразы: — Именно, ты кидаешь, а уж после мы подхватим. Главное, чтобы он остался один. — Ага, нужно его наказать, слишком уж нос задрал этот слизеринский выскочка, — подхватил Грюм, весело осклабившись. Звучало как старая пластинка: глупость, уверенность в своей безнаказанности и желание продемонстрировать силу толпы. Да уж, вечная борьба Гриффиндора и Слизерина. Они всегда полагали, что наши факультеты — это арена для их театра. Но нас, Рейвенкло, они обходят стороной. Для нас существовала только учёба — и в этой вечной гонке у меня было преимущество. Мы не играли в эти игры. И всё же их попытки — раздражали. Я прошёл мимо, держал плечи ровно, шаг уверенный, почти без усилия — так, чтобы любая мелочь казалась преднамеренно неважной. Прохожие отодвигались, кто-то бросил жалкое «эй» в спину, но я даже не повернулся. Дверь в подземную аудиторию по зельям скрипнула, и в воздух ударил знакомый запах — тёплая, слегка кислая смесь трав, гари и влажного камня. Это была усыпляющая смесь, которая для других означала скуку и кашель, а для меня — точность и порядок. Я расправил мантию, проверил расположение пузырьков на поясе, одним взглядом просчитал рецепт, который, по плану, собирался варить на паре. Малейшая ошибка здесь — и весь эксперимент пошёл бы коту под хвост. Но ошибки у меня не случались. Я занял место в рядe, разместил ингредиенты так, как привык — в строгой симметрии. Мои пальцы работали уверенно, всё было рассчитано. И в этом порядке было моё спокойствие. Я слышал, как преподаватель вступал в привычную речь о важности аккуратности, о температуре, о времени — но моя мысль уже была на дуэли. На той точке, где Эван и я пересечёмся снова, где все эти пустые разговоры превратятся в магию, а не в шум. Крики и заговоры в коридоре — пусть остаются коридором. Здесь всё должно было решиться иначе: точностью, расчётом, холодной уверенностью. Я поправил перчатку, и почувствовал, как где-то внутри — то самое, знакомое предвкушение — начало разгораться. Пары подходили к концу, и воздух в аудитории стал густым, насыщенным запахом сваренных зелий и тлеющих трав. Стеклянные колбы поблёскивали в полумраке, пары поднимались, свивались клубами, оставляя на коже ощущение липкости. Кто-то сжёг настойку, кто-то перепутал порядок ингредиентов, и теперь из их котлов ползли серые, тягучие облака — доказательство небрежности. Мой котёл был идеален. Пропорции — точные до миллиграмма. Время — высчитано по ударам сердца. Вязкость раствора — ровная, цвет — прозрачный, будто жидкое серебро. Профессор сдержанно одобрительно кивнул, заглянув в мой котёл, и громко, на всю аудиторию, произнёс: — Пятьдесят баллов Рейвенкло. Крауч, как всегда, безупречно. Я позволил себе короткую, ровную улыбку. Пятьдесят баллов — не рекорд, но приятно. Гриффиндорцы за соседним столом тут же застонали; кто-то пробормотал что-то вроде «всё время выслуживается». Пусть. Это было достаточно, чтобы день стал удачным. Я медленно убрал флакон с образцом, промыл котёл — аккуратно, методично, как всегда — и, сложив вещи, встал. — Крауч, куда это ты так спешишь? — лениво бросил кто-то из шайки. — Проверить, не испарился ли ваш мозг, — ответил я, даже не оборачиваясь. Смех — громкий, поверхностный, неумный — остался за спиной. А впереди был зал дуэльного клуба. И там, среди магического света и напряжённой тишины, меня ждал Розье. Я вышел из подземелий. Коридор встретил прохладой, каменные стены отражали отголоски шагов. С каждой ступенью ожидание становилось ощутимее, пульс чуть ускорялся. Сегодня. Сегодня я его обыграю. Не просто выиграю дуэль — заставлю сорваться. Заставлю отбросить эту ледяную маску. Хочу увидеть, что под ней: гнев, азарт, хоть каплю жизни. В конце концов, Рози слишком давно держится ровно. И мне отчаянно хотелось его выбить из этого. Всех уже несло потоком в коридоре. Смех, азарт, шуршание мантии, шаги — словно Хогвартс сам ожил, предвкушая вечер дуэлей. Воздух дрожал от ожидания. И, конечно, я не удержался. Пока слизеринцы и рейвенкловцы тянулись к залу, я остановился у окна, вытащил палочку и одним лёгким взмахом соткал себе венок — из тёмных роз и тонких, изогнутых шипов. Заклинание вышло идеально: лепестки мерцали в свете факелов, будто были вырезаны из живого бархата, а шипы — острые, аккуратные, почти ювелирные. Я поправил его на голове, глядя на отражение в стекле. Да, так будет лучше. Он это заметит. Жирный, блестящий намёк. Зал дуэльного клуба встретил гулом голосов, магическим шумом, вспышками света — где-то в углу уже тренировались младшие курсы. Каменные стены сияли рунной вязью, под ногами мерцали защитные круги. Я вышел на подиум и встал в центр арены, сложив руки за спиной. Толпа расступалась перед ним — Розье. Он шёл вместе со своими друзьями, всё такой же ровный, выверенный, безэмоциональный. Плечи прямые, подбородок чуть приподнят, шаг точный. Холодная красота, аристократическая до оскомины. Он поднял взгляд. Выше. Заметил. Пауза — доля секунды — и бровь чуть приподнялась. — Что за цирк, Крауч? — голос ровный, как лёд. — Что ты имеешь в виду, Рози? — я невинно улыбнулся, словно ничего особенного не происходило. — Что ты нацепил на себя? — спросил он, и уголок губ чуть дрогнул. Вот он. Огонёк. Едва заметный, но живой. — А что, нравится? — я чуть наклонил голову, венок блеснул в свете чар. — Я тебе его подарю. После того, как выиграю дуэль. Улыбнулся. Настоящая, вызывающая улыбка — с оттенком дерзости, граничащей с флиртом. Толпа ахнула и загудела, кто-то даже засмеялся. Розье не ответил. Только чуть прищурился, и выражение его лица стало опасным — ровным, но с тем самым напряжением, от которого у менее стойких студентов подкашивались колени. Он прошёл вперёд, встал напротив меня. Поклон — чёткий, идеальный, словно танец. Мы выпрямились одновременно. На секунду всё вокруг стихло. Слышно было, как где-то в углу трещит факел. — Expelliarmus! — Protego! Первое столкновение — искры, красная вспышка, отскок чар о купол защиты. Воздух загудел, в нём заплясали линии магии, пульсирующие между нами. — Locomotor Mortis! — Finite! Молниеносно, без паузы. Мы двигались, как зеркала: каждый предугадывал другого, отбивал заклинания, переходил в ответ. Толпа гудела, но я слышал только его дыхание — ровное, контролируемое, раздражающе спокойное. Я хотел выбить из него хоть одну эмоцию. Хоть одну. — Скучаешь, Рози? — бросил я, отбивая очередное заклинание. — Или просто боишься испортить причёску? Он не ответил. Только шаг вперёд, заклинание — острое, как лезвие. Оно срезало край моей мантии, оставив обожжённую кромку. — Ты обещал венок, — тихо сказал он. — Не забудь. — Только если будешь мило просить, — огрызнулся я, и послал в ответ поток света. Искры рассыпались между нами, вспыхивая и гаснув, как дыхание звёзд. Толпа гудела, азарт рос. Никто не уступал. Ни шагу назад, ни тени страха. И именно в тот момент, когда я уже готов был пойти на риск и снять защиту, — зал вдруг заполнил дым. Густой, серый, едкий. Он валил из-под стен, из углов, затмевая всё вокруг. Крики, кашель, кто-то начал отступать. — Прекратить! Все вон из зала! — прорезал шум голос профессора Флинта. Нас разъединило туманом. Я почти не видел его — только силуэт, расплывчатый, словно тень в зеркале. Я услышал, как кто-то рядом сказал: — Это не от заклинания, дым откуда-то из вентиляции! Зал опустел быстро. Люди кашляли, смеялись, кто-то ругался, кто-то спешил наружу. Я тоже вышел. Постоял в коридоре. Подышал чистым воздухом. Но… Дуэль не закончена. Через двадцать минут я вернусь. Пусть никого уже не будет. Но он придёт. Я знал это. — Что за хрень, Барти, что это было? — спросил Регулус, когда я вернулся в коридор, где ещё держался привкус дыма и влажный холод от подземелий. Он подошёл так, будто мог распутать ситуацию взглядом — и обычно мог. — Не знаю, — ответил я, срывая остатки раздражения в голосе. — Похоже, чья-то шутка. Наверное, опять эти гриффиндорские отродья. Они всё испортили, — я пожал плечами, — я хотел в этот раз загнать Розье. Регулус только покачал головой, но в его тоне не было насмешки — скорее предупреждение: — Смотри, не поранись о шипы. Я расхохотался, бросив голову назад так, что венец слегка заскрипел по волосам. Смех получился громким и искренним — отчасти потому, что мысль о том, что я мог бы и правда пораниться, почему-то нравилась. Нравилась до тёмного предвкушения, которое я не собирался признавать вслух. — Я бы с удовольствием о них поранился, — проговорил я, тихо, почти себе. Регулус хмыкнул, будто принял шутку и одновременно решил, что лучше оставить меня наедине с моей дурной затеей. Он отошёл, занялся своими мыслями — мне казалось, он всегда знает, когда лучше молчать. Десять минут прошло в странной смеси раздражения и нетерпения. Я потратил их на поход к умывальникам, чтобы смыть с рук запах старого дыма и задержать дыхание, на поправку мантии и проверку палочки — привычные жесты, которые давали ощущение контроля. Но мысли возвращались к нему. К тому, как он стоял в дыму, силуэт расплывался, но глаза — я помнил глаза — были холодны так, что даже через туман казалось, будто они режут воздух. Когда я вышел из дверей обратно к залу, коридор был почти пуст. Несколько студентов спешили по своим делам, кто-то ещё кашлял. Каменные плиты под ногами глухо отзывались шагами. Свет факелов рисовал тёмные картины на стенах, где следы дыма ещё не успели исчезнуть. Я пошёл к двери, уже слышал всплески магии и чей-то хохот, прорезающий подземный гул. Кто-то был там раньше — и что-то явно шло не по-плану. Я толкнул дверь и замер на миг: шайка этих плебеев и Грюм окружили Эвана. Он отбивался от всех, один против толпы. Слова из коридора вдруг врезались в голову: «главное, чтобы он остался один». Вот они, твари. Дрожь злости прошла по мне холодом. Без раздумий, без лишних слов я вытащил палочку и, не обращая внимания на крики, наколдовал электрические шары — маленькие мерцающие шары, которые не оставляют следов, только боль. Бросил их в сторону Грюма; шар угодил прямо по плечу и ударил его так, что он завизжал и повалился, рассыпаясь на пол. Все обернулись ко мне. — Крауч, какого хрена, — прокричал кто-то из них. — Иди куда шёл! — Поттер, размахивая руками, пытался взять ситуацию под контроль. Но я уже шёл вперёд. Следующий шар полетел в Сириуса; он отбил его неуклюже, и тот рикошетом угодил в Пэддигрю. Теперь кричало уже двое. Плюс электрических шаров в том, что не остается ни следов, ни видимых повреждений — только резкая, чистая боль, яркая и немедленная. Я встал прямо между ними и Эваном, почувствовав, как вокруг нарастает гул и кто-то начинает отступать. — Розье — мой соперник, — сказал я спокойно, давая словам острый край, — и не вашей стае шакалов на него нападать. Эван не выглядел удивлённым, скорее — злым; и всё-таки его щеки слегка порозове́ли от того, как он отбивался. Это было маленькое, почти человеческое пятно жара на его ледяном лице. — Ты ещё пожалеешь, Крауч, — прохрипел Сириус, растягивая слова так, чтобы они звучали угрожающе, — и они начали поднимать упавших дружков и замедленно пятиться прочь. Когда последний из них выскользнул в коридор, я повернулся к Эвану и заметил тонкую струйку крови на уголке его губ — то ли он прикусил, то ли неудачный прием его задел. Кровь стекала по подбородку и капала на камень. — Что ты хотел этим доказать, Крауч? — спросил он тихо, ровно, но сейчас в голосе слышалась стружка злости. Я пожал плечами, делая вид, что всё это — пустяк. — Я хотел сам с тобой сражаться, — сказал я, глядя прямо в его глаза, — а теперь это невозможно из-за них. Но я всё ещё жду благодарностей за спасение. Подойдя к нему впритык, я почувствовал его дыхание — частое, ровное, как и моё в этот момент. Он был зол. Очень зол. Наконец он показал не маску, а огонь — тот самый, горячий и настоящий, который можно разглядеть в самых редких людях. И это задело меня больше любых слов. Он посмотрел мне прямо в глаза — так, будто хотел прожечь изнутри. В его взгляде было всё: злость, обида, вызов. И вдруг, не отводя взгляда, он медленно, демонстративно слизал кровь со своих губ. Я проследил за этим жестом, не в силах оторваться. Я ожидал, что он кинется на меня, ударит, заорет — всё что угодно, только не это. Но он просто стоял, вытирая рот тыльной стороной ладони, а потом вдруг плюнул. Прямо в лицо. Горячая, металлическая, чуть солоноватая слюна с кровью попала мне на губы. Я резко вдохнул — звук вышел рваным, почти как всхлип, или… как что-то похуже. Внизу живота резануло, будто током ударило. Возбуждение вспыхнуло мгновенно, нелепо, стыдно — и от этого стало только хуже. Я ощутил, как пульсирует кровь в висках, в паху, в пальцах. Он смотрел на меня ещё секунду — спокойно, даже с каким-то презрительным интересом. Потом протянул руку, снял с моей головы венок из роз — и ушёл. Просто развернулся и ушёл, будто ничего не случилось. Я остался стоять, не веря, что это вообще произошло. Капли крови и слюны стекали по щеке, и я машинально слизал их с губ. На языке остался вкус железа. Меня бросило в жар. Чёртов Эван Розье. Чёртов, красивый, доводящий до безумия ублюдок. Я медленно провёл пальцами по лицу, по щеке, где осталась влажная дорожка. На подушечках — красные следы, чуть липкие. Смотрел на них и не мог понять, почему мне хочется не вытереть, а наоборот — стереть кожу до крови, чтобы не забыть это ощущение. В груди всё билось, как пойманная птица. Чёрт, да он плюнул мне в лицо, а я стою, дрожу, как после поцелуя. Я выругался тихо, беззвучно. Потом громче. Бесполезно. Шагнул к зеркалу — в нём отражался кто-то другой. Щёки горят, глаза потемнели, губы всё ещё влажные. Я провёл языком по нижней — и снова этот металлический привкус. Сердце сорвалось с ритма. Я прижал ладонь к поясу, потому что внизу живота всё пульсировало, будто внутри растёт пожар. Я не мог поверить, что тело вообще способно вот так — от злости, от унижения, от его взгляда. И всё равно… хотел. Я сел прямо на пол, спиной к стене, сжимая волосы. Перед глазами — он. Этот взгляд, как лезвие. Эти губы, из-под которых медленно стекала кровь. Этот чёртов венок в его руках. — Эван… — сорвалось шёпотом. Тихо, почти нежно. И от этого стало ещё отвратительнее.