Венец победителя

— Эван, что вчера произошло? Я усмехнулся, глядя на своё отражение. Зеркало отражало идеальную картину: светлые волосы, аккуратно уложенные, чёрная мантия с чуть приподнятым воротом — и венок из роз, лежащий на голове с безупречной симметрией. Я провёл пальцами по шипам, один уколол кожу, оставив тонкую красную царапину. Прекрасно. Красота должна жалить. Венок был восхитительный — может же Крауч, оказывается, делать что-то красивое. — А что было? — лениво ответил я, не отводя взгляда от зеркала. — Что ты с ним сделал, Эван? Как ты его довёл? Он ходит со вчерашнего дня как бешеный пёс, — Регулус стоял в дверях, облокотившись на косяк, как будто случайно, но я видел: наблюдает внимательно. Я пожал плечами, притворно равнодушно. — Крауч всегда такой, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал устало, почти безразлично. Регулус хмыкнул, не поверил. Он знал меня слишком хорошо. Я уклонился от ответа, потому что если сказать правду — он не одобрит. Я и сам не до конца понимаю, что тогда на меня нашло. Но стоит вспомнить его лицо — растерянное, злое, перекошенное от гордости и унижения, — и у меня по спине пробегает приятный ток. Да. Это было великолепно. Вчера я вышел победителем. И этот венец — доказательство. Можно было оставить его где-нибудь в комнате, спрятать, но нет. Пусть видит. Пусть помнит. Пусть каждый раз, глядя на меня, вспоминает, что проиграл. — Ты так и собираешься идти на завтрак? — спросил Регулус, кивнув на венок. — Ну да, — я повернулся к нему, скользнув взглядом по своему отражению. — А что, мне не идёт? По-моему, очень красиво. Регулус закатил глаза, сдерживая усмешку. — Идёт, конечно, — протянул он, — но по-моему, ты просто хочешь ещё сильнее его разозлить. Я невинно развёл руками. — Крауч тут совершенно ни при чём, — сказал я, словно искренне удивлённый его подозрениями. — Я ведь Розье. Кому, как не мне, носить розы? Он покачал головой, но уголки губ дрогнули. — Конечно, Рози, — сказал он, и в голосе прозвучала тихая насмешка. Рози. Я почувствовал, как внутри всё обожгло — короткий, едкий укол раздражения. Это его слово. Так Крауч меня называет. Регулус, конечно, знал. И специально напомнил. Я отвернулся к зеркалу, чтобы он не видел моей реакции. Провёл рукой по венку, поправил его, чтобы лёг идеально ровно. — Плевать, — сказал я тихо, глядя на своё отражение. — Пусть зовёт, как хочет. Главное, что смотрит. Пока я шёл по коридору к столовой, чувствовал, как взгляды прилипают ко мне. Сначала по одному, потом всё больше — будто цепочка из зеркал отражала их удивление. Я не спешил. Плавная походка, чуть поднятый подбородок, венок на голове — корона из роз, ароматная и дерзкая. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Когда я вошёл в столовую, там мгновенно стало тише. Гриффиндорцы вылупились на меня так, будто я вошёл без одежды. Забавно. Наверное, у них в головах до сих пор крутится вчерашнее зрелище — как Барти помог мне, хотя все в Хогвортсе знают о нашей вражде. И теперь его венок на мне. Наверное, их скудные умы пытаются вычислить: что между нами произошло? Грюм — это вообще отдельная песня. После того как я отшил его на вечеринке в Хогсмиде, он будто с ума сошёл. С тех пор только и делает, что пялится, то натравит своих дружков, то шепчется за моей спиной. Когда я проходил мимо, он уткнулся в тарелку, но я не удержался — медленно, демонстративно, ухмыльнулся ему. Видно, руки у него всё ещё дрожат — видимо, воспоминания о вчерашнем, когда Барти метнул свой электрический шар, ещё свежи. Неудачники. Все до одного. Я прошёл между столами, чувствуя, как шёпот разрастается за спиной, и сел на своё место за столом Слизерина. — А тебе идёт, Эван, — лениво протянул Нотт, наш староста. Сидел, как обычно, с видом царя мира, пальцы сложены лодочкой, взгляд оценивающий. — Благодарю, — отозвался я спокойно, чуть склонив голову в его сторону. Следующий взгляд — туда, где я знал, кто будет. И, конечно, он уже смотрел. Барти. Его глаза встретились с моими мгновенно, как будто он ждал этого. Взгляд — прямой, яростный, в нём всё кипит. Регулус был прав: как бешеный пёс. Челюсть сжата, пальцы на краю стола дрожат. Я не отвёл взгляда. Медленно, почти лениво, позволил себе одну маленькую улыбку — краешком губ. Он сжал губы сильнее. Щёки будто вспыхнули, а взгляд стал ещё жёстче. Он злился. Горел. А я чувствовал, как что-то внутри откликается — горячей волной поднимается из груди к горлу. Это чувство… Оно затягивает. Как наркотик. Я не мог оторваться. Мне хотелось смотреть, пока он не сорвётся. Пока не бросится. Пусть сделает хоть что-то. Но пока он просто сидел, сжав кулаки под столом, и я видел, как костяшки побелели. Я облокотился на спинку скамьи, небрежно взял бокал с соком, отпил, не отводя взгляда. Лёгкий, почти насмешливый жест. Да, Крауч. Смотри. Запоминай. Он резко встал. Стул с визгом отъехал назад, и несколько человек обернулись. Барти не сказал ни слова, просто прошёл мимо стола, едва не задев меня плечом. Я уловил запах — металл, гроза и чуть-чуть гари, как от недавно выпущенного заклинания. Он не взглянул, но всё в его движении было жёстко, натянуто, будто он держит себя из последних сил. Я проводил его взглядом, чувствуя, как в груди что-то хищно скребётся, требуя: догоняй. Я спешил в аудиторию по ЗОТИ в надежде, что он будет один. Барти всегда приходил раньше всех, и мне хотелось поймать его в «тихой ловушке». Заглянув внутрь, я понял, что пока никого нет. Ладно, значит, он скоро появится. Я начал входить, но внезапно что-то схватило меня сзади, а затем резко толкнуло к столу. — Блядь, какого… — вырвалось у меня, но голос был больше удивлением, чем страхом. Он стоял прямо передо мной, глаза — огонь. — Меня искал, а, Рози? — прохрипел он, и в его голосе ощущалась энергия, такая плотная, что я почувствовал, как воздух вокруг накалился. Я прислонился к столу, пытаясь держаться спокойно: — Крауч, чтобы ты не возомнил о себе, это неправда. Ты мне не интересен. Слова шли скучающе, как будто я отшучивался, но сердце бешено колотилось. Он сделал шаг ближе, и от него исходила такая волна напряжения, что я начал сдавать, чуть дрожа. — Ну, судя по твоему сегодняшнему маскараду, то очень даже интересен, — проговорил он, и я почувствовал тепло его дыхания на коже, лёгкое прикосновение пальцев, когда он чуть коснулся моих плеч. Я откинулся на стол, чуть сдаваясь под его давлением: — Это просто моя победа, я заслужил это. И венок — доказательство. Ничего личного. Он поставил обе руки на стол с двух сторон от меня, словно закрывая путь назад. Я ощутил, как его пальцы дрожат, как напряжение течёт по его телу, почти физически. — Рози, не играй с огнём, а то обожжешься, — сказал он мне на ухо. Я замер. Его прикосновение к краю моего уха, тепло дыхания, шёпот — всё это заставило меня потерять дар речи. Сердце колотилось так громко, что я боялся, что он услышит. И тут аудитория начала заполняться студентами. Глаза всех обратились к нам одновременно. Шепот и удивление пронеслись по комнате. Барти неспеша убрал руки со стола, и я почувствовал облегчение — но краткое. Он наклонился, взял венок с моей головы и — слегка ухмыльнувшись — одел его себе. Студенты в аудитории смотрели на нас с открытым изумлением. Я ощущал их взгляды, но моё внимание было только на нём. Он стоял у своего стола, лениво перекидывая перо между пальцами, а венок — мой, вырванный, заслуженный — красовался теперь на его голове. Как издёвка. — Эй, Крауч, ты теперь, что, участвуешь в фестивале цветов? — насмешливо бросил кто-то из Рейвенкло, пока рассаживались. — Или это новый способ подразнить за Эвана? По аудитории пробежал смешок. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, но Барти даже не моргнул. Он поднял глаза на шутника и лениво, почти с ленивой сладостью, сказал: — Не завидуй. — Он бросил на меня взгляд, быстрый, скользящий, с той же усмешкой, что и раньше. — У нас с Розье… своя традиция. Особая. Смех стал громче. Кто-то за соседней партой хихикнул: — «Особая традиция», ну конечно… Я сжал кулаки под столом. Ненавижу. Ненавижу, когда он это делает — как будто тянет за невидимую нитку, а я всё равно дёргаюсь. — Правда, Рози? — Барти произнёс моё имя мягко, почти ласково, но с тем самым подтекстом, от которого у меня внутри всё сжалось. — Ты ведь не обиделся? Я поднял глаза. Его взгляд — как поединок, как вызов. — С чего бы мне обижаться, Крауч, — сказал я ровно, хотя голос чуть дрогнул. — Если кому-то нравится носить цветы, я же не осуждаю. На миг в его глазах мелькнуло что-то — опасная искра, смесь раздражения и веселья. Он кивнул медленно, словно соглашаясь. — Вот и отлично, — протянул он. — Я ведь говорил, что у тебя характер… гибкий. В аудитории снова раздались смешки. Преподаватель всё ещё не вошёл, и Барти явно наслаждался минутой славы. А я просто молчал, чувствуя, как с каждой секундой жар поднимается выше, и не только от злости. Я пытался сосредоточиться на пергаменте, но буквы перед глазами расплывались. Слова Барти всё ещё звенели в голове, будто он произнёс их прямо мне в ухо, слишком близко. «Гибкий». Он знал, как именно это прозвучит. Он всегда знает. А он… Он сидел в нескольких шагах от меня, как ни в чём не бывало. Легко откинулся на спинку стула, чуть подвинул венок, чтобы тот не мешал, и лениво рассматривал зал. Иногда его взгляд скользил по мне — мимолётно, почти невинно, но я чувствовал его, как ожог. — Рози, ты записываешь? — спросил он вдруг, ровным голосом, но с тем же едва заметным подтекстом, который, кажется, понимали только мы двое. — А то я могу продиктовать. — Обойдусь, — выдавил я. — Ну, если вдруг что забудешь, — он улыбнулся, — я ведь всегда рядом. Смех снова пробежал по аудитории. Он специально это делал. Чёрт, специально. Я смотрел на него и чувствовал, как раздражение ползёт под кожу. Всё это — его двусмысленные фразы, взгляды, ленивые усмешки — было рассчитано, чтобы вывести меня из равновесия. И, чёрт возьми, у него получалось. Я склонился чуть вперёд, голос тихий, но так, чтобы он услышал: — Хочешь, напомню, чем вчера всё закончилось? Барти поднял взгляд. — А ты, значит, любишь вспоминать? — в его голосе слышался тот же хищный тон, что и в дуэльном зале. — Особенно такие… моменты. — Моменты? — я хмыкнул. — Не называй мой плевок в лицо «моментом». Он чуть улыбнулся — уголком губ, медленно, как будто смакуя. — Ну, кому как. У кого-то это — оскорбление, у кого-то — приглашение. Кровь мгновенно бросилась мне в лицо. — Что ты несёшь?.. Он склонил голову чуть вбок, взгляд всё такой же спокойный, почти ласковый, но в нём сквозил вызов: — Ты же сам начал говорить о том, что ты сделал ртом. Думал, я забуду? Несколько студентов с первых парт обернулись, засмеялись, не до конца понимая, о чём речь, но им было достаточно тона. Я почувствовал, как внутри всё сжимается — от ярости. — Ты извращенец, Крауч, — выдохнул я, тихо, сквозь зубы. — Может быть, — ответил он с тем самым спокойствием, от которого хотелось швырнуть в него чернильницей. Он снова откинулся на спинку стула, делая вид, будто разговор окончен. А я остался с тем же бешеным сердцем, сжимая перо так, что оно чуть не треснуло между пальцев. Он перевернул ситуацию в одну секунду. Снова. И я ненавидел себя за то, что где-то глубоко внутри — мне это действительно нравилось. Мне казалось, я злюсь. Но злость была слишком горячей, слишком похожей на что-то другое. Он выворачивает всё, к чему прикасается, делает грязным даже простое слово — и я всё равно ведусь, снова и снова. Как будто ищу повод, чтобы он посмотрел на меня так. Так, будто я — его следующая победа. И, может быть, это и есть самое страшное. Не то, что он играет со мной. А то, что я ведусь на это.